Первый голос.Исполнилось 90 лет Бориса Вадимовича Албарсу. Студия звукозаписи и кабинет драматических театров считают для себя очень важным отметить этот день. И мы глубоко благодарны всем, кто пришел сюда, чтобы вместе с нами вспомнить Бориса Владимировича и как бы вновь мысленно прикоснуться к нему.
Второй голос.к его памяти, к его духу. Особо мне хотелось бы приветствовать Галину Георгиевну,
Первый голос.которую мы глубоко обожаем как творческую личность и как спутника всей жизни Бориса Владимировича. У каждого из нас наверняка есть свои дорогие, сыровенные воспоминания, связанные с Борисом Вадимовичем. Я позволю себе на правах председательствующего первому, что ли, сказать. Начиная эту встречу, позволю себе первому сказать о своих впечатлениях, юношеских восприятиях Бориса Владимировича. Я хотел бы на какое-то время обратить вас, Гитис, до военной поры.
Это время, которое, наверное, еще ждет своего историка. Гитис того времени блистал театральными дарованиями, дарованиями огромных педагогов. Достаточно назвать Леонида Мироновича Леонидова, руководителя института, легендарного Леонидова, которого все трепетали и перед которым все преклонялись. Рядом с ним был Михаил Михайлович Тарханов, был Василий Григорьевич Сахновский, Альсей Демидович Попов, Юрий Александрович Завадский и целая плеяда других педагогов.
Такая же блистательная картина была на театроведческом небосклоне. Олеся Карпич-Дивилегов, Павел Саныч Марков, Юрий Васильевич Соболев, Николай Михайлович Тарабукин. Из Ленинграда приезжали читать лекции Стефан Стефанович Макульский, Всеволод Николаевич Всеволодский-Гернгроз. Это были звезды первой величины. И вот в это время в институте появился Борис Владимирович. Мы были студентами четвертого курса театровического факультета.
Он начал читать у нас курс истории советского театра. И впечатление он произвел на всех нас ошеломляющее. Я не буду проводить никаких сравнений, параллели с другими профессорами, другими крупнейшими учеными. Каждый из них был, конечно, личностью в искусстве. Но Борис Владимирович поразил нас и подкупил своей необыкновенной парадоксальностью. Он запросто не спровергал установившееся представление о тех или иных театральных авторитетах.
Но эта блестящая парадоксальность сочеталась с неотразимой убедительностью аргументации. Борис Владимирович никогда не был голословен. Любое свое самое необыкновенное утверждение он подкреплял такой неотразимой логикой, что как бы ты внутренне не сопротивлялся, ты неизбежно оказывался под властью и его обаяния, и его ума. За внешне сдержанной, невозмутимой, может быть, чуть суховатой манерой изложения, лишенной каких бы то ни было ораторских и лекторских эффектов, скрывалось огромное содержание.
Борис Владимирович был лектором сути, зерна. Он освобождал содержимое от любой оболочки, какой бы блистательной она ни была, и всегда нес самое главное, самое основное. И я не знаю людей, которые могли бы чувствовать себя свободными от его обаяния, от его духовной власти. И он неотразимо привлекал к себе сердца. Я скажу откровенно, я не знаю, когда Борис Владимирович готовил свой курс, когда он его формировал. Для нас, мальчишек, это было все скрыто за семью печатями.
Но у нас было твёрдое ощущение, что пришёл человек с совершенно сложившимся театральным мировоззрением, человек со своей системой взглядов, готовый как лектор, человек, каждая лекция которого становилась для нас событием. Надо сказать, что в то время мы не были особенно близки с Борисом Владимировичем. Он вообще к себе близко не всех подпускал, это хорошо известно. Он был максималистом, он мог резко не принимать, он мог очень близко принимать к сердцу, но уж тех, кого он принимал к сердцу, он любил по-настоящему.
И, наверное, очень скоро мы поняли, что за этой сдержанностью, невозмутимостью, такой чуть английской манерой поведения скрывалось горячее, заинтересованное, а может быть и любовное отношение к молодежи, к студенчеству. Я сам имел счастье испытать это отношение Бориса Владимировича. Повторяю, при внешне не столь близкой, не столь короткой возможности с ним общаться. Тем не менее, он читал мою дипломную работу, хотя я занимался у Григория Александровича Боржиева. Он не рекомендовал ученые записки ГИТИСа, второй выпуск готовился перед войной, и только война не дала возможности выйти этим запискам.
После войны, 5 лет я отсутствовал в Москве, вернувшись после войны, демобилизовавшись, в 1946 году я на третий день, после появления в Москве еще в офицерской форме, только сняв погоны, пришел в ГИТИС. И первым, кого я увидел, был Борис Владимирович. Он был тогда заместителем ректора по научно-учебной части. И буквально на второй же минуте разговора, после неизбежных первых расспросов, Борис Владимирович сказал, Миша, а вы не хотите идти работать в ГИТИС?
Борис Владимирович, я не знаю, я ведь только что вообще в Москве появился. Так вот, у нас есть вакансия, существует такая маломощная, правда он сказал, я помню это слово, научно-исследовательская группа, и вот там есть ставка 800 рублей, это 800 рублей 1946 года. А я хоть был мальчишкой, но был уже и офицером, и противотанковой артиллерией, и получал полевые деньги и всякие другие. Другой был масштаб. Сказал, Борис Владимирович, конечно, я пойду в ГИТИС работать. И через день я уже работал в институте.
Вот это был автор всего отношения к людям.
Третий голос.И потом он же через полгода рекомендовал меня в художественный театр, что было с его стороны очень тоже великодушно, потому что эту самую исследовательскую группу тут же расформировали. И она не успела как следует даже и просуществовать. Кстати, было большой ошибкой тогдашнего ГУУЗа и анти...
Первый голос.Андрея Ивановича Гусева, такого всемогущего начальника ГУЗа, потому что эта группа пыталась заниматься разработкой проблем театрального образования. Это был 1946 год. Вот после этого дальновидного решения до сих пор проблемы истории театрального образования и методики театрального образования по-настоящему в ВУЗах не ставятся. И последнее для меня воспоминание, то есть той же поры, связанное с Борисом Владимировичем, то, что он первый прочел рукопись моей такой, ну, полуученической работы Ивана Васильевича Самарина, которую тогда я сделал для издательства искусства, и которую Борис Владимирович прочел внимательнейшим образом, с карандашом в руках, давая мне такие наглядные уроки стилистики.
Вот это был Ауперс, причем, подчеркиваю, никогда не было такой особой уже близости, я был, может быть, только раз или два там дома на Кисловском, но это было отношение Ауперса, я думаю, ко многим и многим. Вот почему я позволил себе так подробно остановиться именно на этих дорогих для меня эпизодах,
Второй голос.которых я, по-моему, никому не рассказывал, даже и своим ближним.
Первый голос.Я повторяю, я думаю, что у каждого есть какие-то свои подобные эпизоды. Мне бы хотелось предложить такой порядок нашей встречи. Сегодня мы можем предложить вашему вниманию запись лекции Бориса Владимировича о Станиславском. Это запись 1946 года. Час двадцать минут, да? Значит, протяженность. А затем, если будет желание, мы могли бы обменяться своими какими-то, может быть, воспоминаниями, мыслями о Борисе Вадимовиче в самой такой какой-то непринужденной обстановке.
Нет возражений, какие-то соображения есть по этому поводу? Нет, да? Тогда мы можем попросить включить.
Второй голос.Да, я только хочу сказать два слова. Значит, это запись уникальная, запись 1946 года, сделанная здесь у нас в ВТО. Запись, в которой, значит, вы сейчас вот услышите, запечатлился вот этот особый какой-то дар Бориса Владимировича,
Третий голос.его какие-то особые интонации, его манера нести свою мысль четко, ясно, динамично.
Второй голос.Вы сейчас вот это все, так сказать, услышите. Но поскольку это запись 1946 года, то она на сегодняшний день, естественно, страдает техническими погрешностями. Я прошу просто это учесть. Значит, будет четыре таких, ну, небольших секундных пауз, поскольку, значит, запись велась на томфолевых дисках, и вот эти вот паузы, это паузы, которые образовались при смене вот этих вот дисков. Так что, я думаю, что вот это вы все будете учитывать, и прошу внимания слушать.
Ну, опять Борис Владимирович озвучал. Есть у кого какие-нибудь? Какой-нибудь? Желание высказаться, что-то сказать, вспомнить. Пожалуйста. Борис Владимирович говорит про странные речи довольно неуместно. Чем-то мне два слова сказать хочется. Что меня поразило сегодня больше всего, это энергия. Энергия речи, энергия мысли. Энергия, которая, по-видимому, была присуща Борису Владимировичу. То есть не по-видимому, а очевидно была присуща.
никогда его не покидала, которая позволила провести ему такую, прямо скажем, необыкновенную по длительности научную и творческую жизнь, которая спасла, и, по-моему, он, по-моему, не знал старости, насколько я понимаю, и что и сделала его жизнь, ну, при всех нам памятных обстоятельствах, полноценной и счастливой. Чем она питалась? Ну, конечно, прежде всего, это дар. Ну, был дар, да, это творческий дар, духовный, он получил его сполна. Кроме того, это время, это черта времени, совершенно очевидная черта исследователей и людей науки того времени.
И, наконец, что тоже совершенно бесспорно, эта энергия питалась по известному афоризму еще старых философов целями, которые Борис XI ставил перед собой, а цели действительно были поистине грандиозные для театроведа. Ведь чем он, собственно, занимался всю жизнь, помимо того, что он был хроникером и описал практически весь советский театр, он же создавал фундаментальные труды, и не только исторические труды, а актерское мастерство в России.
Это же не просто история театроведов написанная, а это, прежде всего, осмысление школы русской, осмысление вообще сути актерского творчества. То, что сегодня говорил Михаил Анатольевич, совершенно верно о том, какая была блестящая плеяда педагогов в ГИТИСе, но это можно расширить немножечко, так, и устранить вообще на все то время. В то время вообще был действительно временем блестящих театроведов и театральных критиков. И тем не менее, среди них всех Альперс был один. И что же я так, если одним словом определить, что его выделяло?
Он был театровед-мыслитель. Единственный и в нашей стране, и как я понимаю, насколько я знаю, и за рубежом ничего подобного не было. были теоретики, но мыслителей такого ранга, такого масштаба не было и нет, по-моему. У него было свое собственное художественное, театральное, эстетическое, как вы хотите, мировоззрение. Оно восходило к художественному, философскому и даже к историко-культурному мировоззрению Александра Александровича Блока, прямым наследником которого, конечно, совершенно очевидно был.
Все блоковские идеи в широком смысле, о интеллигенции и народе, и в более специфическом, более эстетическом блоковском идее, Борисович просто воспринял, совершенно очевидно, сделал их своим, развил их, сделал их и основой своей практической деятельности, и основой своих теоретических построений. Это действительно был последователь, прямой последователь Блока, живший, работавший, мысливший. Тогда, когда вообще имя Блока, надо сказать, что было такое время, когда это имя и особенно-то и не употреблялось, не произносилось.
но за состоит еще там я сейчас говорит об этом действительно не время что стояла за его художественным мировоззрением какая действительно культура мысли какая культурная большая традиция но она
Четвёртый голос.действительно была и она и определяла просто характер его конкретных целей и потребовать
Второй голос.От него вот эту самую энергию, голос, который мы сегодня как бы и услышали, появилась, понимаете, такая вещь, последнее, что я хотел сказать. это мировоззрение у отчасти я помню это время когда его у него были же ученики чрезвычайно когда это немножко стала так как это произошло с учением станиславского я думаю что в этом отношении мы как раз бы садимся вообще не справлял всегда все все вообще так считал мы должны этому учиться мы можем спокойно относиться к некоторым из него высказанных людей может даже не принимать но сама сам этот тип творчество само это стремление выстраивать всегда международные ческие схемы она для нас должно быть просто таким обязательно даже всегда пытаться ну как-то этому следовать то есть следовать пытаться вот воспитывать в себе и воспитывать в учениках эти качества потому что сейчас они находятся так в очевидном пренебрежении действительно после вот ухода брест-ладимировича наше театроведение ушло либо вот в империю либо либо в построение очень формальной, связанной с увлечением структуралистикой, а вот такого мышления, повторяюсь, связанного с очень большой, с очень давней духовной традицией,
которая, ну основа которого, то есть основание которого еще и Пушкин, вот это все, к сожалению, уходит. И поэтому нам так дорог этот человек, поэтому нам так дороги его книги, И поэтому мы все время к ним обращаемся. Я, во всяком случае, тут, мы несколько местных. Вот все, что я хотел бы сказать, очень вот, послушав сегодня эту лекцию. Я, как ни странно, никогда не слышал лекции Бориса Владимировича. Так не звучит. Да, у нас нет.
Как раз тогда пришло то время, когда он должен был прийти. Когда он наступил в 49-й год, и мы это были решены. Вот, я с ним в первый раз. Хотя я себя считал, считаю. Я всегда буду считать его учеником, ну, как и многие люди, которые действительно не ходили, а это вещи же формальные, случайные, которые не ходили. Но книги для него, Борис Владимирович, для нас настольные книги, и поэтому мы вправе себя считать учеником, поэтому я вправе. Вот, вот, скажу.
Четвёртый голос.— Нет, ну понимаете, я в отличие от Димы, я не только его ученица, но я просто была на этой лекции, я её вот сейчас вспоминала и думала, что какие-то места я забыла, мне надо записать, и просто я настолько вошла в образ той самой, значит, уже кофе, правда, его ученицы, которая там сидела в завише, сидела и всё время записывала то, что я забыла.
Третий голос.И даже перечитывая книги, все равно там были какие-то вещи, которые даже здесь выморны. Это же образ рыцаря, это же образ Дон Кихота. Ведь речь идет о том, что каждый герой, который даже идет за народ, он вдруг оказывается вне народа только потому, что его идеалы настолько высоки, что масса не может его понять. Это и Брандт, это и Штокман, это и что хотите. И эту идею, так сказать, Борис Владимирович проводил всегда не только, когда он говорил о Станиславском, но это была вообще одна из его основополагающих идей о герое и в театре, и в общем, и в жизни.
— Причём ещё очень важна была эта исповедническая тема в искусстве, которая так всех поразила тогда в его книге, за которую он получил тогда Honoris Causa докторскую, и которая сначала вызвала такой восторг и такое признание, а потом подвергалась, как известно, нападкам, и все страдания учёного и человека были связаны именно с этой главной его идеей, которая казалась, может быть, кому-то даже идеалистической. И мы, люди, которые его любили и понимали, не все могли даже выступить в защиту, потому что тогда, когда его обвиняли в этом, Головашенко подошёл ко мне и сказал, мол, молчите, потому что если мы выступим двое, то скажут, что это групповщина и будет хуже, понимаете.
А то, что это магистральная линия развития театроведения, это, в общем, тогда и никто ещё и не понимал, хотя понимали многие, но никто, так сказать, не мог утвердить это официально, как сейчас это сделал Дима. — И, в общем, это, конечно, так. Вот я сегодня очень долго думала, даже написала, у меня на машинке лежит написанное выступление, я его потом подарю Галине Георгиевне, оно во многом совпадает с тем, что сказал Михаил Лазаревич, то есть о том, что важна была не форма, а суть того, что говорил Борис Владимирович, поэтому его ирония, его иногда такой взгляд холодный, который многих останавливал, и даже то, что иногда видели, в чём видели иногда двуличие, это было не двуличие, это была многоплановость его, которую надо было постигнуть, разговаривать.
Гадать и увидеть ту истину, которая была за этим скрыта. И самое его главное качество было в том, что он в сегодняшнем дне видел историю, в истории видел сегодняшний день, и всё это вместе он понимал, как видел в этом и теоретические основы искусства, и театр. Он фактически именно творил то самое театроведение, которое многие не признают как науку, а он утверждал как науку. Хотя, когда Тарханов пришёл на наш курс, а Борис Владимирович был руководителем нашего курса, то он сказал, ну а кто у нас знает, что такое театроведение? Никто не знает.
Четвёртый голос.Ну, может быть, вот Ляля, она скажет Тарханову, что такое театроведение, и я, убей меня Бог, не помню, что я тогда сказала, но я это сформулировала.
Третий голос.И после этого Тарханова, я была на третьем курсе, я сказала, вот эту в красненьком переведите на актерский, она очень хорошо выступала.
Четвёртый голос.А я была так нагла и так молода, что я сказала, ну, я в театроведении, я уже ходунова, а в актерском искусстве еще это надо завоевывать.
Третий голос.Вот как мы ошибаемся в молодости. — Но вообще, всё-таки здесь я могу сказать о своей самой первой встрече с Борисом Владимировичем. Борис Владимирович на одном из курсов вёл факультативный курс Леонида Андреева, а я была тогда на экстерне, потому что в войну я поступила на этот самый экстерн, который тогда был, а я была на историческом, одновременно всё это осуществляла. И в войну, когда вернули часть саратовского курса, и Борис Владимирович, или это даже был до войны Андреевский курс, это, наверное, был 40-й даже год, а я была на втором курсе экстерна, вот я, значит, рвалась на этот факультативный курс, и как-то в очень такой солнечный день я вхожу в ГИТИС, там, значит, эти знаменитые две тяжёлые двери, открываю первую, солнце бросается на вторую, внутреннюю дверь открывает человек, и солнце попадает в его глаза.
И вот это ощущение светящихся глаз, которые вообще излучали свет, который нельзя сравнить, когда они его излучали, ни с чем, понимаете, никакие банальные сравнения не подходят, потому что оттуда била вот та самая энергия, о которой говорил Дима, эта энергия была одухотворена не только талантом, но и чем-то таким, что уже, если человек это видел, полоняло его на всю жизнь, полонило его на всю жизнь. Вот, я вошла в гид и сказала, кто этот человек?
Второй голос.Мне сказали, что это Борис Владимирович Алтар.
Четвёртый голос.Я бросилась в догонку проситься в этот самый семинар. А он сказал, а я уже его закрыла, уже все кончилось, уже конец.
Третий голос.Вот это была первая встреча.
Второй голос.Ну, а потом, как известно, руководил нашим курсом, и я писала ему, значит, вот такую курсовую работу
Третий голос.«Леса Мерхольда и горячее сердце в Амхазе». И я настолько была не согласна с его точкой зрения, что Станиславский сделал новаторский спектакль «Горячий век»,
Четвёртый голос.И настолько я была убеждена, что мэр Хольт, которого я никогда не видела и слышала только по лекциям Бориса Владимировича, был настоящим новатором, что именно это я и доказала в своей работе.
Второй голос.Ну, Борис Владимирович заболел, я пришла к нему впервые дома, он был один. Значит, я возлежала на своем прекрасном такте, я села на другой диванчик и стала читать ему эту самую работу.
Четвёртый голос.Читала, читала, конечно, ну, потом я успокоилась, все, у меня дрожь прошла, и когда, значит, я кончила, у меня не было выводов.
Третий голос.Он сказал, вы знаете, Ляля, у вас есть блёстки, которых я не ожидал.
Четвёртый голос.Вот так он говорил хорошие слова. То есть вы не знали, смеётся он на два вида, правда. И он сказал, ну, завтра вы делаете доклад.
Третий голос.Здесь сидящий товарищ из моего курса помнит, что на завтра я сделаю доклад. Я сказала, ну, Борис Владимирович, у меня нет выводов, я их не успею сделать. Он сказал, ну, вы произнесёте. Я произнесла доклад, произнесла из головы выводы, Борис Владимирович сказал, скажите, пожалуйста, а что у вас там под третьим номером? Я сказала, Борис Владимирович, я могу произнести все шесть пунктов, но какой под третьим, я уже не помню.
Вот я ей сказала, что это студентка, не помню, какой у неё вывод по третьим номерам, и вышла на курс читать доклад. Как это называется? Ну, я вся слеза в своей манере выбежала в коридор. Вышла, значит, Нина Велихова и сказала, ну что ты плачешь, что ты плачешь, все очень хорошо, все прекрасно. Борис Владимирович вот время спустился в эту самую, ну как это называется, доконат и сказал, эта девочка заслуживает персональную стипендию.
Вот как в этой ситуации можно было понять, как относится ко мне Борис Владимирович? Я могла только верить, что прекрасно. Я его очень любила, но в какие-то моменты я была просто в отчаянии от того, что вдруг он переставал разговаривать. За что? что Михаил Михайлович Морозов произносил доклад о Шекспире. Я его очень внимательно слушала.
Второй голос.Ну, это не для цензуры, значит, сказал Борис Владимирович,
Четвёртый голос.ну что вы этого дурака слушаете, лучше поговорите со мной. Я сказала, нет, мне интересно.
Третий голос.И он перестал со мной разговаривать. Ну, дальше была цепь разных событий.
Второй голос.Это была война, мы собрали тогда вот Наташу и все. Наташа Захарова-Горбунова
Третий голос.Значит, собрали курс И мы в холодном каком-то тире
Второй голос.Слушали эти лекции И Бориса Владимировича, и Локса И Гнатова, и Асеева
Четвёртый голос.Ну, знаете, мы любили всех учителей
Третий голос.У нас действительно были прекрасные учителя
Второй голос.Николай Николаевич Тарабукин Правда? Мы любили всех
Третий голос.Мы любили всех
Четвёртый голос.И я бы сказала, мы всех любили Равно Марков Павел Александрович Но мы любили каждого особенно
Третий голос.Особенно, понимаете, у нас у каждого один никогда не затмевал и не занимал место другого. Дело другое, что у каждого был свой любимый преподаватель, и у меня был Борис Владимирович, любимым моим преподавателем. Вот при всех этих нюансах. И я считаю, что всё-таки, вот я недавно была на юбилее Григория Нарсесовича, которому 75 лет исполнилось, там перечисляли, кто какие книги написал, кто вышел в доктора, кто будет через 5 минут доктор.
Я считаю, что нам не надо даже этого подсчитывать, потому что мы все знаем, что кто сделал, что кто не сделал, почему кому что не удалось или удалось. Но очень важно, что среди всех вершин, которых достигли ученики Бориса Владимировича, и среди тех учеников, которые просто прожили жизнь, были свои взлёты и падения, были свои видимые и невидимые удачи. Но все это люди, и при том люди, вот что я считаю мы еще унаследовали от Бориса Владимировича, или во всяком случае старались с этим следовать, это огромную волю. Огромную волю к жизни и к творчеству в жизни. Вот насколько нам это удалось, это вопрос другой. Но что мы всегда из всех трудностей старались выйти с честью, это мы от него заимствовали.
Я очень волнована тем, что мы сейчас слушали, как-то невольно перенесясь в те давние времена, когда мы имели счастье не только слушать лекции Бориса Владимировича, но и дружить с ним.
Второй голос.Как-то дарил он нас своим вниманием.
Третий голос.И как-то, знаете, действительно вспоминаешь об этом времени как о великом счастье.
Четвёртый голос.И не только потому, что Борис Владимирович был блистательным лектором,
Третий голос.от которого мы узнавали из первых рук то, что происходило в театре.
Четвёртый голос.Действительно, мы это ощущали всегда как реальное действующее лицо, как творца истории советского театра. Но что, пожалуй, действительно самое замечательное, что он нас учил думать, учил мыслить, что Борис Владимирович никогда не ценил, если чего-то выучишь и ему ответишь.
Третий голос.Это, так сказать, ровным счетом ничего не стоило. И я очень хорошо помню интонацию Бориса Владимировича, когда вот скажешь какую-нибудь крамову и скажешь то, что совершенно не соответствовало тому, что он сам говорил нам, он так говорил, вы думаете?
Четвёртый голос.И его никогда не смущало, что мы вот пытались думать и пытались говорить совсем не то, что он говорил.
Третий голос.Я помню, у меня тоже было на одном из экзаменов, где речь шла о Евгении Багратионовиче Вахтангове, где у меня в то время была точка зрения, не совпадающая с очень убедительной, аргументированной, как всегда, позицией Бориса Владимировича.
Четвёртый голос.И я совершенно не мешала ему поставить мне пять и быть довольна моим ответом, несмотря на то, что мы вынесли, и о чём мы всегда вспоминаем с великой благодарностью.
Третий голос.И, конечно, еще было то, что мы всегда ощущали настоящую большую человеческую личность, что, так сказать, ничем заменить нельзя, или она есть, или ее нет. И вот та большая, настоящая, подлинная человеческая личность, которой являл собой Борис Владимирович, она, конечно, оказывала на нас громадное впечатление.
Четвёртый голос.И вот прошло очень много лет, что уже и нет Бориса Владимировича, и мы лишены возможности общения и слушать его. И вот, так сказать, всё, о чём он говорил, и даже книги, конечно, великолепные, которые им написаны, но вот какие-то лекции я просто помню до сих пор, помню какие-то вещи, которые он нам рассказывал. И убедительность его была необычайно сильная. Причём иногда Борис Владимирович о чём-то рассказывал, а потом уже обращался к первоисточнику. И видели, как порой то, что говорил Борис Владимирович, было гораздо интереснее и значительнее, чем то, о чём он порой говорил и о чём он нам рассказывал.
Я как раз хочу с человеком из Сан-Франциско. Мы вот все помним, как Борис Владимирович нам рассказывал, ну, в связи, так сказать, по ходу действий, он вспомнил рассказ человека из Сан-Франциско, и, значит, нам, мы вообще его не читали в те времена, естественно, и он нам его рассказал.
Третий голос.И мы все были под огромным впечатлением.
Четвёртый голос.А потом мы прочли. И оказалось, что вообще совсем другое. Нам интересно, что он сам прочел.
Второй голос.Да.
Четвёртый голос.Потом, когда... Он и извинился. Но он настолько, что, признаться, вы знаете, и до сих пор в моей памяти живет человек из Сан-Франциско Бориса Владимировича. Так это пересилить будет.
Третий голос.И вот, конечно, мы необычайно счастливы, что вот такие великолепные были у нас учителя, и среди них Борис Владимирович, конечно, занимает одно из самых дорогих и драгоценных для нас мест.
Второй голос.А я сейчас вспомнила первую бомбежку, и мы шли, так получилось, что мы что-то шли по улице Герцена, и нас загнали под консерваторию несколько гетисов.
Третий голос.И вот мы идем, и Борис Владимирович, и Асеев, с которыми они тогда были еще в хороших отношениях, они только что сбросили из ГИТИСа несколько зажигательных бомб. очень довольные, какие-то такие по дворе стоят. Веселые почему-то, хотя совсем был невеселый момент. А еще когда ты сказала про Михаила Михайловича Морозова, я тоже вспомнила, как мы идем по затемненному Гитисовскому двору, и
Четвёртый голос.Михаил Михайлович в каком-то диком восторге что-то такое говорит, совершенно зашедшись
Третий голос.от каких-то там
Четвёртый голос.суждений, и вдруг Борис Владимирович, у него был такой какой-то фонарик, который когда его зажигали, он как-то трещал. Ну, в том числе, надо было вот так. Да, да, надо было как-то вот так. И он вдруг высветил. В это время было очень много народу во дворе, и освещать кого-нибудь было категорически невозможно. Но это было так невероятно смешно. Хохан был немыслимый. и остановившиеся в это время безумные глаза Михаила Михайловича. Это было бесподобно смешно.
Третий голос.Вообще, надо сказать, что чувство юмора было у Бориса Владимировича потрясающее. А может, вы прямо скажете вслух? В театрове должен быть любопытным.
Четвёртый голос.Он говорит, что это профессиональное любопытство. Любознательное.
Второй голос.Любознательное.
Третий голос.Он стал передо мной вот таким, как я видела его в последний раз, встретившись на улице, когда я летела куда-то в смятении, как всегда, не зная, хорошо ли я работаю, плохо ли я работаю, где я работаю, правильно ли делают люди, что-то я не так делаю и что-то я совсем не та. Да, а ведь Борис Владимирович меня всегда поддерживал, помогал. Когда-то принял меня на театроведческий факультет и думал, что из меня будет что-то, а что-то как-то не получалось.
И вот растерянная я встретила его на улице.
Первый голос.Я посмотрела на его глаза, и вы знаете, мне не нужно было рассказывать. Мне ничего не нужно было говорить. Он все понял сразу.
Третий голос.Он как-то так меня остановил.
Первый голос.Так мудро, так неназойливо, так по-человечески меня поправил и сказал, идите, работайте, живите.
Третий голос.Но я уже не помню, что он мне сказал. Но я знаю только то, что после этого я бежала окрыленная и на следующий день не опоздала на работу, как я это делаю обычно, а прибежала собранная, потому что вчера я встретила своего учителя. И этот учитель, мне сегодня хочется сказать, это в сущности говорили все об этом, но вы понимаете, он был все-таки очень талантливый ученый, но это был талантливый человек, человек, который умел почувствовать людей.
И вот в нашем курсе, в котором я училась, и товарищи, которые здесь сейчас были, мне кажется, что это один из последних курсов, трагический курс, потому что он пережил все те моменты, которые не нужно было бы переживать нам. Но мы этот курс помним не только этими трагическими, мы помним тем светлым, что дал нам Борис Владимирович. Писать о театре нужно и должно только художественно, но не в смысле художественном, а в смысле человеческом.
У Бориса Владимировича было всё. В его статьях было и тонкое изящество, и проникновение в актёра, и умение написать. И его статьи, вот сейчас, уже совсем сделавшись старым человеком, я, перечитывая, чувствую волнение молодости, чувствую ту эпоху, в которой он жил. И иногда мне кажется, как же, ведь после этих статей об этом актёре как будто уже нечего написать. Не потому, что они полностью охватывали, а потому, что они были проникнуты таким изяществом, такой духовностью.
Борис Владимирович, я познакомилась в 43-м году, когда еще не кончилась война, когда я была совсем не театральным человеком, когда я пришла на экзамен и сообщила о том, что у меня двое детей и муж на фронте, и я вообще театр довольно далека. И я посмотрела, вы знаете, меня поразило после моего там рассказа, выступления, да, какая-то глубокая чуткость у Бориса Владимировича, то умение, я хочу сказать не только о себе, он умел отбирать людей.
И он собрал около себя вот таких людей, которые, как бы озаренные его именем, дружат и сейчас. И встречая Радыховичную, Ушакову и кого-то другого еще, всегда у нас в глазах первое воспоминание, первое то, что нас так спаяло на всю жизнь, это наш учитель Борис Владимирович Алперс. Борис Владимирович помогал мне лично очень много. Я не была из тех близких друзей, которые часто бывали дома у Бориса Владимировича. Но те 3-4 раза, которые я пришла к нему и к Галине Юровне, они остались на всю жизнь во мне.
И два-три слова, совершенно не нужно никаких, иногда даже с иронией сказанных Борисом Владимировичем, поддерживали меня и в работе, в организации себя. И я всегда вспоминала его. Вот умение не только в науке, но и чувствовать человека, и создать вокруг себя людей, которых встретишь сейчас, кто большой учёный, кто актёр, кто ещё кто-то. И тот, кто имел счастье встретиться с Борисом Владимировичем, тот делается как-то близко, какая-то ниточка протягивается между всеми нами. Эта ниточка связывает нас всех, эта ниточка связывает всех людей.
Когда я вижу Татьяну Константиновну Алмазову, я не могу опять не вспомнить Бориса Владимировича и очень многое связанное с ним. Вот человечность в ученом и в таком ученом, как Борис Владимирович, это качество чрезвычайно ценное. И в наш век, когда сейчас как-то для меня эта проблема человечности становится очень ярким, я вспоминаю Бориса Владимировича. Он умел глубоко взглянуть в человека, глубоко взглянуть в актёра, глубоко взглянуть в науку и создать то, что он создал, книги и людей.
должен быть любопытным и знать кто на ком женат
Четвёртый голос.Я всегда говорила, что это обывательство, и никогда не счастлива, и никогда этого не следовала. Я приехала на периферию, и потом я приехала к приезду, и стала хвалить какую-то актрису. И хвалю, и хвалю, она действительно прекрасная актриса, и я говорю, что почему вы так мало ее используете?
Третий голос.Она думала, что играть и то, и это. Он говорит, извините, это моя жена.
Четвёртый голос.Вы не говорите, что вы любознательные.
Второй голос.— Хочу сказать не только от себя лично, но, может быть, даже от всего курса, хотя никто меня специально не уполномочил, но я думаю, что все будут мне благодарны и со мной согласны.
Третий голос.У нас Борис Владимирович читал спецкурс «Чехов и Горький». Я всегда была графоманом, и сейчас остаюсь. То есть я всегда очень много записывала. И вот эти тетрадки студенческие до сих пор считаю большой ценностью. Они у меня есть и сохранились. И я хочу сказать, что это были лекции, ну, пожалуй, что самые интересные, хотя тоже в наше время преподавала целая плеяда замечательных педагогов, нам так посчастливилось. Это были последние годы, когда вся эта плеяда ещё очень плодотворно, с большой отдачей работала в ГИТИСе.
Но лекции Бориса Владимировича были всегда так необычны, что я считала, и все мои товарищи считали именно их самыми интересными. но кроме того было очень интересно личное общение с борис лавин чем из галины георгиевны линкер на преподавала на курсе английский язык и группа и я в том числе студентов мы были как бы любимчики Галина Георгиевна, так? И такое было счастье бывать в этом замечательном доме и общаться. И с Галиной Георгиевной иногда присоединялся Борис Владимирович. Мы немножечко робели, но тоже бывали всегда счастливы.
И я хочу сказать, что не только в моей работе нынешней для меня и Борис Лавимович, и Галина Георгиевна пример и отношения к делу как к призванию, и отношения к людям, понимание человека, сочувствие. но этот дом остался каким-то образцом даже вот в поведении иногда неосознанно мы стремились
Второй голос.подражать атмосфере этого дома отношению к людям ну насколько нам это удалось трудно сказать во
Третий голос.Во всяком случае, во мне живёт очень большая любовь и огромная благодарность
Второй голос.и к Борису Владимировичу, и к Галине Георгиевне, этому замечательному дому.
Третий голос.Весь вот дарование скромного, может быть, который человек получил от природы, Вот эта личность Бориса Владимировича на всю жизнь осветила что-то в душе, в судьбе человека, в моей частности, я надеюсь, и очень многих его учеников, учениц и учеников, которых я знаю. И я хотела бы, наверное, я заканчиваю, вспомнить вот первое выступление, которое мы здесь слышали, выступление Михаила Лазаревича, который сказал о том, что Борис Владимирович, ну, тут говорили обо всех аспектах его личности, по-моему, прекрасной.
Дима Гаевский сказал, и все другие, о его таланте. Но я хочу ещё тоже сказать о его человечности,
Четвёртый голос.о том, что казалось нам немножко,
Третий голос.что между нами существует такая воздушная прокладка, что ли, какая-то, что Борис Владимирович не в силу, может быть, просто своего исключительного таланта и просто своей индивидуальности,
Четвёртый голос.что он как-то над нами парит.
Третий голос.Вот. Но сколько раз в жизни я убеждалась, вот так же, как Михаил Ласович, что этот человек исключительно сердечности был. Он приходил на помощь очень и очень многим людям.
Четвёртый голос.Ну, так же, как Михаил Иванович, его даже близкие не знают об этом, вероятно, даже мы не знаем, и я тоже мало говорила о том, что Борис Владимирович мне очень помог, причём он помог тогда, когда ему было самому очень трудно.
Третий голос.Это было в те роковые 1948-е, когда жизнь его достаточно драматично протекала, и мы были свидетелями, сопереживали его драме, несправедливости, которая была с ним ученена.
Четвёртый голос.И в эту минуту всё равно он имел очень преданных друзей, очень преданных учеников предыдущих поколений. И достаточно было одного слова Бориса Владимировича, чтобы сердца этих людей открывались навстречу тому, за кого он просил. Вот я это на себе испытала.
Третий голос.И это, конечно, частный такой маленький пример, но, понимаете, Борис Владимирович был действительно очень человечен, несмотря на вот эту такую сдержанность внешнюю.
Четвёртый голос.Потом я ещё хочу, не повторяя того, что говорили передо мной, сказать, что я несколько раз в жизни убеждалась, что этот человек прозорливец, понимаете, он умел прозреть очень многие судьбы театральных деятелей, и то, во что их биографии выльются, я не буду никаких конкретных имён называть, но просто это был человек глубочайшего ума и глубочайшей интуиции, и научной, и художественной, потому что он видел в человеке то, что из него может вырасти.
Третий голос.И мне хочется сказать Галине Георгиевне, что навсегда, на всю жизнь мы сохраняем глубочайшую любовь и уважение к Борису Владимировичу и Галине Георгиевне. И, конечно, всегда, когда мы только сможем, мы готовы отдать всё, что у нас есть в памяти Бориса Владимировича. И вот это всё, что я хотела сказать.
Четвёртый голос.— И сейчас, когда прошло, в общем, довольно много времени, я как никогда остро чувствую ту, в общем, почти ушедшую культуру, с которой мы столкнулись с Борисом Владимировичем. Понимаете, вот всё, что было с ним связано, это было связано вот конкретно, я не знаю, вот он нам рассказывал о блоке, и мы знали, что он лично его знал, там о Мерхольде, что он был у него. И вот сейчас это, если можно сказать, ностальгия по той культуре, по тем удивительным людям, которые в общем ушли, она, мне кажется, как ни с кем связана в нашей жизни с Борисом Владимировичем.
Потому что я сейчас всё больше и больше думаю, боже мой, этот человек, который нёс такую в себе и культуру, и понимание людей, и глубину, и, в общем, всё это он старался передать нам и увлекал нас этим.
Третий голос.и действительно вот первое такое понимание зарождения все это шло от него и сейчас мне кажется что наши вот многое в нас и в том что мы что-то на часы больше понимаем в общем связано вот с общением с контактом с таким человеком как борис владимирович и я всегда это чувствуется не Разменю. Знаете, мы сейчас очень много размениваем какие-то слова, уже стали стёртыми. И вот если как-то отмыть, что ли, слово «учитель» с большой буквы, то мне кажется, что именно это был Борис Владимирович.
Нет, потому что, понимаете, действительно это стало, очень многие слова стали стертыми пятаками. Мы ими бросаемся, и в общем они уже, да, отчаствуя, и они уже как-то того большого смысла не имеют.
Второй голос.— Ученики Бориса Владимировича — это, вы знаете, такие, которые как-то, какие-то особенные люди. Вот в моем представлении их даже можно как-то, ну, выделить из ряда других учеников, потому что в основном это люди с позицией, понимаете, какой-то определенной жизнью.
Третий голос.Вот достаточно нам сейчас перечислить знания Крымова, Туровская, Соловьева, подсказывайте мне, Нурима Кречетова, Гаевский, понимаете, это все фигуры на нашем, так сказать, театральном небосклоне. Знаете, какие-то все-таки это особенные люди, в которых вот чувствуется заложен какой-то определенный фундамент. Эти люди, которые, в общем, ну, как вам сказать, бескомпромиссные. И вот это, мне кажется, их объединяет. Еще мне здесь хочется сказать о таком качестве Бориса Владимировича, о котором здесь не говорили, вероятно, потому что среди нас здесь нет актеров. Он очень любил актеров. И меня всегда поражало, что Борис Владимирович с большим вниманием до самых последних дней относился к работе актеров.
Я помню, мы приходили с Натальей, с моей сестрой в их дом, и Борис Владимирович, например, спрашивал, вы видели Евстигнеева в его последней работе? Нет, мы не успели. Ну как же вы могли себе этого позволить? Это не может позволить человек, который следит за современным театральным искусством. Он очень внимательно следил за современником, за МХАТом. У него какие-то были симпатии и антипатии, но он всегда был в своих симпатиях и антипатиях доказателен.
Он все время, так сказать, отрицая что-то, всегда доказывал, почему этот актер его огорчает, что в нем не нравится. И мне кажется, вот эта вот доказательность и убедительность, это было невероятно ценное качество Бориса Владимировича, потому что, читая сегодня статьи, вот этого как-то часто не достает.
Первый голос.Это вот если собрать все, что было сказано, титульный, наверное, возник бы очень объемный, тут собственно он и возник, очень объемный портрет Бориса Вадимовича. Я только еще об одной черте его скажу, хотя она подразумевалась из всего, что здесь говорилось, но как-то хочется это назвать. По-моему, это огромное мужество его человеческое. Потому что действительно уже говорилось, та страшная несправедливость, историческая несправедливость, которая возникла вокруг него, это была его кровоточащая рана.
С его гордостью, с его осознанием собственного значения, это было невероятно тяжело. Но не знаю как то, по-моему, не слышно было от него никогда никаких жалоб, никаких стинаний. Это был человек удивительного характера, удивительной силы. И вот, если действительно есть понятие учителя, и действительно, если это качество не генетическое, а приобретаемое, то, наверное, Борис Владимирович сумел каким-то непонятным, таинственным, почти мистическим образом многим и многих из тех, кто имел возможность у него учиться, с ним общаться, соприкасаться с тем, что он делал, он сумел передать.
И дай Бог нам всем себе это нести и сохранить. Я думаю, нам надо еще поблагодарить все-таки заключение студии звукозаписи, которое очень много сделало для того, чтобы наша сегодняшняя встреча состоялась.
Второй голос.Спасибо, Танечке, спасибо, Юрочке.