Первый голос.Об этом периоде жизни и творчества Ильи Чавчевадзе мы попросили рассказать лауреата Ленинской премии писателя Ираклия Андронникова.
Второй голос.Если вы попадете в Кахетию, благодатный виноградник, раскинувшийся во всю длину и во всю ширину Алазанской долины, потом уже никогда ее не забудете, как не забудете гор, за которыми лежит Дагестан. У подножия этих гор родился Илья Чавчавадзе. И когда двадцатилетним юношей он покидал родину, чтобы продолжить образование в Петербурге, то первое свое стихотворение посвятил этим горам. Горы хворели, вдали от родного селения, может ли сердце о вас вспоминать без волнения?
Где бы я ни был, со мною вы горы повсюду. Сын ваш мятежный, уже ли я вас позабуду? Горы хворели, сопутники юности нежной. Долг перед жизнью влечет меня в путь неизбежный. Судьбы грядущего требуют нашей разлуки. Можно ли требовать более тягостной муки? Конь мой торопится, стонет душа от печали. С каждым вы шагом уходите в синие дали. Вот вы исчезли, и только вершины седые еле видны, и расстался я с вами впервые. Тщетно глаза я от солнца рукой прикрываю, тщетно я взоры в пустое пространство вперяю. Всюду раскинулись синего неба просторы, уж не венчают их больше прекрасные горы.
О, так прощайте же, дивные горы хворели, сердце мое полюбившее вас сколыбели, вечно любовью к великой отчизне пылая, вам улыбнется, рыдая из дальнего края. Удивительно это поэтическое рождение Ильи Чахчевадзе. В то самое время, когда он прощался с горами, расставался с благословенной кахетью, и, отваживаясь на далекое путешествие, когда устремлялся на север, чтобы образовать свой ум и, как говорил он, привести в движение мозг и сердце, тут-то и ощутил он себя поэтом.
Чувства дотоле молчавшие обрели голос, стих чеканную и мужественную форму, и полились строфы, полные патриотического жара, клятвы в любви к отчизне и родному народу. Все двадцать прожитых лет, детство в Кварели, запавшие в душу наставления матери, фантастика сказок народных и ужасающая действительность жизни угнетенного трудового народа, поэзия народных преданий песен и проза жизни дореформенного дворянства, богатый мир, открывшийся на уроках тбилисской гимназии, Руставели, Пушкин, Шекспир, разговоры с друзьями, Все, что видел взор, что любил, от чего страдало и горело его благородное сердце, все ждало только часа, чтобы излиться.
Но прежде надо было понять, кто виноват и что делать. Ответ на эти вопросы можно было найти в ту пору только в далеком Петербурге. Четыре года, проведенные в Петербурге, он называл потом золотыми годами, фундаментом жизни, первоисточником жизни. Если не обратиться к этим годам в его биографии, не вдуматься в их значения, то не понять Ильи Чавчевадзе, не оценить его литературно-общественного подвига, не постигнуть новаторского характера его стихов и его прозы и бурного созревания его поэтических сил.
Откроем книжки «Современника», журнала, руководителем которого был в ту пору великий революционер и мыслитель Николай Гаврилович Чернышевский. Перелистаем тонкие листы герценовского колокола. Сопоставим высказывания Ильи Чавчевадзе с мыслями Белинского, Чернышевского, Добролюбова. Вдумаемся в то, какое значение имело для Ильи Чавчевадзе и для его славных сверстников общение с Чернышевским, принадлежность к кружку Чернышевского.
Только тогда мы и поймем, какое обилие мыслей, какую верность идеи, какую преданность общему делу освобождения народа вынесли эти передовые грузины, или, как назвал их Илья Човчевадзе, терк дали уляби, испившие воды терека, то есть побывавшие по всю сторону Кавказских гор, сколько вынесли они из общения с вождем русской революционной демократии и какую великую роль сыграли эти четыре года в жизни и творчестве Чавчавадзе. Перелистаем его сочинения.
Посмотрим стихи, поэмы, прозу, написанное им в 1857-61 годах, вещи, под которыми выставлены пометы. Санкт-Петербург, Тярлево, Павловск. Вот стихотворение, написанное через год после переезда в столицу. Пусть я умру, в душе боязни нет Лишь только б мой уединенный след Заметил тот, кто выйдет вслед за мною Чтоб над моей могильную плитою Далекой житель солнечных долин Склонился мой возлюбленный грузин И голосом исполненным участия Мне пожелал спокойствия и счастья И так сказал, хоть рано ты умолк Но ты исполнил свой великий долг, И песнь твоя от самого начала Нам не напрасно с севера звучала.
Из далекого Петербурга Летит эта клятва за кавказские горы, Клятва самоотверженно служить народу, И если надо, умереть за него, Стать мостом для грядущей победы. И в тесном кругу грузинских студентов Чавчавадзе сочиняет агитационную песню, Которая звучит как призыв к этой священной жертве Путь наш прям и бескорыстен И один завет в груди Вожаки мостом должны быть для идущих позади Каждой грузинке матери Илья Чавчевадзе желает вырастить достойного сына Для борьбы за великое дело свободы К равенству, к братству зовет поэт крепостную страну Предрекая победу Руку воин на клинок, позабудь былые беды, Час сражений недалек, наступает день победы.
Лишь ружье добытчик свободы. Эта формула из драматической поэмы Ильи Чавчевадзе «Мать и сын» перекликается со строками его поэмы «Видение», в которой поэт, как о задаче нынешнего века, говорит о грядущем восстании во имя освобождения труда. Какой жар пламенеет во всех этих стихах, Призывающих к оружию, грезящих о революции Но эти пылкие строки перемежаются горестными раздумьями О судьбе родного народа, который по-прежнему изнывает от рабства и нищеты В призрачном свете белой июньской ночи, околдовавшей спящий Петербург Поэту мерещатся очертания гор, родные долины И перо выводит строки элегии, исполненной тягостного раздумья В туманном блеске лунного сияния В глубоком сне лежит мой край родной.
Кавказских гор седые изваяния Стоят вдали одеты синей мглой. Какая тишь! Ни шелеста, ни зова. Безмолвно спит моя отчизна-мать. Лишь слабый стон средь сумрака ночного Прорвется вдруг и стихнет все опять. Стою один, и тень от горных кряжей Лежит внизу печально и темна. О, Господи! Все сон да сон! Когда же, когда же мы воспрянем ото сна? элегия пахарь грузинской матери колыбельная поэт муж а песня грузинских студентов николозу бараташвили страдал и я александру чавчевадзе все это создано в петербурге в те четыре года а поэмы видение мать и сын а проза рассказ нищего человек ли он записки проезжего а переводы из Пушкина, Лермонтова, Гетте, Шиллера, Андреа Шенье, Байрона, Вальтера Скотта, Рюкерта, Гайнера.
Все за четыре года. Какое поразительное начало, какая зрелость мыслей и формы, какое гражданское мужество и новизна тем в произведениях двадцати, двадцати трехлетнего юноши. Немногие и так начинали свой путь. Кажется, что у Ильи Чавчевадзе не было годов ученичества. Он начал сразу как зрелый поэт. И невольно поражаешься тому, как много успел он задумать, создать все в эти же самые коротких четыре года, раскрыв такое разнообразие своих поэтических следствий, испытав силы и в аллегорической поэме «Видение», показав себя тонким бытописателем в рассказе «Нищего», жестоким сатириком в повести «Человек ли он», обнаружив огромную творческую силу в стихах от нежной элегии до полной гражданской страсти пахарей и муши.
Чавчевадзе ввел в литературу пахаря, рабочего, разбойника, нищего. Немного можно назвать писателей и поэтов, современников молодого Ильи Чавчевадзе, кто с такой потрясающей силой, с таким знанием народных характеров, с такой пламенной надеждой на будущее освобождение народа, изображал бы невыносимость его рабского состояния. В этом смысле Илья Чавчевадзе и среди русских писателей в числе самых первых и самых смелых. Прочтем одно из самых замечательных его стихотворений Слышу звук цепей спадающих, звук цепей неволи древней Не гремела никогда еще, правда, над землей так гневно Слышу я, и в восхищении грудь живой надеждой дышит Вешний гром освобождения и в родной стране услышит О каких спадающих цепях, пишет поэт в России в июле 1860 года, гром какого освобождения должны услышать в его родной Грузии? Если не знать этого, вся глубина этих строк, весь их исторический и политический смысл останутся непонятными.
Но сопоставим стихотворение с теми событиями, которые волновали тогда Чавчевадзе, и станет ясно. Оно выражает настроение не только самого поэта, не только передовой части грузинского общества, но всей революционной молодежи того времени, и грузинской, и русской, и европейской. Что же происходило в ту пору? А вот что. 5 мая 1860 года в Италии начался поход славной тысячи, тысячи волонтеров, вставших под знамену Джузеппе Гарибальди, вождя национально-освободительного движения.
Имя его было окружено ореолом неувидаемой славы, оно являлось символом грядущего освобождения угнетенных народов. В России с величайшим вниманием следили за успехами Гарибальди. И стихотворение Ильи Чачавадзе, созданное через два с половиной месяца после начала похода Гарибальдийской тысячи, это один из откликов, одно из проявлений того сочувствия, которое мы находим и в публицистических выступлениях Герцена, и в обзорах журнала «Современник», принадлежавших Перу Чернышевского, в статьях и письмах Добролюбова, который как раз в это самое лето уехал лечиться в Италию.
В движении Гарибальди русская революционная демократия связывала с положением русского народа, с перспективами русской революции. И если ненависть к угнетателям народа и страстное стремление к защите угнетенных были подсказаны Илье Чавчевадзе самой грузинской жизнью, то направление его общественно-политической литературной деятельности сформировалось под влиянием освободительных идей русской литературы. Он дал им неповторимое национально-историческое своеобразие, сообщил им печать своей личности, и потому именно он сумел обрести свой собственный путь и первыми же своими произведениями ознаменовать начало нового периода в истории грузинской литературы.