Первый голос.Сергея Васильевича Рахманинова я помню с давних пор, с первых его блестящих выступлений, сначала как пианиста, а потом как дирижера. То была пора его творческой молодости, мужания его таланта, когда в каждом новом сочинении, которым дарил нас композитор, или в концертах, где он выступал, Рахманинова открывался нам, простым слушателям, любителям музыки, всё глубже и разностороннее. Музыка его всегда была близкой и понятной рядовым слушателям, и они, в свою очередь, отвечали композитору признательностью и любовью.
Все мы понимали, что после смерти Чайковского и Римского-Корсакова Рахманинов был первой музыкальной величиной России, её надеждой, славой, гордостью. Несмотря на возможность нашей с Сергеем Васильевичем встречи, в московский период его жизни я с ним лично не встречался. Впервые мы встретились с ним в 1924 году в Нью-Йорке, когда Шеляпин устроил приём для артиста Московского художественного театра, гастролировавшего в то время в Америке.
Когда я вошёл в зал, первым, кого я увидел в шумной блестящей толпе, был сам хозяин вечера, Фёдор Иванович Шляпин. Он властвовал и возвышался над всеми. Его веселый голос слышался во всех концах зала. Он ловко ухаживал за гостями, среди которых были Станиславский, Книппер, Качалов, Москвин, Лужский и другие выдающиеся артисты. Шляпин подходил то к тому, то к другому, шутил, острил, громко и заразительно смеялся. В толпе гостей я не сразу заметил Рахманинова.
Он стоял, прислонившись к колонне, незаметно, особняком от всех и, видимо, чувствовал себя одиноко. Я подошёл к нему, и мы разговорились. Сергей Васильевич был скромен до застенчивости. О чём бы мы ни говорили, он всё время отводил разговор от себя. На этом же вечере я поделился своим первым впечатлением от Сергея Васильевича с одним из присутствовавших там русских художников. «Сергей Васильевич так застенчив лишь в обществе», – сказал мне художник.
А увидели бы вы его дома, среди родных или с друзьями, он разговорчив, остроумен, но о своем искусстве, о музыке и там говорит мало. Разговаривая с Сергеем Васильевичем, я обратил его внимание на то, как обаятелен Шляпин, когда он в духе. Сергей Васильевич улыбнулся, отчего сразу стал как-то проще, домашнее и согласился Да, в этом у Феди нет соперников, он умеет быть обворожительным Улыбаясь, Сергей Васильевич следил глазами за Шеляпиным, внутренне любуясь им В то время я лепил Шеляпина и шутливо пожаловался Сергею Васильевичу, что Фёдор Иванович позирует неважно и работать над его портретом трудно. Он сидит неспокойно, его всё время отрывают телефонные звонки, и он часто, не дождавшись конца сеанса, уезжает.
Сергей Васильевич удивился и сказал, что он, наоборот, позирует усидчиво Это ему даже нравится Вот где можно, наконец, посидеть спокойно, подумать, помечтать и даже сочинить мелодию Я быстро воспользовался случаем и предложил Сергею Васильевичу мне попозировать для портрета Сергей Васильевич хитро на меня посмотрел, словно понял ход наших общих с ним мыслей и, подумав, дал согласие. Вскоре я начал делать портрет Сергея Васильевича.
Своё слово он сдержал, приходил точно в назначенное время и терпеливо позировал до конца сеанса. Как сейчас помню Сергея Васильевича, сидящего на стуле у меня в мастерской, в своей любимой позе со сложенными на груди руками. У него всегда был немного усталый вид. Он казался задумчивым, углублённым в себя. Быть может, поэтому со стороны создавалось впечатление, что перед вами строгий педантичный человек. Но это было далеко не так. Сергей Васильевич был человеком величайшей скромности.
Лицо Сергея Васильевича было находкой для скульптура. В нём всё было просто, но вместе с тем глубоко, индивидуально, неповторимо. Есть в жизни лица, которые достаточно увидеть хотя бы на мгновение, чтобы потом помнить долгие годы. Рахманину был очень высок ростом и, входя в комнату, всегда, словно по выработавшейся привычке, наклонялся в дверях. У него был чуть приглушенный низкий голос, большие, но очень мягкие и нежные руки.
Движения у него были спокойные, неторопливые, он никогда не двигался и не говорил резко. У него были правильные черты лица, широкий выпуклый лоб, вытянутый чуть горбинкой нос, глубокие лучистые глаза. Рахманинов был всегда коротко стрижен, отчего голова его казалась маленькой на таком длинном большом теле. Лицо Сергея Васильевича иногда напоминало мне лицо ликондора с резкой определённостью крупных, словно вырубленных чёрт Но вместе с тем оно заражалось своим глубоким и возвышенным выражением и особенно хорошело преображалось, когда Сергей Васильевич смеялся В первое время я заметил, что Сергей Васильевич очень скоро утомляется. Я предлагал ему отдохнуть, и он охотно соглашался, вставал со стула, прохаживался по мастерской или ложился на диван, но вскоре поднимался, говоря, ничего, я уже отдохнул.
В перерывах между сеансами мы пили чай и беседовали. О чём бы мы ни говорили, мысли Сергея Васильевича неизменно возвращались к родине. Мы заговорили о имении Рахманина в Швейцарии на берегу озера, а разговор приводил нас на берег другого озера – Ильмень, на родине Сергея Васильевича, в новгородской земле. Сергей Васильевич мог бесконечно долго, восторженно говорить о родной ему сердце природе, как тончайший художник, которому известны все её малые и большие тайны.
Не эта политическая увлечённость и чуткость великого композитора дали нам прекрасные образцы музыкальных пейзажей его великой Родины. От «Ильминь озера», от родных Рахманинов мест, мы вспоминали оперу «Садко», а потом её автора «Римского Корского», которым Рахманинов всегда так восторгался. «Как жаль, что мало я с ним общался», — сказал Рахманинов. «Я, конечно, многому у него научился. Вот великий музыкант, чья музыка неотрывна от породившей его почвы. У римского Корсакова каждый мотив русский».
Сергей Васильевич увлекался также и Чайковским. О своих работах вспоминал в Большом театре, о консерватории. Глаза Сергея Васильевича зажигались каким-то необычайным светом. Весь он преображался и казался здоровым и молодым. Рахманинов остался верен своему слову. Несмотря на очевидную для него трудность, он дал мне возможность довести работу над бюстом до конца. Этот портрет был скоро приобретен фирмой «Стейнвейн», на рояле которой Сергей Васильевич играл.
Примерно в это же время я сделал небольшой эскиз фигуры Рахманинова во весь рост, сохранившийся у меня. После того, как я закончил бюст Сергея Васильевича, я встречался с ним изредка, и меня всегда поражал его больной, усталый вид. Но как только Рахманинов садился за рояль, он преображался. Казалось, что сила возвращалась к нему. Его руки, как крылья орла, взлетали над клавиатурой. Целый мир открывался слушателям музыки Рахманинова, и он, автор, владея этим миром, создавал широчайшие и разнообразнейшие его картины.
«Рахманинов мучительно тосковал по родине. Ощущение родины России всегда жило в нем, никогда не угасая. Он жадно интересовался всем, что приходило из Советского Союза. И этот интерес его к обновленной своей родине был искренен и глубок. Я убеждён, это по-своему сказалось и в постепенном возрождении творчества Сергея Васильевича, создавшего в 30-е годы такие сочинения, как «Русские песни», «Рапсодия» на тему Паганини и особенно «Третью симфонию», названную известным музыковедом-академиком Асафьевым глубоко русской.
Он читал книги, газеты и журналы, приходившие из СССР, собирал советские пластинки, из которых особенно любил слушать замечательный красноармейский хор Александрова. Любовь к родине никогда не покидала Рахманинова И нет надобности много говорить об этом Потому что все это лучше всего расскажет прекрасная, человечнейшая музыка великого русского композитора Мне бы хотелось только сказать, что у Рахманинова каждая нотка русская Как он сам это говорил о Римском Корскове Во время войны Рахманинов болел душою за судьбу своей родины. Он возглавил русский комитет помощи СССР, давал концерты, доход с которых был передан им советскому консулу.
Смерть Сергея Васильевича потрясла весь музыкальный мир. Месяца за два до кончины Рахманинов дал свой последний концерт. Я не был на этом концерте, но присутствующие там друзья рассказывали, что Сергей Васильевич превзошел самого себя. Это была его «Лебединая песня». Уже будучи тяжело больным, чувствуя приближение смерти, Сергей Васильевич выразил желание, чтобы тело его было перевезено на родину. Имя Сергея Васильевича Рахманина полится широкой известностью и горячей любовью, как у нас народней, так и далеко за пределами ее.
Рахманинов гордость и слава своего народа и своей отчизны, которую он так любил и на прославление которой отдал все свои силы.