Первый голос.Субтитры сделал DimaTorzok
Второй голос.Женя, я у меня очень интересный вопрос. Вы говорите, когда работать?
Первый голос.Вот меня спросили, какой у меня самый счастливый период в моей жизни. Я отвечаю, что самая жизнь сложилась очень ударственно, потому что она была трудной, и я эти трудности смог преодолеть. Я думаю, это самая большая удача и это ее суть. Меня никогда не воспринимали легко с тех пор, как я начал заниматься литературой. Почему-то я сначала всех раздражал, но потом постепенно привыкали. Вот когда я начал писать, например, на своей сети музыку, Мне все говорили, как ли не стыдно, с гитарой, уже не молодой человек, с гитарой выходишь, да.
Ну, я продолжал выходить с гитарой. Потом перестал писать песню, стал писать прозу. Мне стали говорить, слушай, ну конечно проза у тебя неплохая, но песня у тебя замечательная, ну что тебе писать прозу? Я думаю, ничего, привыкнуть к этому тоже. Вот после таких облегченных осмотров, мне кажется, что что-то такое там испортилось, да? Да. Чтобы не удержал вас понос. Очень я хочу сказать, что моя жизнь сложилась удачно. Мало того, что я остался живой.
Мне эти деньги платят за то, что я делаю. Я очень люблю то, что я делаю и за это получаю деньги. Это большая удача. Потому что есть люди, которые делают любимое дело, а за это денег не получают. Так что мне в этом смысле повезло. Я не могу жаловаться на целую судьбу. Потом, вот еще вам один показатель. Разве я могу сказать всем не счастлив? Вот в вашей этой небольшой комнате собралось человек 40, наверное. И вы все с интересом приготовились меня слушать.
Значит, вы что-то обо мне знаете, что-то слышали обо мне, и я вам интересен пока что. Да. И это тоже большинство. Хотя должен вам сказать, что я никогда, когда я писал и пишу, я никогда не пишу для своего читателя. И никогда не пишу потому что так надо. Ну, когда мой рассказ интересен, и он интересен окружающим – это большое счастье, происходит, очевидно, рождение судьбы. Если мой рассказ неинтересен, и окружающим он неинтересен, то тогда рождения почти не удастся.
Вот это передавание удачи-неудачи, наверное, и есть в нашей жизни, и в литературе, и вообще в нашей жизни. Ну, вот такое, представляете ли вы. А если вы имеете контекстную еду, какой-то там... Ну, наверное, было несколько моментов очень счастливых, когда, например, я первый раз повел автомобиль. Это удачно, да. Нет, в первый раз неудачно. Не важно. Пойдем. В первый же раз неудачно было. Я разбил себе машину. Но я ехал. Было замечательно, когда я первый раз попал за границу. То есть я увидел другой мир, о котором раньше только читал. Это тоже очень интересно. Влюблялся. Ну, так и было. Много было хорошего.
Так, вот такие силы происходят.
Второй голос.А есть какие-то исходные?
Первый голос.Есть. Вождение и охрана. Но в разные времена было разное. Вот я, например, любил вырывать корни маленьких кустиков и обнаруживать в них какое-то сходство с живой природой. Потом частично касался ножницами, ножом. Получались фигурки. То есть не то, что я их лепил сам и делал, А я находил то, что создает природа. У меня получилась большая коллекция. Потом я стал дарить своим друзьям. У меня осталось несколько штук, но потом это увлечение прошло.
Потом я решил одновременно рисовать. Но так как я рисовать не умею, если я берусь рисовать человека, то у меня получается, значит, кружок, палочка, еще палочка. Но краски я очень люблю. Я брал краски просто разные, смешиваю, и получалась такая гамма какая-то тёплая. Глазам было очень приятно. Я долго этим занимался. Ну вот. Такие мелкие увлечения у меня были. А в основном мне нравится, мне очень интересно читать физическое. Я имею в виду не фильмы, которые пишут сегодня, а исторически хорошо говорят об Иббосе, о людях. Это замечательная занятие.
Второй голос.Но это правильно для исторических комментантов?
Первый голос.Нет, не то, это нет. Нет, нет, вообще, вообще, я много читаю эти фильмы, потому у меня создалась пристрастие к стилю историческому. Вырабатывался этот фильм. Должен вам сказать, я написал три романа исторических, сейчас пишу четвёрку, но я никогда в жизни не был в архиве. Я даже не знаю, что это такое. Я этим боюсь. Я не знаю, как нужно выписать книгу в архиве или там рукопись. Я не знаю. Но мне очень повезло, потому что у меня есть много друзей, библиотеки, и они мне выписывают то, что мне нужно.
Потом я покупаю всякие вещи, которые меня интересуют. У меня есть своя неплохая библиотека, исторический список. Ну вот. А потом, так как я не в чистой виде исторический писатель, а в основном я пишу о себе на историческом материале, поэтому для меня не очень важно, в общем, буквально знание истории.
Второй голос.Пожалуйста. Да не прожила, живу, как правило.
Первый голос.Да, конечно, вы имеете в виду мрачные чувства, да? Конечно, я думаю, да. Я думаю, что главная ценность в человеке всегда во всякие времена это умение строить свое благополучие не за счет благополучия другого. Вы поняли, да?
Второй голос.Это нужно войне? Вам противная тема?
Первый голос.Она противная тема, конечно, да. Тем более сейчас, понимаете, в теме эти разговоры. Ну, поэтому не о войне, а об антивойне, да?
Второй голос.Да, конечно. Ну, это чисто, конечно, ну, может быть, что-то немножко, а могло быть, что-то сразу плохо.
Первый голос.Какая, вы имеете в виду, инфопазия? Инфопазия, да.
Второй голос.А вообще не утерпелись война в то время, как вы разжились?
Первый голос.Ну, что я могу сказать? Я могу сказать, что это лишь текстильность. Мне было 17 лет. У меня были тонкие кривые ноги, длинная шея, я был веселый, плохо знающий жизнь человек, хотя я уже с тому времени попробовал кое-что, потому что мои родители были арестованы, я был сыном врагов народа, в общем, это был мелкий сладкий человек. Ну, а когда началась война, я пошел к добровольцам, потому что я так воспитывал себя, и потом на нас напали, надо было зафиксировать свою страну, и я пошел.
Это, конечно, будет очень смешно, я еще об этом не пишу, я еще ничем не понимал. Очень смешно. Потому что я представьте себе, я не был семинарщик, я играл в войну, я еще, по-настоящему, не представлял, что это такое. И вот я помню, мы ехали в Эфилонию, и нам впервые дали карабины. Все солдаты, которые были старше меня, они в вагонах спали, а я спать не мог, потому что у меня был карабин в руках. И я должен был как-то... Я должен был делать какие-то родины. И когда поезд останавливался ночью, я выходил из вагона и ходил вдоль поезда как в салон.
Хотя мне говорили, что ты делаешь? Иди спать ложись. Нет, делаю я. И ходил как в салон. И я играл так. Играл, играл. Потом попал на фронт. Вот ничего страшного не было. Где-то там кто-то стреляет, какие-то ракеты летят. И первый страх у меня был тогда, когда все мы, такие же молодые, как я, встали вокруг нашего командира, и он такой же молодой, как мы, и никто на фронте никогда не был. Мы все стоим вокруг него, там идет стрельба, ветер, где немцы мы не знаем, где наши мы не знаем, стоим как теляты вот так вот.
А он, чтобы тебя немножко подбодрить, он тоже молодой, он мне говорит, вы сейчас пойдете в разведку. Мне было. Я был здесь, и встану чуть-чуть и падаю в обморок от страха. Но поворачиваюсь и иду. Куда иду, не знаю. Иду. Потом слышу «Обратно, верни язык!» И я возвращаюсь обратно, а они смеются, зря-то шутили. Очень испугающе. А потом однажды еще до фронта нам всех раздали гранаты. Знаете гранаты, да? И командир объясняет, смотрите, вот граната, она не опасна сама, вот это маленький запал, он отдельно лежит.
Когда вы хотите гранату взорвать, вы запал сюда вкладываете и потом бросаете гранату. Понятно. Так, теперь повесите гранату на пояс, запал рядом, повесили. Все ложитесь спать. Мы все боимся стрельбы. Боимся ужасно. И медленно идем своим койком. Медленно ловимся. Режим боимся свернуться. Каждый спрашивает тихо. Слушай, а как ты думаешь, если вовсе не я свернусь, она взорвется? Не знаю. Никто не спит. Всю ночь не спали. Ну очень много было таких. Дети же были, дети.
Я сейчас смотрю на семнадцатилетних, ну смешно. Неужели я мог таким, а я, с карабином в руках, я стрелял, куда-то бежал, что-то делал, каких-то героических поступков делал, то, что полагаю, то, что было, в конце концов, и расставлено от такого героя из какого-то романа. Я понимаю, что у него не был герой, его разрушали. Я вам скажу, Арбат вообще, как и во дворе, если вы туда будете проходить заглядывать, там растут деревья, грязный двор такой, как домик двух столбиков.
Вот мы купили маленький корабль, мы сняли этот корабль и поплыли. Я написал эту письмо, потом показал в деле Ахмадулина, у нее сразу сработала профессиональная работа. Она говорит, слушай, на, это тогда и ждать? Я подумал, действительно, что надо ее ждать. Да, и каждое письмо сделал главой. Нашлись добрые люди, отдали издательство, вышли книжечки маленькие. И потом начали меня ругать. Но ругали, правда, эти же все, потому что там был один персонаж, которого звали Корут.
А если обратно искать, то узнаете, дурак. Этот Корут занимался тем, что заставлял всех делать одно и то же.
Второй голос.Это прекрасная конференция.
Первый голос.Ну, прекрасная конференция, конечно. Мы же не знаем, что дальше будет. Я закончил на прекрасном месте просто.
Второй голос.Ну, да, может быть, и не прекрасно. Ну, это, вот именно так у меня всё заболело теперь. Ну, сейчас у вас политика трудная, это главное, у меня всё это трудно.
Первый голос.Я не пишу, я не получаю. То есть я профессионал. Я могу писать в день пять тысяч рублей, за сколько. Но когда я... Ну, потребность есть внутренняя, значит, наверное, проснётся. Может быть. Я очень хочу. Когда у меня нет психов, я пью. Я плохо знал всю жизнь человека, хотя я уже с тому времени попробовал кое-что, потому что мои родители были аристонами, я был сыном врагов народа. В общем, это было не очень сладко-то. Ну, а когда началась война, я пошел к добровольцам, потому что я так воспитывался, и потом на нас напали, надо было защищать свою страну. И я пошел.
Это было, конечно, очень смешно, я еще об этом не пишу, я еще не всем это дал. Очень смешно, потому что, вы представьте себе, я же не был финансист, я выбирал войну, я еще, по-настоящему, не представлял, что это такое. И вот я помню, мы ехали в эфирозе, и нам впервые дали карабины. Все солдаты, которые были старше меня, они в вагонах спали. А я спать не мог, потому что у меня был карабин в руках. И я должен был как-то, я что-то должен был делать этим карабином.
И когда поезд останавливался ночью, я выходил из вагона и ходил вдоль поезда, как в салоне. Хотя мне говорили, что ты делаешь, иди спать ложись. Нет, говорю я. И ходил, как в салоне. И я играл. Играл, играл. Потом попал на кровь. Вот ничего страшного не было. Где-то там кто-то стреляет, какие-то ракеты летят. И первым страхом у меня был тогда, когда все мы, такие же молодые, как я, встали вокруг нашего командира, и он такой же молодой, как мы, и никто на фронте никогда не был, мы все стоим вокруг него, там идет стрельба, ветер, где немцы мы не знаем, где наши мы не знаем, стоим, как теляты вот так вот.
А он, чтобы себя немножко подбодрить, он тоже молодой, он мне говорит, вы сейчас поедете в разведку. Я говорю, есть. И сам чуть-чуть упаду и в обморок отправлюсь. Но поворачиваюсь и иду. Куда я иду, не знаю. Иду. Потом слышу, обратно, вернись. И я возвращаюсь обратно, а они смеются. А потом однажды, еще до фронта, нам всех раздали гранаты. Знаете гранаты, да? Командир объясняет. Смотрите, вот граната. Она не опасна сама. Вот это маленький запал. Он отдельно лежит.
Когда вы хотите гранату взорвать, вы запал туда вкладываете и потом бросаете гранату. Понятно. Так, теперь повесите гранату на пояс, запал рядом, повесили. Теперь ложитесь спать. Мы все боимся свернуться. Боимся, ужасно. И медленно идем к своим койкам. Медленно ложимся. Режим боимся свернуться. Каждый спрашивает тихо. Слушай, а как ты думаешь, если во сне я освоюсь, она взорвется? Не знаю. Никто не спит. Всю ночь не спал. Ну очень много было таких. Дети ж были. Дети.
Я смотрю, у меня 17 лет, и мне сказали, ну смешно. Неужели я мог таким, а я с карабином в руках, я стрелял, куда-то бежал, что-то делал. Да. Конечно, никаких героических поступков не было. Но, честно, делал то, что полагал.
Второй голос.Я понимаю, почему ругали эту книгу.
Первый голос.Потому что этот герой не был героем. Он был анти-герой. Он не был в стиле... Ругали, ругали. Проблемы работы. Ну вот видите, я написал статью, которую все боятся печатать, потому что Арбат разрушается, не только улица Арбат, но и весь район этот. Его разрушают со страшной силой. Я написал статью, но никто не хочет печатать. Вот теперь, может быть, газета «Советская культура» напечатает, может быть. Никто не хочет печатать, потому что там разрушают, а потом строят здания всяких очень высоких учреждений.
И все боятся себя. Так что что же я могу сделать с Арбатом? Потом я вам скажу, Арбат вообще как идея хорош сам по себе, но улица, мою жизнь, это была плохая улица. Потому что это было правительство, по ним ездил Сталин всегда, бандит этот. И поэтому там все время торчали коптюны. Знаете, все в хорошем. Но в детстве мы этого не понимали, для нас это была Родина.
Второй голос.А где Арбат?
Первый голос.А в дом 43 вы знаете на Арбате?
Второй голос.Арбат и Лиза.
Первый голос.Да, на самой улице Арбат, да. Там, где сослыщная внизу и кондактор-магазин. Вот в этом доме, да. И во дворе, если вы туда будете проходить заглядывать, там растут деревья, грязный двор такой, как был такой, ясно, страшный. Но там растут деревья. Вот кроме двух толстых старых деревьев, все остальные посадил я и мои товарищи детские. Ну вот, пожалуйста. Моё детство? Да вряд ли это интересно. Что-то мне так трудно, что я даже... Знаете, если бы это было интересно, я бы, наверное, не писал бы об этом.
У меня были тяжелые лекции, даже до 12 лет все было хорошо, но потом, когда я лишился родителей, все пошло очень плохо, и я даже не хочу здесь жить. Вот трое-трое-трое лет я растил. Это после я прижил ребенка. Вот такая вот история. А это я жил в Ялте, писательском доме. И писать своему сыну маленькому, Титма, он только научился читать. Я писал печатными буквами сказки. Каждый день. И вот сегодня я живу на берегу моря. Из моря выходит там такое чудовище. Но это доброе чудовище. Зовут его Горький.
А потом со мной живет очень добрая змея. И мы летаем, путешествуем. Потом продолжаем в следующем сезоне. Вот мы купили маленький корабль. Я рисую все, звеню, кораблик. Значит, мы свели этот кораблик и поплыли. И с нами происходили разные приключения. Я написал эту письмо, потом показал в деле Ахмадулина. У нее сразу сработала профессиональная... Она говорит, слушай, ну это надо взять. Я подумал, действительно, надо взять.
И каждое письмо сделал главой. Нашлись добрые люди. Отдали издательство. И вышли к министерству. Потом начали меня ругать. Но ругали, правда, это за что? Потому что там был один персонаж, которого звали Корут. А если обратно искать, то уже это дурак. Этот корот занимался тем, что заставлял всех делать одно и то же.
Второй голос.Понимаешь?
Первый голос.Ну, прекрасные все там женщины, конечно. Может, и женщин дальше было. Я закончил на прекрасном месте просто.
Второй голос.Ну, да, может, и не прекрасно. Вот, вот, вот. Вот именно сейчас у нас всё в дальнейшем происходит. Вот, вот, вот.
Первый голос.То есть я профессионал, я могу писать в день пять стихотворений, хватит, за все это. Но когда я, ну, потребность есть внутренняя, значит, наверное, проснется, может быть. Я очень хочу, потому что у меня стихов нету. Я надеюсь, что проснется. Понимаете, раньше как-то было очень неспорно. У меня было стихотворение, потом я брал гитару, И хотя и не мы, особенно, играем на гитаре, но все-таки я сейчас подбирал какую-то мелодию и получал стихию.
И теперь я беру гитару, но таких мелодий не появляется. Ну, это уже не работа, это так. Но меня с тобой не собирают спрашивать, которые меня знают хорошо. Ну что, может, дальше у тебя стихи стоят? А потом будут вопросы еще. Ну хорошо, вот такое стихотворение, называется оно Но стихи об оловянном солдатике моего сына. Земля гудит под соловьями, Под майским нежицу дождем. И лишь солдатик оловянный На вечный подвиг отужен. Его, наверное, грустный мастер Скусил по свету не взгляда.
Спроси солдатика, ты счастлив? И он пришел. И с ними праздничек и будем, В неустроенном шествии веков. Бьются люди, плачут люди, А он, что в детстве их дорогой, Он ждет упрямо и пристрастно, Когда махинутся с круга. Спроси его, тебе не страшно? И он пришельцем Живет в солдате калаянной, Приключником больших разлук. И автоматик окаянный, боишься выпустить из рук, Живёт в госпитале свой невольно сигнал к рожению корока. Проси его, тебе не бойся, и он присоединится к тебе.
Такой сигнал. Давайте дверь закроем, а то получается сложняк. Если я заболею, то никому не будет спросить. Так, ну что, там ничего интересного? Наверное.
Второй голос.Писатель сегодняшнего дня.
Первый голос.Даже свою повесть о автобиографической войне я написал через 20 лет после этих событий. Это уже стал еще один такой фильм. Видимо, это такого свойства моего характера. Чем дальше это время, чем оно стабильнее становится, тем мне легче осмыслить его и понять. Я этого не могу писать о сегодняшнем дне. Не получается. И вряд ли это нужно, потому что много писателей, которые пишут эту мистику. Я говорю, не все, вот их мои герои, все из трава, камин, все. Им неинтересно.
Я в основном делюсь какими-то сюжетами историческими. Я нахожусь в таких любопытных историях, документах. А потом в этом получается. Вот я вам, кстати, расскажу сейчас двух словах. Очень интересный материал, который я нашел в архиве. Значит, представьте себе, конец 18-го века. Молодой австрийский историк и естественных наук, который жил в городе Линдзе, Россия, под впечатлением патриотических речей, или женщин, или военных оркестров, одел на себя лейтенантский мундир и со сущей армией пошел и завоевал Италию.
И все было очень хорошо. Он жил в Италии на виноградниках. И, наверное, как завоевателем себе кто-нибудь там позволял. Наверное. Но в один прекрасный день армия молодого Бонапарта ворвалась в Ломбардию и выгнала от сущей. И его тоже. Он так испугался, что подумал, что это мстят ему лично. Это за ним пришли. Он убежал в Австрию, снял военный манавир, пошел к нему в школу и успел ему успокоиться, как узнал, что войска Бонапарта стоят на границе Австрии.
Когда он понял уже твердо, что это идут за ним. В то время афинские войска и русские войска вместе пытались воевать с Наполеоном, но ничего не получалось. И русские войска, и афинские отступали, бежали. И легкий этот бедный лейтенант покидал своих солдат, и один русский генерал, который тоже отступал, его немножко пригрел, накормил его кашей, да стал его успокаивать. И вот лейтенант сказал, знаете, что я историк, я хорошо знаю. Когда-то я ходил по чужим странам, чужим огородам, и за это теперь мне возмездие. Это будет за мной, не за вами. Вот если я сейчас исчезну, то за вами французы не пойдут.
И ночью он пропал куда-то. И французы остановились. Русские офицеры долго смеялись, вспоминая этого несчастного офицера. Потом был аустами, потом русский генерал потерял ногу, вернулся к себе в Москву, в Калугу, жил своими мнениями, получил письмо от этого отпуска человека. Тот писал ему, я умоляю вас, спасите меня, французы меня преследуют. Возьмите меня к себе. И генерал его позарел и выписал его к себе. И тот приехал к нему с зеленью.
Очень радостно, отвлеченно. Генерал сказал, что у вас страх пропал? Он говорит, да вы знаете, Россия такая громадная, что пока я ехал, я понял, что враги где-то там очень далеко. И он остался генералом. Стал у него работать гувернёром несколько лет. Всё было очень хорошо. В один прекрасный день он узнал, что войска Бонапарта стоят на русской границе и переселились. И он понял, что они идут за ним. Генерал увидел испуганного своего друга и решил его немножко спасти.
И он его вместе с обозом отправил подальше, в Москву. Но французы пришли сюда. И вот остались письма этого человека, генерала из Москвы. На плохом русском языке он пишет письма этому генералу, как он живет среди французов. Это же не честно. Такой сюжет неправдивый, а? Не мой сюжет. Это мой стратегический. Нет, я сейчас не говорю. Это частный сюжет, роман. Частный сюжет. Фактически, его не мешает думать о возмездии. Понимаете? Это очень важный вопрос.
Надо думать о возмездии. В каком поколении? В любом. Каждое поколение должен об этом думать. Тогда это будет Но я не все помню наизусть, я одно прочитаю. Олег Савин у Сергеевича хорошо, ему прекрасно. Синедейское колесо — бой у Гасси. Баба с дыркой резьбы в небе жаворонки, Только десять минут езды до ближней ярмарки. У него ремесло — первый сорт, и перо — острое. Он губастый, и сон как сорт, и все ему просто. Жил в Одессе, бывал в Крыму, ездил в Карелии. Деньги, долг давали ему за самый свет.
Очень вежливые тихие, делами замученные, жандармами его стихи на память заучивали. Даже царь приглашал его в дом, Желая при этом покрепаться
Второй голос.О том, о чем такие стоят.
Первый голос.Он красивых женщин любил Любовью интимную, И даже убитым был Красивым мужчиной. Он умел бумагу марать Под крест свистки, Ему было за что умрать. И все равно. Пушкин, Пушкин не только для меня символ. Пушкин просто олицетворение нашей культуры. Это для меня личное мнение. Это сложно, потому что с детства я Пушкина очень любил. Но с детства любит Пушкина все. Каждок Родина. Значит, спросите, любит Путина? Да, конечно. Родину любит?
Конечно. Конечно. Но настоящая любовь начинается тогда, когда вместе удается пострадать. Вместе. Вот мне удалось с Пушкиным пострадать вместе уже очень в поздние годы. И я вдруг понял, что вот теперь-то я его и люблю. Люблю. Он как-то стал одним из моих сильнейших. И среди их против, среди местных их против.
Второй голос.Актива Борда. Актива Борда. Это же иерархистики. Актива Борда.
Первый голос.Ну против чего? Я могу вам сказать, если говорить о фифах, то это Пушкин, это Пастернат, Заболовский. Если говорить о прозе, это Гохман, Пушкин, Толстой, Набоков, Солтман. Я очень люблю многих этих поэтов, но, судим, моих учителей нет. Понимаете, вот, да, друзей. Нет, не друзей, нет, я очень люблю, я очень люблю многих. Я очень люблю Гачи, Суету, Вима. Я очень люблю, они очень близок.
Второй голос.Вы говорите, что в Ирване просто творится свобода племен. Какая племена?
Первый голос.Ну, каким-то этим благородием. Конкретно я не могу сказать. Но когда вы живете сегодня и хотите как-то поступать, вы должны прослужить свое прошлое и поступать так, чтобы не делать зря. Потому что по переводам, трудно уже это поверить, я знаю, что меня переводят, например, и я знаю, что это все равно не истинно, понимаете? Ну, у меня просто много друзей-то гипотетиков, понимаете? Ну, несколько, да. Не столько поэтических, сколько человеческих.
Да, человеческие, конечно, и Виктор Ворошильский, и Ангел Монгольян, и покойный Виктор Домбровский. Это все мои друзья. Ну а в дальнейшем, что думаете, пока он не поедет?
Второй голос.И он же играет, да. Главное, когда прибавка страха вам вознаграждается.
Первый голос.Ну что, это программная стихия. Это программная стихия, потому что с Польшей у меня связано очень много. С Польшей страна многострадальная. С очень богатой культурой и богатой историей. очень сердечно соприкасающийся с нашей историей, с нашей культурой. Страна, которая явилась буферной страной и её несчастье. Понимаете, она расположена между двумя такими мощными и мелкими симпатичными наколениями. Вот, поэтому у меня очень много общего и очень много сердечного в отношении Споли.
Видимо, это сказалось как-то на моих отношениях с пользой, потому что, видимо, поляки это почувствовали как-то. И не случайно они первым стали издавать его в пользу. Это первая страна, которая меня стала издавать. — Не только издавать, так и узнавать. — Не только издавать, да. И как-то стали узнавать, и стало распространяться. Нет, ну есть, например, в Свеции, в Дании есть, да, но ничего, ничего, нет. То, что сделали в Польше, конечно, все равно изменили.
Нет, вы знаете, я его запустили, потому что мне надо настроить гитару, конечно. Должен стыть. Да так очень трудно, вы понимаете? Очень трудно. Я буду тихо, да. Тихо, потому что стыдно.
Второй голос.Что я должен стыть?
Первый голос.Что не стыдно? Нет, это я не смогу. Да, это я не смогу, нет. Это да, это не стыдно.
Второй голос.Я должен рассказать анекдот. Я не могу. Я должен рассказать анекдот, и он несложный. Человек говорит жене, что ты мне все не говоришь, корузо, корузо. Я вчера слышал это корузо, ничего хорошего нет.
Первый голос.Слушал на пластинке? Нет. На магнитофоне? Нет. А как? Мне Илья напел.
Второй голос.Ничего-ничего, помилуй все время, да?
Первый голос.Мне напоминает конкретно Светлана Матвеева. В последнее время интересно стал работать в ЕС. Очень плохо знает. Молодец вы, Вероника Долина интересная, на мой взгляд. Из тех, кого я знаю. Она интересна, потому что она поэт. А потом она поет.
Второй голос.А?
Первый голос.Кстати, художник должен рассказывать о себе. А вы думаете, Леонид Николаевич Толстой рассказывал о каком-нибудь другом? Он о себе рассказывал всегда, о чем бы он ни писал, о чем бы он ни писал. То есть не в буквальном смысле рассказывал свою географию, конечно, но самовыражался и рассказывал свои впечатления об окружающем мире. Потому что художество, если говорить примитивно, это существо с очень тонкой кожей. Чуть тоньше, может быть, чем у других.
И уколы в жизни он чувствует раньше, чем чувствуют другие. И кричит по этому раньше, чем другие. Если он талантлив, то этот крик доходит до остальных. И волнует остальных. Против всех. То есть не старую песенку. У меня была старая песенка о Ваньке Морозине. Но я её не споил, потому что я её не помню. А я споил пародию на неё. Да, это очень интересно.
Второй голос.За все звук мимо Ворочилова, ведь он, ведь он не виноват, ведь он хотел, чтобы лучше было быть, а сам на проб махал на белый.
Первый голос.Все годы, когда это появилось, когда вся эта компания была, но есть и другое. Вот есть такая у меня песенка «Веселого солдата», Вот эта песня «Конформисты», которую Савычков называет песней «Американские солдаты», никакого отношения к Америке не имеет, но на ней есть пародия замечательная.
Второй голос.Значит, я спою, я если не помню, я только начал эту песню с той, а потом пародию. Возьму с теней лестницу и каску, Засисываю окрашенную краску, Ударивши по улицам горбатым, Как просто быть солдатом, солдатом, Ударившим по улицам горбатым,
Первый голос.Как просто быть солдатом, солдатом, и так далее. Теперь я спою вам с хорошим. Звучит эта песня ученых физиков.
Второй голос.Загоним все народы в катакомбы, И сбросим сверху атомные бомбы, Как славно быть совсем простым ученым, С доверием народа облеченным. Как главное быть совсем простым учёным, С доверием народа облечённым. А если что никак не наше дело, Как говорится, Родина велела, Как главное быть совсем простым учёным, Пока ещё ни в чём не увлечённым.
Первый голос.В моей душе запечатлён портрет одной прекрасной
Второй голос.Субтитры создавал DimaTorzok
Первый голос.И бережет, ломая палец в руках. Не оскорблю своей судьбе Слезой по тесной и на прошлой,
Второй голос.Но вот о чем я покричал иногда. Ведь что мы сами, господа, Сравнимы с данной той приправной? Субтитры создавал DimaTorzok
Первый голос.Письмо к сыну. Мой сын, твой отец, лежа бока и плыв, из самых на этом веку. Ему ни знакомый, ни молот, ни плуг, я в этом поклясться могу. Когда по земле бушевала война И были убийства в цене, Он раной одной Откупился сполна От смерти на этой войне. Когда по горельце брели на восток И участь была изгорька, Он в тёплом окопе Пристроиться смог На сытные долги стрелька. Не словом трибуна, не чашкой киркой На благо родимой страны Он все норовит заработать строкой Тебе и тебе, и все, и все Не будь с ним сирот, не зная и сам почему Поздрав его с тем, что он жив и здоров Хоть нет оправданий ему Он может и рад быть достойней пожить, Гореть его занесло, Но можно рубаху и паспорт сменить На поздний миг.
Ну вот, на вопросик осталось.
Второй голос.Это не к моему отцу, нет.
Первый голос.Это сам себе. Осенний холодок, пирог с грибами, Калитки сорок и простывший чай, И снова побелевшими губами, Знакомая, как вздох, Прощай, прощай, прощай, прощай, Я и так прощаю, все, что простить возможно, обещаю, и то простить, чего нельзя простить, великодушным мне нельзя не быть. Прощай всех, что не были убиты Когда перед грехом, плечом грехов своих Прощай, прощай, прощай все обиды Обиды у обидчиков моих Прощай, прощай, чтоб не вышло боком Сосуд добра до дна не исчерпать Я чувствую себя последним Богом Единственным умеющим прощать, Прощай, прощай, старай меня упрямо, Пусть мне лишь не проститься одному, Но горести моей прекрасней мамы Прощаю я неведомо кому, Прощаю побелевшими губами, Покуда не повторится каста, Осенний горький чай, пирог с грибами И поздний каст расчастый.
Второй голос.Сияет, музыка играет, От всего, что в сердце замирает. Там, где в поворотах и в дырянь собою Полный шар стоит перед толпою, Стою.
Первый голос.Сейчас попробую из любого места. Всё, кончилось, да? Ну, не важно, надо поёт. Я вам спою эту песню.
Второй голос.Тонет и сияет. Музыка играет. Всего-то в сердце... Это разваливается очень долго. А как вы воспринимаете? То есть у меня сейчас акселептический ремонт.
Первый голос.Ну, я подавляю себе всё. Вот я слышу, Женя, понятно.
Второй голос.Ну, просто времена меняются, и переосмысление какое-то происходит.
Первый голос.Видимо. Видимо, я что-то... Закройте дверь, а то сквозняк. И, видимо, я что-то такое, что-то вам не происходит, наверное. И потом, я говорю отлично, строго действительно. Мне кажется, что цивилизация идёт к гибели где-то. Но это очень не скоро. Наоборот, на пути к этой гибели ещё будет много очень прекрасных взлётов и удач. Я думаю, так скоро.
Второй голос.Да? Хорошо. Ну да.
Первый голос.Знаете, как-то я хорошенький. Это время не столь далеко, чтобы казаться недостоверным, но и в то же время не столь близко, чтобы утратить загадочность. Знаете, вот такая же альтернатива для меня. Но меня вот как-то интересует уже 18-й век уже понемножечку. Я не знаю, может, я постепенно как к первобытному обществу заканчиваюсь. Трудно сказать. Понимаете, меня как раз декабрист интересует. Он меня интересует и лежит до 60-х годов.
Потому что, когда появилась профессионализация в революционной деятельности, меня это уже не интересует. Я перестал это интересовать. Вот декабристы меня интересовали, это были дилетанты. И они желают нам немного симпатии. Они были людьми бескорыстными, не озлобленными. А на удовольствие, например, они мало интересны. Я считаю, что они были очень озлобленными людьми. А это всегда плохо.
Второй голос.Даже в 18 веке, вторая половина 18 века тоже, конечно, связана с дворянством.
Первый голос.Мы теряем эти качества утраты в нашей цивилизации и замечательные всякие новости в России. Мы теряем честь, благородство, порядок. Все это как-то утрачивается постепенно. За это надо бороться, это надо отстаивать всякими средствами. То есть не редко произносится о том поводе, это смешно, но как-то личным примером, как-то что-то такое, ну, очень-очень насосовидит.
Второй голос.И гуманитария.
Первый голос.И не только гуманитария, я думаю, что гуманитария за столицу создана.
Второй голос.Да, да, да.
Первый голос.В основном. Да, да. Да, да. А вот разговоры как раз о том, что он не велел. И он прекрасный человек, но все-таки он очень-очень...