Вечер Б.М.Филиппова (ЦДРИ 1982г)

Первый голос.Всё слышно будет. Я привык говорить так, чтобы было слышно. Без этой дырки. Я ненавижу эту дырку. Товарищи дорогие, раньше начинать концерт, давайте, так сказать, познакомимся. У вас приглашение есть у всех. Там напечатано, значит, Борис Михайлович Филиппов. Вот это он. И потом там написано ещё Борис Ефимович Ефимов. Это я. Я. Почему вы так смеётесь? Не похоже? Я тоже так смеялся, когда прочитал и увидел. А почему это так? Потому что столько концертов нашего дорогого директора, который был когда-то директором у нас здесь, потом директором у писателей, а сейчас, слава Богу, вернулся, работает у нас здесь.

Этот человек, надо сказать, прямо так, с амантилистическим уклоном. Когда-то был, те из вас, кто постарше, всё-таки моложе меня, конечно, те помнят, что был в Пименовском переулке, был такой кружок, где собирались старые и молодые актёры, проводили интимное время, играли на бильярде, так скромно. И пришёл туда такой, понимаете, неуёмный человек с авантюристическим душком, вот этот самый Филиппов, да. Из этого маленького, уютного, чудного кружочка сделал этот огромный, всеобъемлющий цедрик.

Этот цедрик, который вмещает в себя столько культурной и театральной, и развлекательной, и умной работы, Который не знает, кто ещё, какой ещё клуб может сравниться с этим дичищем этого подозрительного человека. И вот, понимаете, с тех пор, так как он замкнул наш этот самый кружок, мы ходим вот сюда. Опять снимает. Сняли? Хорошо. Значит, и кроме тех концертов огромного количества, которые у нас, ещё, конечно, Филиппов такой человек, он не может без своей авантюры, без своей придумки.

Вот он и придумал эти вот такие более-менее интимные вечера. Где каждый себя чувствует как дома, каждый может разговаривать. Во время номеров можно тихонько разговаривать даже, тоже не обижаться. А там нельзя, да. Вот такой вечер, собственно говоря, предстоит нам с вами и сегодня. Первым номером, который я должен... Выглядеть это... Кого это я должен? Нет, первый. Вы раньше. Я первый. Тогда в таком случае, после того, как вы узнали, как мои младшие фамилии, наконец-то, после многих лет, то я уступаю своему месту этому человеку, который, несмотря на свой такой характер, разбросанный, всё-таки очень уютно умеет разговаривать.

Я попрошу его начать этот концерт. Прошу вас. Приезжайте, прошу.

Второй голос.Дорогие друзья, после тех инсинуаций, которые были высказаны в мой адрес, что я могу вам ответить? Чем объясняется то обстоятельство, что Борис Ефимович Ефимов заменен нами Алексеем Григорьевичем Алексеевым? Вы знаете, что сейчас тенденция общая и в учреждениях, и на предприятиях, и в общественных организациях – омолаживание. омолаживание. Значит, это совершенно естественно привело к тому, что мы пригласили в качестве представителя молодежной церкви ЦИДРИ уважаемого Алексея Григорьевича Алексеева. Вот он.

Я считаю, что мы ошибки не совершили. Кроме того, наличие второго председательствующего целесообразно еще вот таким причин дело в том что это очень ответственная работа и гораздо легче ответственность разделять вдвоем чем нести ее на своей голове одному вот поэтому то есть это еще одна из причин которые вынудили нас и верни вынудили а таскать привели нас к мысли о целесообразности чтобы ответ за сегодняшний вечер разделил со мной алексей григорьевич алексеев так Так что претензии предъявляйте не только ко мне, но и к нему.

А что поделаешь? Значит, у нас открывает наш вечер международный политический обозреватель Игорь Сергеевич Чесунев. Приглашаем вас в президиум, Игорь Сергеевич. Пожалуйста. Вам сейчас удобно. Сидя, стоя. Я только хочу сказать несколько слов о том, что в лице Игоря Сергеевича мы имеем международника, не только теоретика и глубоко знающего международные вопросы человека, но и практика, который лично побывал во многих зарубежных странах, встречался с различными представителями обществ этих стран.

Поэтому у него, так сказать, многое живое налицо. Но есть некоторые вопросы, которые, может быть, я бы выразил и ваше мнение, на которые бы тоже хотелось, чтобы вы ответили, помимо того, о чем вы будете говорить, о чем вы будете говорить, как вам угодно. Во-первых, нас интересует реакция Рейгана на послание к нему Леониду Ильичу Амбрежному. Есть ли какая-нибудь официальная реакция по этому поводу? Потому что мы привыкли, что приличные люди, когда им пишут письма, обязаны на эти письма отвечать.

Это признак воспитания.

Третий голос.Хорошо, можно ответить уже или потом?

Второй голос.Как вам удобнее.

Третий голос.Ну, давайте я сразу отвечу, потому что мне немножко трудно отвечать на вопросы такого рода, поскольку я, судя по всему, кандидатура самая неподходящая для ответов на вопросы такого рода, ибо я еще в отпуске уже месяц. И самых последних новостей я не знаю, и что происходит сегодня в мире я тоже не знаю, как это ни парадоксально, сейчас, по крайней мере. И только в понедельник я вернусь на работу, начну читать то, что мы обычно читаем с утра до вечера, и тогда буду все хорошо знать.

Но, насколько я знаю, все-таки, несмотря на то, что я в отпуске, действительно, никакого ответа на последнее послание товарища Брежнева не было, а официальные представители, кроме того, что официальные представители Белого дома заявили, что, мол, они не понимают, зачем это было нужно выдвигать какие-то предложения, одновременно публиковать их в печати, и поэтому мы эти предложения рассматриваем как просто пропагандистский шаг Кремля. Вот так вот было сказано.

Второй голос.— Понятно. Второй вопрос. Второй вопрос заключается в том, что в одной из последних своих речей Леонид Ильич высказался за укрепление дружественных связей с Китаем. Как реагировал Китай, китайская администрация, на это заявление Леонида Ильича?

Третий голос.Ну, если быть точным, то товарищ Брежнев, он прямо так не сказал. Он просто сказал, что мы всегда открыты к диалогу, открыты к тому, чтобы обсудить, можно ли и нужно ли, и вообще, по нашему мнению, стоит восстановить отношения, которые когда-то были. Вот примерно так это было сказано. В ответ на это Дэн Сяопин сказал, что, тоже примерно так, что мы привыкли, что русские это коварные люди, и слова это одно дело, а факты и дела это дело другое. Вот такой был уклончивый ответ, да.

Второй голос.— Последний вопрос. Последний вопрос — это смена от канцлера ФРГ. Можно ли сейчас говорить о каких-то прогнозах в этом направлении, с появлением нового канцлера и новой партии в власти?

Третий голос.— Когда вы просите делать прогнозы меня, я вспоминаю одно определение, я не помню, кто это сказал когда-то, определяя профессию политического обзревателя. Было сказано так, что политический обзреватель — это человек, который сегодня убедительно и логично объясняет, что будет завтра, а послезавтра так же убедительно и логично объясняет, почему этого не могло случиться. Вот. Так, ну я считаю, что никакой трагедии не произошло, если вернуться к смене правительства в Западной Германии. И вообще неизвестно, долго ли это смена, потому что через полгода у них будут одни выборы, а в 84-м году другие. Практически за ближайшие два года будут два раза выборы. И на этих выборах может все измениться.

Ну а что? Не знаю, может статься, что они уйдут в результате, если не сейчас, не весной 83-го, то 84-го года, если не уйдут, сосуществовали же мы и с Аденауэром, и с Эрхардом, почему этого не может быть с Колем, тем более они не отказываются от договоров восточных, так называемых, которые были с ними подписаны. Конечно, отношения заморозятся, затормозятся. Конечно, это будет хуже, так же, как в какой-то, ну, может, не настолько сильно, как это ухудшились отношения с Америкой, но трагедии никакой нет. Они прекрасно понимают, что мы за страна, и обострять отношения до такой степени, до какой это дело трейган, они все равно не захотят.

Второй голос.Спасибо. Сейчас я вас оставляю своими вопросами в покое и предоставляю это, так сказать, самому себе.

Третий голос.Ну, у меня трудная задача. Мне, разумеется, не хочется читать никаких лекций о международном положении, тем более, что у меня распоряжение минут 15-20, это было бы смешно и глупо заниматься такими делами сейчас, тем более в такой аудитории, грамотной, квалифицированной, интеллигентной. И поскольку было упомянуто, что я не только теоретик, но и практик, я, может быть, вспомню что-то из своей практики зарубежной. Хотя, опять-таки, здесь, очевидно, большинство людей выезжали за границу в состоянии делегации, как туристы и так далее. И в последнее время, слава Богу, благодаря, наверное, разрядке, выезд за границу уже перестал быть чем-то таким сенсационным, чем-то столь уж желанным и практически недоступным, как это было, скажем, 20 лет назад для советского человека.

Но, скажем, мы, журналисты, живем и работаем за границей немножко в других условиях, не в тех, в каких это приходится делать, скажем, вам, когда вы едете в составе какой-то артистической делегации или туристической группы, то уж вы приезжаете как гости в этом случае на две недели, может быть, на месяц, ну пусть на три месяца едет турне какой-то коллектив, и вы себя чувствуете там как гости, вы живете в гостиницах, тоскуете по родине, копите какие-то деньги от своих суточных, чтобы привезти сувениры.

Ну это правда и мы тоже делаем. А мы действительно живем, потому что мы обзаводимся там домом, мы снимаем квартиру в обычном каком-то американском, французском, испанском, я не знаю, там аргентинском доме и стараемся раствориться в этой массе людей, страны, где мы живем. Это наша задача. Если дипломаты, они ограждены каким-то дипломатическим иммунитетом, разъезжают на роскошных машинах с дипломатическими номерами и так далее, то мы наоборот и машины покупаем себе местные и номера на них ставим местные. Стараемся, так сказать, работать так, чтобы никто не увидел, что мы иностранцы.

Это наша главная задача, не только потому, что иногда это чревато какими-то неприятностями, как это случается в разных странах, но и потому, что работая вот так вот, растворяясь в народе, в людях, легче выполнить задачу, которая тебе порочена, легче собрать материал для какого-то очерка, для репортажа, я не знаю, для книги и так далее. Так работают все корреспонденты наши, которые работают за рубежом. Так было, так есть, так будет. Я проработал около 11 лет в разных странах, и все время я работал как корреспондент телевидения и радио, и все время завидовал своим коллегам-газетчикам, потому что им всегда приходится проще, чем нам, корреспондентам телевидения.

Что-то происходит, какое-то событие, пусть это мелкое событие, вроде пресс-конференции где-нибудь в Министерстве иностранных дел, или какое-то более такое шумное событие, как демонстрация, или, я уж не говорю о каких-то там уличных стычках, там, демонстрациях, столкновениях с полицией, что бы ни происходило, газетчик, он, в общем-то, может появиться с блокнотом в кармане, а может и без блокнота, может вообще не появиться, а посмотреть эти события вечером по телевидению, которые произошли сегодня утром в Париже.

И потом все это взволнованное от первого лица изложить на бумаге, в газете, в журнале, и все ему могут поверить, если он обладает минимумом способности для этого дела. Наш брат-телевизионщик лишен этой возможности, потому что мы обязаны вам что-то показывать, показывать то, что мы снимаем. И нельзя снять события, которые происходят на улице, сидя в гостинице. Для этого надо выйти на улицу, для этого нужно взять камеру, для этого нужно ее направить на человека, которого ты хочешь снять, задать им вопрос.

Вопрос. Это человек в праве поинтересоваться, кто ты такой, для кого ты снимаешь, откуда ты приехал, вообще, какие черти тебя сюда принесли. Я не говорю сейчас о том, что, повторяю, что это может быть связано с каким-то риском. Вообще это неудобно и сложно, тащиться с камерой, со светом, с пленками, с магнитофонами. Ведь чтобы сделать, скажем, двухминутный стандартный сюжет в программе «Время», который вы видите каждый день, Вот передаю наш корреспондент, допустим, там Анатолий Потапов из Парижа, или там Кудрин из Мадрида, или какой-нибудь Чернуха из Лиссабона. Чтобы сделать этот двухминутный сюжетик, люди иногда тратят несколько дней, выезжают по нескольку раз с громадными этими самыми яуфами, которые не унесешь в руках.

Такой же точно сюжет делает здесь, предположим, Нинель Шахова или там какой-нибудь Голубев в программе «Время». Они выезжают громадной группой на рафике, 7-8 человек, отдельно оператор, который камеру-то в руки не берет, потому что у нее едет ассистент, отдельно звукооператор, отдельно журналист, все они обязанности поделены, водитель ведет машину, журналист мыслит, остальные там прочищают линзы, налаживают магнитофоны, все легко и просто.

А у нас работают только два человека, как говорится, за те же деньги. И мы едем сами на машине и обвешиваемся всей этой аппаратурой, которую два человека теоретически никак унести не могут, потому что это тяжелая камера, которая стоит, кстати, 7,5 тысяч долларов, и поэтому это всегда налагает особое отпечаток на твою работу. Ты знаешь, что если кто-то пнет ногой, то потом эти деньги придется платить. И магнитофон, который стоит 5,5 тысяч долларов.

И несколько осветительных так называемых приборов, то есть ламп, которые нужно будет поставить, если съемка идет в помещение. И вот ты приезжаешь со всем этим делом куда-то к какому-нибудь зданию, где у тебя назначена встреча или интервью с министром, или с каким-то писателем, неважно, с каким-то общественным деятелем или инженером. И видишь, что машину здесь поставить невозможно, потому что на этом проклятом западе много машин, все заставлено.

И машина уже стоит где-то в 3-4 километрах от этого дома. Вставишь там машину, ловишь такси, чтобы снова набить все свои железки в эту машину, подъезжаешь к подъезду, поднимаешься на лестнице. И вот пока я беседую с человеком, которого мы должны проинтервьюировать, оператор начинает суетиться, расставлять свой свет, камеры, все это происходит в обычной жилой квартире, оператор сразу же выясняет, что напряжение там 220 вольт, а у него лампочки в этих аппаратах на 110, вот.

К счастью, лампы запасные у него есть, он их быстро перемонтирует, втыкает, перегорели пробки, мне надо извиняться перед хозяином дома. В тот момент, когда мы налаживаем, решаем эти проблемы, я откашливаюсь, подношу микрофон и задаю вопрос видному политическому общественному деятелю, деятелю которого мне надо не срочно для программы «Время» опросить на тему его реакции насчет последнего, допустим, какого-то выступления нашего руководителя или решения пленума Центрального комитета нашей партии, что на эту тему думать.

Именно в этот самый момент где-нибудь во дворе начинает работать какой-нибудь отбойный молоток оглушительный. Работать тоже невозможно, потому что этот звук пойдет в микрофон, на пленку и в программу «Время», соответственно. Вот так вот я перечислил только маленькую дозу тех сложностей и трудностей, которые выпадают на нашу долю, поэтому, повторяю, я всегда завидовал и завидую газетчикам, которые на то же самое интервью приедут спокойно в такси с блокнотом в руках, поговорят с этим человеком о футболе, о погоде, о красивых женщинах, а потом вдохновенно и красочно в газете «Правда» изложат, как он отреагировал на последнее решение о химизации сельскохозяйства.

Я, может, утрирую, но бывает, в общем-то, в нашем деле и так, если смотреть «Правде» в глаза. Когда живешь за границей, живешь долго, живешь среди людей, всегда проходишь через какие-то разные этапы в своем отношении к этой стране и к этим людям. Сначала тебя все настораживает и пугает, потому что ты приезжаешь в новую, еще неизвестную тебе страну и видишь, что там все не так, все иначе, все не как у людей, как кажется тебе.

Ты видишь, предположим, если в Англии, так это машины едут по другой стороне. Если ты приезжаешь в Латинскую Америку, то ты поражаешься, насколько у них по сравнению с Москвой, скажем, грязно на улицах и насколько чисто в подъездах. У нас наоборот, на улицах еще куда ни шло, в подъезд войти невозможно. Конечно, начинается миллион проблем и миллион терзаний на тему меню, еды, магазинов, каких-то привычек, обычаев и так далее, которые совершенно другие.

Ты неожиданно с изумлением узнаешь, что при входе в лифт, если там находится женщина, нужно снимать шляпу, что с соседним по дому, даже если ты не знаком, нужно здороваться, чего как-то у нас нет. Нет. Тебе очень трудно привыкнуть к какой-то интеллигентной и нормальной культурной, я бы сказал, даже дружеской атмосфере взаимоотношений между пешеходами и водителями, которая царит во всем мире, кроме нашей страны. Поначалу ты выходишь где-нибудь в Париже на улицу и шарахаешься моментально, искренне полагая, что тебя, как это действительно происходит в Москве, хотят все задавить.

На самом деле никто тебя давить не будет, если ты ступил на зебру, то все, движение остановится, тебя все пропустят. И вот такие вот маленькие, а иногда и большие открытия тебя изумляют, ошарашивают. И вместе с ними, когда ты постигаешь эти, как правило, маленькие истины, из которых слагается уже большое знание о стране, вместе с этими, повторяю, истинными приходит уже большое знание. И когда проходит другой, третий, четвертый, пятый год твоей жизни в этой стране, наступает пора каких-то размышлений, и впечатления превращаются в обобщение, и тогда начинаешь сознавать, что ничего, в общем-то, странного, ничего чужого и чуждого в этой стране, какая бы далекая от нас, какая бы она не похожа на нас, в общем-то, ничего нет.

Нет, что люди, простые люди, которые тебя окружают, живут по каким-то тем же законам, живут и страдают такими же страданиями, как мы, стремятся к тому же, к чему и мы, болеют теми же болезнями, что и мы, я имею в виду не медицину сейчас, как вы понимаете, стремятся к тому же, к чему стремимся мы. Может, кажется немножко эритически, но я сейчас не затрагиваю вопрос идеологии строительства социализма или капитализма, я говорю о простых людях и о простой повседневной жизни.

Миром, в конце концов, правят одни и те же страсти. И ты понимаешь, что мать аргентинская, или мать французская, или мать советская, она тоже хочет всюду, они хотят матери, чтобы ее ребенок пошел в школу, чтобы он вырос, чтобы он нашел свой путь, свое место в жизни, чтобы он был счастливым. Если это сын, чтобы он нашел себе хорошую девушку, а если это девушка, чтобы она нашла себе хорошего парня. И когда ты сталкиваешься с какими-то нравами в учреждениях, то видишь, что и там царит иногда атмосфера такого же подсиживания бюрократизма, как у нас.

И атмосфера, которая царит иногда в каких-то там профсоюзах, иногда напоминает вот эту вот самую нудную атмосферу, которую у нас критикуется журналом «Крокодил» или там 16-й полосой литературной газеты. Я прошу меня правильно понять, не обвинять меня в антисоветчине. Я говорю, еще раз повторяю, о повседневной жизни, о духовном мире, о психологии простых маленьких людей. И вот когда к тебе приходит понимание этого, то и эта страна тебе становится понятнее, яснее, ближе, и ты уже общаешься с ними легко и просто, и тебе уже трудно уезжать, прощаться с этой страной, и когда уехал, тебе хочется в нее вернуться, чтобы к этому какому-то, каким-то знаниям, которые ты получил, добавить что-то еще.

А если говорить по большому и по серьезному теперь, из этого мира маленьких страстей и чувств, и переживаний, и обычаев, и традиций подняться уже до каких-то больших обобщений политических, социологических, то можно сказать такую вещь, что вот эта вот борьба, напряженная борьба между двумя мирами, которые мы сейчас являемся свидетелями, которые мы сейчас видим, Это борьба, которая сейчас в самом таком обнаженном и страшном виде сводится в наши дни к этому жестокому конфликту между Вашингтоном и Москвой, между США и Советским Союзом, конфликт, который не нами, как вы знаете, был затеян, но тем не менее мы вынуждены сейчас с этим считаться, что поставлены в такое положение.

И вот такая же борьба ведется во всем мире, на всех уровнях, на разных уровнях. Такая борьба, она проходит не только между странами Варшавского договора и странами НАТО. Такая борьба, она ведется внутри каждой страны, между одними людьми и другими, между теми людьми, которых мы заштампованно в газетах и в телевизионных передачах относим к прогрессивным и демократическим силам, и теми людьми, которых мы называем реакционерами.

Мир действительно разделён, разделён очень сильно, и борьба эта не затихает. И когда мы оказываемся где-то далеко от Родины, мы всегда ощущаем себя, это красивое слово заштампованное, я стараюсь избегать этого, но тут другого слова не подберёшь, действительно на поле битвы, участниками и очевидцами, самыми близкими такой вот битвы. И мы это ощущаем на себе. Я приведу такой пример. Обычно всегда, когда приходится встречаться практически с любой аудиторией, начинают спрашивать, а как к нам относятся за границей.

И я всегда говорю, что к нам относятся всегда по-разному. Нас или любят, или ненавидят. К нам только никогда не относятся равнодушно. Вот равнодушное отношение к себе я никогда не встречал. Когда узнают, что ты русский, это или восторг, или почти не прикрытая ненависть, или недовольство, или раздражение. И даже вот эти вот проявления отношения к нам, к простым людям, тоже являются отражением вот этой большой борьбы, которая ведется во всем мире, которая не стихает на день, на час.

Я могу привести массу примеров конкретных вот такого отношения к нам. Я могу вспомнить, как в 1975 году в далеком португальском селе старик крестьянин, узнав, что я русский, из России заплакал, стал обнимать меня и сказал, Вот наконец-то мечта жизни исполнилась, я увидел русского, теперь я могу спокойно умереть. И в той же Португалии, это было на юге, а на севере Португалии, в маленьком крошечном селе, затерянном в горах, куда, в общем-то, доехать было страшно трудно, село практически отрезанное от самой своей страны, не говоря уже об остальном мире, Какая-то старушка убогая ветхая, услышав, что мы русские, мы снимали там с оператором моим, и сопровождавший нас местный португалец сказал, бабуся, вот они тебя снимают. Она даже не понимала, что мы делаем, что мы снимаем, потому что не знала, что такое кино. А ты знаешь, что они такие? Бабуся не знала, и он сказал, русские.

И бабуся в панике, подобрав подолб, бросилась бежать в ужасе от нас. И когда мы догнали эту бабусю и попытался я выяснить, чего же она испугалась, то бабуся сказала, что вот священник говорил ей, что в России ненавидят стариков, и каждому, кому исполняется больше 50 лет, делают укол за ухо, чтобы он ушел в лучший мир и не висел на шее у государства. Это я видел собственными глазами эту бабушку. Это я не преувеличиваю, не придумываю.

И бабушка в это верила. Ну хорошо, скажете вы, бабушка дикая, глухое село, не то что неграмотная бабушка, это уже совсем не радиофиксированная глушь. Но как-то раз в Бразилии я летел в самолете с интеллигентным человеком, который имел два университетского образования, одно из них парижское, юрист, адвокат, говорил на массе языков, все такое. И вот когда мы сели, случайно мы оказались рядом, угостили друг друга закурить, и как всегда представились, он, естественно, удивился, русский, так, что, чего, журналист, ага, завязался разговор, он начал меня как-то часто спрашивать о нашей стране, я стал спрашивать его об отношении к нашей стране, и выяснил, что он, оказывается, повторяю, интеллигентный человек, адвокат, искренне убежден, был убежден, что у нас в стране не существует вообще никакой собственности, даже личной.

Что если человек умирает, глава семьи, то все его имущество отходит государству, вплоть до носовых платков, а вдова, дети, они начинают на пустом месте заново, от нуля. Мне стоило больших трудов убедить его, и я даже не уверен до конца ли я убедил. Понимаете, вот эта вот амплитуда от человека с двумя университетскими дипломами, бывавшего в Париже, в Европе, говорящего на разных языках, до этой бабушки, она достаточно показательна и характерна.

Она говорит о том, что в разных слоях населения распространяется о нашей стране разная ложь, разными путями, разными методами, но очень часто она достигает цели и приводит к тому, что люди начинают относиться к нам вот так вот. Бывает, относятся вообще с дикой ненавистью, бывает вообще не хотят, не могут и отказываются, так сказать, видеть русских. И нам действительно приходилось иногда выдавать себя, работая за людей какой-то другой страны.

Скажем, в Португалии мы обычно говорили, что мы шведы, потому что это, в общем-то, просто, но откуда в Португалии кто-то знает шведский язык? И вообще, иди проверь, швед ты или нет. Для них Швеция это все равно, что там, я не знаю, острова по Умоту. И со мной был случай, когда вот они так нас изловили в одном фашистском самом настоящем селе, где мы снимали уже разбитый, сожженный центр, комитет местной коммунистической партии.

Ну, это была случайная съемка, я-то надеялся, услышав по радио, что там разгромлен центр, перебиты коммунисты сегодня, а я завтра поехал в уверенность, что уже теперь коммунисты, как это обычно бывало, собрались со всей округи, вернулись, всыпали тем, отстроили свой центр и развивается гордое красное знамя. На самом деле ничего подобного не было, и коммунисты не возвращались. Мы оказались в этом фашистском селе, начали снимать это разбитое пожарище, эти партбилеты втоптанные в грязь, портреты Ленина, недогоревшие. И вот тогда появились эти самые типы, стали спрашивать, кто мы такие есть.

И я благоразумно сказал, что мы шведы. Оператор, который, к счастью, не знал местного языка, он оживился, увидев что-то, кстати, я разговариваю, говорит, ну что, старик, может, там на халяву сейчас ужин, обед обломится, давай, налаживаешь контакты. Они прислушались, сказали, да, это шведский язык, интересный язык. Но я ему сказал, ты все-таки сворачивай быстрее. И они были очень недоверчивы и требовали, чтобы мы показали документы. Я сказал, что документы в гостинице. Почему-то они не сообразили, ну тогда покажите права на машину, поскольку мы приехали на этой машине местной. Но я их купил очень легко и как-то неожиданно, потому что в этот самый критический момент я пытался выяснить, а почему вы, собственно говоря, так к русским относитесь, вообще чего.

Вот если мы русского поймаем, то мы его своими руками удавим, потому что эти сволочи русские, я цитирую во всем колорите это дело, они прислали сюда этого гада Куньяла, он отбирает землю и так далее, и мы этого не можем позволить. Потом уже, кстати, я уже через наших друзей местных коммунистов навел справку, это была действительно бандитская такая семейка местного кулача, у которых предполагалось в ходе аграрной реформы отобрать землю, так что это было все понятно.

И вот мы, если мы русских вообще, мы все такое. Но я, когда нужно было как-то уже доказать, что мы все-таки шведы, доказать не было, или по крайней мере доказать, что мы не русские, я вспомнил, что именно в этом селе, в местной церкви был захоронен, я это узнал совершенно случайно, когда ехал на эту съемку, порылся в досье, всегда, когда едешь куда-то, нужно постараться собрать все об этом месте, куда ты едешь. И вот случайно я прочёл в каком-то путеводителе, что в этом селе похоронен знаменитый португальский мореплаватель эпохи Великой Географической Открытия Тристан да Кунья.

И я сказал, мы, собственно, приехали сюда вовсе не пожарщик снимать, а снять вот могилу вашего великого предка Тристан да Кунья, а вот церковь у вас заперта, и вообще снять мы могилу из-за этого не можем. Ну, они настолько восхитились сразу, что в какой-то далекой Швеции знают о том, что вот у них покоится этот великий прах, что тут моментально все было поставлено вверх ногами, разыскали где-то батюшку, который открыл нам церковь, нас унесли туда на руках и сказали, снимайте, вот-вот это самое надгробие.

Оператор, который ничего не понимал, сказал, старик, ты сошел с ума, зачем нам нужна эта самая церковь еще для программы «Время»? Я сказал, давай снимай. Он говорит, у меня кончилась пленка. Я сказал, журчи, журчи пустой камерой. Он журчал пустой камерой, все были страшно довольны, эти местные белобандиты потом пригласили нас на дружеский бокал, оператор долго говорил, так ты попроси, пусть что-нибудь закусить дадут. Я сказал, ладно, и в общем где-то минут 40 мы с ним поговорили и расстались очень довольны друг другом.

Я чувствую, что я злоупотребляю вашим терпением, вашим временем, поэтому, вот, и поэтому, очевидно, надо закругляться. Мораль из этого немножко, простите, сумбурного такого выступления, из этого экспромта, в общем, все та же, что с одной стороны мир един, и люди похожи везде, на всех широтах, параллелях, меридианах. А с другой стороны, борьба, которая ведётся где-то на вершинах государственной власти, в коридорах власти, в дипломатических канцеляриях, борьба, отзыв, который мы чувствуем по седьмой полосе правды, по программе «Время» или по международной панораме, эта борьба, повторяю, она гремит и идёт всюду, в разных странах, на разных уровнях.

Итак, борьба не прекращающаяся, не издухающая, и наша, очевидно, с вами задача, наша с вами цель стараться, каждый в меру своих сил и возможности сделать так, чтобы в этой борьбе все-таки побеждали наши, и чтобы Чапаевы, в конце концов, где-то на берегах других рек выплывали и доходили до цели. На этом мы сейчас закончим.

Второй голос.Спасибо, Игорь Сергеевич, что вы открыли для нас, честно говоря, новую страницу того, что мы видим ежедневно и слушаем ежедневно, но не знаем всей кухни вашего дела. Мы служим программу «Время». Служим 2-3 раза в день. Но когда послужишь вас и как добывается всё это, то начинаешь понимать многое. Спасибо вам большое. Уважаемые товарищи, здесь сегодня присутствует не только много друзей Цедри, но и много моих личных друзей.

Но мне бы хотелось назвать тех, кто является моими старейшими друзьями, так сказать, друзьями-рекордсменами. это люди которых я знаю некоторых с начала двадцатых годов мне не хотелось этого говорить просто пошла от невольно выдаешь свой возраст но не будем какие-то по этому поводу вот допустим самый древний мой друг с которым я вместе учился в институте живого слова сидящий здесь народный артист Советского Союза Александр Ханов.

Вот он. Правильно. Я не вру. Я не вру. Второе. В начале 20-х годов я имел счастье познакомиться с двумя молодыми людьми, примерно в 18-летнем возрасте. Одним из них был Хейфиц, другой был Зархи. очень так он мало изменился посидели волосы на него только но во всяком случае мне не знаю стоит ли вам напоминать о таких фильмах депутат балтики член правительства о последних работах за руки анна каренина 26 дней достоевского но в общем перечислять все все это вы знаете прекрасно вот мы просили александра егорича из дружеских чувств камней центральному дому работников искусств сегодня рассказать о чем ему пришлось в жизни встречаться с крупнейшими мастерами искусств снимать их качестве режиссера и вот я просил не знаю если он окончательно не получил согласен может сейчас милость рассказать о двух люди с которой он работал это николай

Четвёртый голос.черкасов и вера морецкая можно выступлением как ряд предыдущего оратора по поводу съемок за границей и по поводу вот такого так сказать хроникального охвата что ли событий которые происходят вот в жизни я прошу извинения прежде чем говорить о николае черкасы амурецкий хотел бы вспомнить об одном обстоятельстве просто вот связи с этими разговорами дело в том что мне моей В моей жизни пришлось, кроме художественных картин, и депутата, и членов правительства, и Сухибатру, которую вы в воскресенье увидите со Сверлиным по телевидению, снять одну очень примечательную картину.

Мы даже получили за нее большие благодарности и премии. Это картина «Разгром Японии». была такая картина я просто вспомнил это вот связи насчет друзей и не друзей это когда мы были некоторым таком простой и нам готова лично что вот вы не снимаете вот вы кончились у кибатор кончили счетом одну картину поехали бы снять документальный фильм кончилась война началась Началась война, кончилась война на западе, началась война на востоке, началась война с Японией.

Поезжайте туда. Ну, короче, мы поехали туда, но когда мы уже приехали туда, уже война кончилась, она продолжалась как медом. Ну вот, и вот, значит, 1 сентября, 1 сентября, пакт капитуляции на Мерлинкоре, Миссури. Огромнейший, значит, корабль в Токийском заливе, и, значит, маршал, американский маршал, он, значит, так сказать, командует тем, как будут происходить съёмки. Ну, мы приехали, Кейфиц Габрилович такой, значит, вам известный сценарист, я, и, значит, у нас шесть или семь операторов.

Мы приехали на этот корабль за час до начала, и где мы будем стоять, когда снимать? Вот стол, к которому, так сказать, подойдет делегация Японии во главе с министром иностранных дел Японии, а здесь сзади будут стоять делегации воюющих стран Америки, Канады, Китая, Советского Союза, представитель наш генерал Деревянко. Значит, вот здесь. А вот здесь будут стоять, значит, операторы. Вдруг приходит, я адъютант маршала, я, мое фамилие Галкин, Боря.

В чистом русском языке, это, кстати, с небольшим акцентом, значит, вы будете, оператор ваш будет вот там. А почему? Мы хотим снимать, чтобы было видно, как подойдут делегации людей, которые будут, и так все. Нет, нет, Марк сказал, что вы здесь не воевали, вы воевали на Западе, а здесь мы воевали, поэтому мы вам не дадим. Ну, значит, я говорю, я прошу свидания. Я пришел туда, значит, в каюту, а уже без десяти, через пять минут начнется уже трасса.

Нет, нет, ни в коем случае. Я выхожу печальный, значит, что нам делать? Мы не приехали сюда, приехали сюда, и что мы будем делать? Здесь Ашурков, такой очень опытный, прекрасный хранитель. Он подходит к генералу Деревянко и говорит, ты, товарищ генерал, вы будете один, да, у меня будет сопровождать полковник, когда я буду подходить сюда, разрешите мне вас тоже сопровождать. Он говорит, ну давайте сопровождайтесь. Короче говоря, бам-бам-бам, 9 часов, мы все корреспонденты там, где-то очень высоко сидим, смотрим, и вдруг, значит, Значит, так выходят все делегации, встают, и идет наш генерал-деревянка, и идет, значит, Ашурков.

И у него, так сказать, очень, вот так, входит, сопровождая деревянка, у него вот такая хрюновина, значит, здесь, под этой штукой. Как прошли контроль, он встал, и потом он делает несколько бросков, и становится вместе с этими самыми, с этой командой, канадцы, американцы, около прямо в пяти шагах вот стола, на котором те начали шуметь, махать руками, хотели его сбросить, потому что это рядом. Тот встал, я буквально на спину и прицелился на стол.

Ну, это время бам-бам-бам-бам-бам-бам. Прибежал этот Галкин, Боря, начал ему что-то махать руками, так сказать, ничего, не знаю, знаете как. Ну, все, зацелился на... Нет, у меня очень другое очаровательное обстоятельство. Кончилось, когда у нас там были всякие процедуры, наш подписывался шестью ручками, каждую ручку он давал своему генералу. Одну букву напишет, другую отдаст. Пишет и отдает. Но самое интересное, когда все кончилось, и вдруг все опустело, только мы, только наши.

Мы стоим, значит, так, ну, довольные, что все сняли. И все на лодочках, на буксирах, все от корабля, все фирмы, всех стран набегает. Мы думаем, боже мой, какое все-таки нелюбопытство. Мы ходим, смотрим. Потом выясняется, в чем дело. Почему они-то... Они очень боялись, не потому что у них какие-нибудь были патриотические чувства, ничего. Они очень боялись. Мы-то находимся 4 часа лету до Владивостока. И что наш материал придет раньше и будет показан раньше в России, чем у них в Америке.

Им все-таки надо через океан туда лететь. Ну, наш материал появился через месяц, а мы бы никогда... Да, ну они страшны, буквально, значит, отца. Ну вот, и когда... А до этого была любопытная история, которая очень, так сказать... Я ее очень долго хранил в тайне. Ничего, что я говорю о... Пожалуйста, пожалуйста. Так, кстати, не... Потому что уж больно... Но потом я поговорил с нашими уважаемыми хранитворами. Для книги там вот она печатается.

А, значит, это довольно смешная история. Мы сидим вот во время, вот после этого, на следующий день у нашего посла Малика, Якова Александровича. И, значит, так разговариваем, то все. Я говорю, Яков Александрович, а вот как вы, так сказать, кто объявил войну, практически, как? Я объявил, пошел, вручил ноту королю. А как это было? Ну что, как было? Ну так и было. Ну все. Ну я одел, тогда дипломаты носили мундиры, если помните, такие, да, такие, форму.

Водил форму, ну, там, все, пробрился, там. Потом вышел вниз, мне дали портфель, папку, в которой находилась эта нота о объявлении Советскому Союзу в войне. Слушайте, якобы, ну, спасите, что? Ну, позже мы вас умоляем. А потом, потом я спустился вниз, мне мой секретарь открыл, значит, машину, И я сел в машину и поехал. Ну мы вас умоляем, ну можно это повторить? То есть как? Ну вот вы оденьте этот самый мундир, возьмите вот портфель, возьмете вот эту ноту, спуститесь вниз и сядьте в машину.

И мы что? Ну мы вас снимем просто. Ну знаете, мы мальчиками, тогда нас еще называли мальчиками. Ну мы вас умоляем. Короче говоря, Яков Александрович Малик, наш посол Советского Союза, Значит, надел, ну, это, и о Шурков, тоже, кстати, о Шурков. Он, значит, была плохая погода, и он снял выход Якова Александровича Маленького из комнаты. Он выходит, садится в машину, шофер закрывает дверь и идет, торжественный диктор. Посол Советского Союза Яков Александрович Маленький едет вручать королю, ноту о состоянии войны Советского Союза с Японией.

Начальство, когда вам привезли, сдавали картину. Откуда? Кто это? Как это вы сняли, друзья мои? Ну, вот, видите, это Иван Григорьевич Большаков такой. Ну, знаете, видите, как плохо снят. Это секретарь, секретарь успел поймать, он же такой любитель. И он вот снял это, да? А как вы сняли? арест Пуи императора. Мы прилетели... Наверное, вы видели это в картине. Император Пуи был... Мы прилетели в Мукден. Уже через день после того, как уже было...

Дня 4 тому назад уже прилетал на самолете император Пуи, думая, что в Мукдене еще находятся, так сказать, японские войска, он спустился в Мукден на аэродроме на своем самолете в таком очень камуфлированном, закрашенном разными цветами. Спустился, а в это время наш десант был там. И вместе его взяли, и вместе с министром его, значит, так сказать, арестовали. А где он сейчас? Он сейчас в Чите. В Чите. Ну что же делать? И вот мы сняли так называемый восстанавливать факт.

Вот на этом восстановлении я хотел добавить к тому, чего вы говорили. Теперь по поводу моих, так сказать, встреч с изумительными людьми и, собственно говоря, так сказать, счастья, то, что я когда-то с ними встречался. Это дело идет о Николае. Но дело в том, что, знаете, мне даже, о нем я как-то, когда говорю о нем, мне как-то ужасно, мне так сказать, как-то без слезы не могу вспомнить, потому что я, в общем, перед ним виноват. Я хотел, чтобы он играл Каренина.

Каренина. У меня было совершенно ясно с самого начала, что самой лучшей исполнительницей во всем кинематографическом мире такая вот актриса Тайны Самойлова. И она, и, значит, Коля будет играть Каренина. Я не мог найти Воронского так, как-то очень долго его искал. Но это для меня было совершенно ясно. Вот с Таней мы репетировали, всё очень хорошо. Но, к сожалению, были всякие сложности. Одни считали годиться, другие считали не годиться.

Но не в этом дело. Картина обошла весь мир. Есть и сторонники, и не сторонники этого фильма. Но важно другое, что Коля. Я с ним договорился, но пока проходила кинематографическая процедура в течение трех лет, я даю ему телеграмму, Коля, приезжай, значит, так сказать, он, кстати, очень, приезжайте, значит, просто попробуйте, для формальности попробуйте. И он приехал. И вот эти два года, два с половиной года, вошел к старецу. Ну, пробу мы сделали. Сыграл он великолепно, прекрасно совершенно.

Посмотрели на экране, получается, в общем-то, несоответствие возрастов. Как известно, Каренину было под 50, так сказать, вот это. И здесь ставится, получается, в общем, такой, знаете, как это, неравный брак такой вообще, получается, очень такая разница. Еще одну пробу, но ничего не получается. Коля, во-первых, его поднимали, на второй этаж, там мы провели съемки его, ассистентки его под руку поднимали, он кашлял, у него были очи, ну и, короче говоря, он уехал.

И вот, значит, так у меня случилось, я не мог ему сообщить о том, что он уедется, понимаете. И он мне передавал, когда там съемки, а съемки мне урошили. Вот не хватило... Кстати, на этом у меня была такая картина, повесть о неизвестном актёре. На этом я сделал даже, кстати, сюжет фильма. Вот это рассказать, что человек уже не может, это оказалось очень трудно. А начали мы тогда, когда Коле было 32 года. И вот здесь было другое.

Ему было 32, мне было 26. И в кинематографе нельзя не по возрасту играть. Потому что в театре можно. Может быть, актёру 35-40, а он играет старика. Потому что, во-первых, есть большое, самое главное, есть большое расстояние между зрителем и сценой. И вот эта дальность скрадывает вот эти самые года. Здесь в кинематографе, который имеет вот этот крупный план, где видно просто буквально, так сказать, не то, что там морщины, а каждая ресница, скрыть года нельзя.

И актриса средних лет, которая играет в театре вполне, играет молодую женщину, молодую героиню, в кинематографе невозможно. Аузг, конец, Аузгешвёс. Кроме, конечно, если она не жена режиссёра. Но это сразу видно. Это вот эта молодая женщина, 35 лет, она будет играть 20-летнюю, видно в кинематографе сразу. Это просто вещь. А здесь Коля, молодой, 32-летний, он у нас играл там маленькую роль. В картине была такая, может быть, некоторые помнят.

Ну, первая наша картина «Горячие денечки». Коля играл там дурачка такого. Мы влюбились в него, потому что у него такой артистизм вообще, который с годами стал уже просто, так сказать, как памятник для меня, когда уж как человека которого много своей жизни видят хороших черкасов полежаев вы как не помните на портрет тимирязева красивый человек красивый 75-летний так сказать старец очень красивый господин или отдохну качалов мы не пробуем нужно приглашать вели с ним переговоры и не хочу еще называть кого мы пробовали таких благородных красавцев так сказать стариков под которым под 55 под 60 65 в общем из которых которых коль шутка давай попробуем на это их создать да ты с ума сошел даст давай тогда актеры это было действительно то далекое прекрасное время как говорится когда актеры хотели сниматься мечт мечтали маленьким крупнейший актер играть шли на самым ума сошел это вы сделали проба ну козин посмотрел в коридоре что у мальчики вы что думать о кино это дачный спектакль наклеили борду и чтоб мама папа не узнали что вы я видел вот по коридору ходит коле черкасов как вам не стыдно

одна проба и вот то что не было в старых актерах вот это такой мятежности такой понимаете вот то что было все было внешне там эти на пробах а вот этого на чем держался образ эти так стать сделан образ на сочетании вот старости с мятежностью со взрывчатостью ничего и вот В Коле все это нашлось. Ну, Коля, что делать? Ведь это же видно, что ты молодой. И вот в течение трех месяцев Коля, потому что жаловался его Нина Черкасова, его жена, нарабатывал себе морщины.

Вы знаете, вот это действительно, так сказать, только, знаете, просто... Только можно и в искусстве вот так. На пятой-шестой пробе вдруг появились у него какие-то несуществующие морщины, 32-33 года почти, но ничего. И вот всё это нарабатывалось им в чтении. А когда кончилась картина, ему наняли массажистку, которая распрямляла его, так сказать, лицо. Он вошел в эту роль, а в остальности у него была великолепно сделана финальная сцена, которую вы, к сожалению, дорогие друзья, не видели.

Его эту финальную сцену, предфинальную сцену депутата Балтики, я тоже об этом как-то, ну, теперь уже, я же в книге это у меня будет появиться, Она немножко иная. Она была так сочинена, что прошло уже много лет, 45 лет. Мне думается, что это лучшее, что было у нас сделано. К сожалению, в картину это не вошло. Вы помните его речь в Таврическом дворце, когда он перед матросами говорит речь. Все было не так. В двух словах. Он говорил, он ехал в Таврический дворец больной.

Если помните, об этом говорили, что нельзя тебе ехать. Доктор говорил, нельзя тебе ехать, ты больной, ты больной, ты больной. Нет, я поеду, нет, я поеду. В это время Ливанов готовил эшелон войск, эшелон вагоны, параллельно шло, вагоны для отправки войск на немецкий фронт под Байганом. Такая проходная сцена. Таврический дворец, появляется Черкасов, матросы, если помните, все это было, матросы, приветствия, стенографистка, младшая спрашивает старшего, а там шумя, как писать, бурный аплодисмент.

Коль начинает говорить, господа, вы теперь господа, в президиуме появляется Ливанов, и председателю говорит, дорогой, Мишалон подан, Мишалон, надо, чтобы все ушли. «Извините, товарищ профессор, все матросы, имеющие оружие, попросятся в главный уход, все остальные рабочие с оружием попросятся». Весь зал немножко начинает вставать, сидят дипломаты, там ложе дипломаты смотрят, сидят синографисты, все уходят. И эту речь пустой зал, синографистки дипломатические, Коля говорит пустому залу. Помните, он говорит, я стар, я уже больше никогда сюда не приду, но я говорю перед всем миром.

И вот эту речь перед пустым залом, он, значит, говорил. Это было действительно превосходно, величало. Это, так сказать, было два просмотра, где, так сказать, во время этих было устроено просто овация такая, что вообще нет. И он говорил, кончал, тишина, Лачо и спрашивал, как писать, пиши бурное письмо. Но в картину это не вошло. Было, так сказать, товарищи, которые вообще посчитали, вообще картина не очень профессорская.

Пускай он говорит перед всеми, нас ночью вызвали, пускай говорит перед всеми, и нам все пришлось восстановить. Но вот эту речь Черкасов говорил действительно перед ощущением смерти, и непревходящий сюда, это было сделано с ним действительно потрясающе. Вот о Коле несколько слов. Может быть, хватит, я тогда занял очень много времени. Спасибо.

Второй голос.Спасибо, Александр Ильич. Упоминая о друзьях 20-х годов, я не упомянул ещё в одном человеке, который сидит здесь, о народном артисте республики Сергея Балашове. Это тоже 20-е годы, правильно? Правильно. Теперь прошу вас.

Первый голос.И так далее, всё, что следует. Но нужно в концерте и нечто очень душевное. Нужна поэзия, правда? Вот я сейчас с особым удовольствием предоставлю это место поэту, которого имя связано чуть ли не с рождением советской поэзии, а с расцветом этой советской поэзии, с замечательным стихотворцем Евгением Долматовским.

Пятый голос.Евгений Романович, прошу вас. Два подряд книги.

Шестой голос.Ну, я думаю, что все знают, что не связана моя судьба с началом советской поэзии. может быть я даже об этом зажалею но действительно гораздо позже все это произошло я очень счастлив перед вами выступить из восторгом слушал зархи его очень редкого да мы с ним встречаемся только в самолетах в последний раз над эквадором мы с ним вместе следовали и вот здесь на советской Я в центре Москвы. Большое удовольствие я от встречи с вами испытываю.

Я прочитаю вам стихотворение из новой своей книги. Она называется «Интерстих». Эта книга называется она так, потому что я собрал в неё, кроме главы, просто лирики, стихи, написанные в тех странах, которые в последние годы вырвались или победили фашизм. Испании, Португалии, Греции и так далее. Получилась книга «Интерстих». Правда, очень трудно это название проходило. Даже один такой редактор важный мне сказал, вы ещё «Интерпесня» назовёте.

Я говорю, «Интерпесня» уже есть, называется «Интернационал». Так что не нужно уже. Вот из этой книги стихотворение. Друг юности, да ты ли это? Мы не встречались целый век. В безвестии пропадаешь где-то. Такой-сякой ты человек, ни от ребят, ни из печати Я о тебе узнать не мог. Свидание наше очень кстати, попробуем подбить итог. Но кем ты стал, скажи, поведай, что приобрел, чего достиг, Какие одержал победы, скорее рассказывай, старик.

Теперь уж поздно торопиться, и вряд ли нужен мой отчет, А жизнь, она в своих границах, в своих параметрах течет. Без соблюдения дистанций уж лучше ты спроси, дружок, не кем я стал, а кем остался, что сохранил и что сберег. Я еще только одно стихотворение прочту и перед этим расскажу о его появлении. Дело в том, что последние три года я почти не писал стихов. Я был занят историей, которая меня потрясла давно, в 41-м году, когда две армии в самом начале войны 6 12 были окружены подуманью и погибли там я это все видел и думал написал когда-то об этом поэму пропал без вести и больше думал к этому не возвращаться но меня буквально притащили туда на это место пионеры села под высокая я им говорил что я не хочу быть быть там, где мне было тяжелее всего.

Они говорят, что мы, как они сказали, я это использовал как название одной из глав книги, глазами родившихся позже видим всё это по-другому. И я попытался увидеть всё это несчастье нашей армии в 1941 году глазами родившихся позже. И написал книгу, она называется «Зелёная брама». Она мне очень тяжело далась. Я ездил, я в архивах наших копался, я ездил фрг и копался там в архивах между прочим очень интересно что первый удар печать фашистская сорок первом году первый выстрел что называется в поэтов был я нашел там в архиве там институт Тут старых газет в Бонне.

Нашёл в архиве газету, журнал, вернее, СС, войск СС, Das Schwarze Korps. Страшный журнал. И в первом номере 28 июня, то есть это был первый уже номер, когда война шла, там такая карикатура на первой полосе. Значит, сидит поэт со шпалой, как мы все были со шпалами тогда, с орденом Красной Звезды, мы все были такие тогда, вот это поколение моё. И пишет стихи. И над ним склоняется дама, видимо, его жена, и говорит ему, текст внизу, «Кончай писать победные стихи для правды, мы опоздаем на поезд во Владивосток».

Это 28 июня 1941 года. Ну, здесь уже Зархи говорил, что мы во Владивосток не опоздали. Но интересно, что именно первый удар был, вот печать этой поганой был в адрес, значит, поэтов. Короче говоря, эта история 41-го года познакомила меня вновь с потрясающими людьми. С Якутом Алексеевым, который был ранен 22 июня в 6 часов утра, первую пулю получил. И воевал потом, воевал, потом в Умане был ещё раз ранен уже штыком, потом провёл год по лагерям немецким, потом провёл тяжёлые годы, потому что его, Якута, приняли, так сказать, никаких документов его не было, обвинили его несправедливо.

И он, правда, он мне написал, я объясняю то, что со мной произошло, той жестокостью, которую вообще рождает война. Так что я жертва только войны, больше никого и ничего. И вот эта жертва в 52-м году под чужой фамилией идёт учиться в педагогический институт, кончает его, едет в Верхний Вилюйск на свою родину. Это уже дальше его некуда было высылать вообще, так далеко его родина, понимаете. И он там создаёт математическую школу якутскую.

17 июня этого года он получил, кроме того, что у него орден Ленина и орден Трудового Красного Знамени, получил 45-м в Советском Союзе звание народного учителя СССР. Вот такие вот люди. Вот здесь сидит, он меня, так сказать, его облик меня заставил об этом говорить. Вот врач Якубович, его фамилия, который был расстрелян на Днепре, который там вот в этих местах прошёл, как говорится, встав из могилы, потому что украинские христианки его вылечили, и который тоже мне дал очень интересные материалы.

Впрочем, многое я и сам знал. И много-много там людей. У меня сейчас в кабинет... Я работаю в столовой, в кабинет войти нельзя, потому что письма уже перегрузили, и всё возможное. И каждое такое, что я не могу их выкинуть, отдать куда-нибудь в музей и не могу не ответить, а для этого нужно 20 часов в день. Но в процессе этой работы я обнаружил, что вот люди, раненые в 41-м году, не имеют справок о ранениях и награды многие не имеют.

Я написал в «Красную звезду» статью на эту тему, не помогло. — Новоплянский, один из замечательных наших журналистов, правде написал на эту тему. Не помогло. Тогда я решил написать стихи и послать их во все министерства социального обеспечения, здравоохранения и всюду. Написал стихотворение. Я его вам сейчас прочту и на этом закончу свое выступление. Я не могу только сказать, что всё-таки постановление обследовать. Я им написал, когда в просьбе писал, по-моему, гораздо убедительнее писал.

Я писал им, что если в печати сообщают, чем был и когда ранен Александр Македонский, то уж, наверное, чем дядя Ваня из соседнего дома был ранен, когда и как можно установить. Это не подействовало. А стихотворение это всё-таки пробило. И теперь вот их обследуют, и, соответственно, они получают справки и эти зелёные книжечки. ветеранов, потому что многим пришлось повоевать всего месяц-два, но подвиг это мгновение, это не обязательно растянуто на 4 года войны.

Называется «Заявление в Автек». Какая скучная история! Был воин в 41-м ранен в Молдавии или в Эстонии, на той границе или грани, где мужество скрестилось с подлостью, где честность встретилась с обманом. Об этом есть Есть стихи и повести, исследования и романы. Вам надоело повторение? Вы это в школе проходили? Но я обязан, тем не менее, писать опять и в том же стиле про поражения и ранения, когда нам было не до справок по форме медсанучреждения с печатью слева или справа.

В строй возвращались недолеченные. Без нас не может быть победы. Скрывали раны и увечья. Какая мелочь наши беды В раздумьях глубокомысленных. Теперь врачебные комиссии Одолевают их сомнения, Давать ли справки о ранениях. А то, что ноют раны старые, Впиваются осколки в нервы, Поскольку справок не представлено, Им кажется недостоверным. Здесь равнодушие бессовестно. Поспешные отказы взвести, ведь эти хлопоты и поиски касаются солдатской чести.

Меж трубачей и барабанщиков, участников далекой драмы, напрасно ищите обманщиков. Их справки штыковые шрамы, служебные умерки, рвения, осколки щупайте перстами. Клиенты эти в скором времени вас беспокоить перестанут.

Второй голос.Большое спасибо Евгению Долматовскому. Замечательные стихи.

Седьмой голос.если позволите я мне просто уютнее будет проще не так страшно если начну просто с песней новая песня стихи роберта рождественского называется она память память память память за За собою позови, в те далекие промчавшиеся дни, Ты друзей моих ушедших оживи, А друзьям живущим молодость верни. Память, память, ты же можешь, ты должна На мгновенье эти стрелки повернуть. Я хочу не просто вспомнить имена, Я хочу своим друзьям в глаза взглянуть Память посмотреть в глаза и глаз не отвести Уставать, шагать и снова уставать Дай мне воли до конца тебя нести Дай мне силы ничего не забывать Память, память, ты же можешь, ты должна На мгновенье эти стрелки повернуть Я хочу не просто вспомнить имена, я хочу своим друзьям в глаза взглянуть.

Память, память, память. Спасибо. Если позволите, я не буду вставать, просто мне немножко и так неловко. Я хочу искренне поблагодарить руководство Центрального дома работников искусств за ту возможность, которая представлена была мне, прийти сюда и вот здесь быть, находиться да еще выступать это большущая честь и большая радость спасибо большое мне о себе вы меня ну может быть слышали потому что иногда исполняется где-то по радио по телевидению в кино какие-то мои песни музыка так что мне о себе рассказывать много и бессмысленно да и нечего я Я, единственное, что мне сейчас стало где-то очень радостно, вернее, трудно много говорить, потому что я пишу очень мало.

Может быть, я пишу не очень мало, но пропускают очень мало. Но я сейчас себя успокоил тем, что вот и в выступлениях, ну, вот таких больших мастеров, Александр Григорьевич, Евгений Аронович, тоже, в общем, и у вас в картине были товарищи, которые, значит, что-то, И Евгений Аронович, и название, и так далее Меняли У меня, по-моему, все время так Ну, в общем, может быть, мне кажется Но сейчас я послушал, мне немножко стало легче У меня не было никаких песен Вернее, было много, но они все были дома Нравились, естественно, маме и жене И никак художественным советом Вот с Львом Ивановичем Машаниным была написана такая песня, молодежная песня, это песня «Дружище твоя и моя», ее, значит, вы могли слышать, она много исполнялась, и я, значит, ее показывал, нигде ее не хотели брать, говорили стихи старые, 47-го года, зачем тебе то, да говорят, ну, это хорошее или нехорошее, в общем, плохо.

И мне очень помог в этом смысле, ну, случай, что ли, было очередное вручение наград лауреатам премии Ленинского комсомола. Иосиф Кобзон, значит, был удостоен этого звания, и был концерт для, концерт лауреатов, и, значит, там особенно видно, он выступал, ну, блестящий, авторитетнейший мастер, он пел большую программу. И потом, значит, уже в конце выступления он взял, спел эту песню, значит, а в то время был первым статарем ЦК в ЛКСМ Евгений Михайлович Тяжельников, он сидел, ну и как-то случилось, он, значит, стал подпевать, припев подпел, но когда подпевает первый, уже и второй, глядишь, немножко там, так вот получилось.

И, значит, эта песня зазвучала, спасибо, в первую очередь, Льву Ивановичу и Йосе Давыдовичу Кобзону, и спасибо радио и телевидению. Потом я уже окрыленный, значит, понял, что это получается, и сразу написал, была такая песня, нам счастье досталось, не с миру по нитке. Принес, значит, опять сказали, плохо, давай вот такую, как эта песня, твоя и моя. я искренне рассказываю не для того чтобы правда повеселить вас но опять не помог комсомол значит был юбилей комсомол или съезд был и значит опять же есть спел эту песню не знаю кто подпел в этот раз там было все начальство но меня пригласили на 18 серии малая земля возрождение целина там написал ну вроде полегче потом я написал песню вы наверное слышали с михаилом танчем вахтанг и Кикабидзе много ее пел, по аэродрому, по аэродрому, лайнер пробежал.

Сказали, зачем тебе бракоразводные песни, давайте перейти. Ну, в общем, вот так все это нелегко. Ну, вот обещают, что будет. Но я думаю, что не будет легко, и, наверное, это правильно. Я хочу вам спеть две песни, одну из них вы знаете, и одна песня новая будет. Стихи Роберта Рождественского «Мои года». Пусть голова моя седа, зимы мне нечего пугаться Не только груз, мои года, мои года, мое богатство Пусть голова моя седа, не только груз, мои года, мои года, мое богатство Я часто время торопил, привык во все дела впрягаться Пускай я денег не скопил Мои года, мое богатство Я часто время торопил Пускай я денег не скопил Мои года, мое богатство Шепчу спасибо ягодам И пью их горькое лекарство И никому их не отдам Мои года, мое богатство Шепчу спасибо, ягода, И никому их не отдам.

Мои года, мое богатство. А если скажут мне века, Твоя звезда, увы, погасла, Подымет детская рука. Мои года, мое богатство, Когда-нибудь, наверняка, Подымет детская рука Мои года, мои года Когда-нибудь наверняка Подымет детская рука Мои года, мое богатство Спасибо. Спасибо. Спасибо большое. Спасибо. Ну, вы слышали эту песню, ее довольно много, может быть, даже больше, чем нужно, передавали в эфире. Но у нее тоже совсем не так просто все было.

Просто тут откровенно спасибо счастливому случаю, что был авторский концерт Роберта Рождественского. Ну, он очень авторитетный поэт. И у меня, я когда показал песню, не приняли. Там были слова, я частое время торопил, пускай денег не скопил. Ну, вот сказали, что у тебя, у Рождественского уже денег нет, у Кикабидзе. Зачем? Ну, как? Ну, бывает есть, бывает нет, наверное, как у всех. Вот, но тут, откровенно говоря, просто ему пошли навстречу, он захотел в свой вечер, значит, вот эти стихи. Так получилось. Сейчас я вам хочу показать новую песню. Дело в том, что, по-моему, 6 ноября выйдет на телевидение, значит, телевидение начнет показ большой, значит, работы.

И вот это 11 серий, так было написано, я даже не знал об этом в газете, это продолжение, значит, этой эпопеи Великой Отечественной, всего дороже, в общем, 11 серий, название условное и, безусловно, плохое, на мой взгляд, называется она «Правда великого народа». Да я не знаю, может быть, будут изменения. Если не будут, значит, я свои слова возьму назад. Но, во всяком случае, это будет 11 серий. И я к этой картине написал довольно много музыки.

И в картине также есть песни на стихи Роберта Рождественского. Одну из них я хочу вам показать. Называется эта песня «Родимая земля». Родимая земля, дороже нет земли, Тепло ее в душе у нас хранится. Особенно, когда мы от нее вдали, Когда она всю ночь тихонько снится. Особенно, когда мы от нее вдали, Когда она всю ночь тихонько снится Родимая земля, мой праздник и покой Она одна поверит и поможет Как в детстве я хочу прижаться к ней щекой Иного счастья нет и быть не может Как в детстве я хочу прижаться к ней щекой, Иного счастья нет и быть не может.

Родимая земля, достоинство мое, Вся жизнь моя, не меньше и не больше, Она всегда во мне, а я уйду в нее Когда-нибудь хотелось бы попозже Земля моих отцов, земля родных людей Любовь моя забота и награда Наверно, земли есть и краше, и теплее Наверно, есть, но мне других не надо Наверно, земли есть и краше, и теплее Наверно, есть, но мне других не надо Спасибо!

Первый голос.Без авторства сейчас у нас есть в концертах много певческих жанров Многие только недавно даже это организовались. А вот есть такие, которые очень много лет существуют. А, например, цыганские песни, их когда-то пели, я ещё слышал Варю Панину, потом стали делать нарочитый надрыв, противно было слушать. А русская народная песня на эстраде, в концертах, откуда появилась? Я помню ещё, когда её никогда ещё не было, в году до 10-го, в 8-м, 9-м году, в Кафешантане выступала такая певица Плевицкая, и она как-то на бис спела русскую песню.

Это было так неожиданно, она имела такой оглушающий успех, что она сейчас же перестала выступать в Кафешантане и стала эстрадной, концертной исполнительницей. Настолько её любили, что даже на её концерты пришёл как-то Его Величество Николай Второй. И у нас сейчас это была Плевицкая её звали. Плевицкая.

Второй голос.Правильно, Плевицкая.

Первый голос.А сейчас есть очень мало, но есть у нас очень хорошие, профессиональные, блестящие исполнители и исполнительницы русской фольклорной народной песни. Вот сейчас мы с вами услышим одну из немногих по-настоящему воспроизведящих народный фольклор. Александра Стрельченко, прошу.

Второй голос.Поправка вносится, что сегодня будет петь романсы.

Восьмой голос.Добрый вечер. Я действительно пою народные песни из репертуара Надежды Плевицкой. У меня есть несколько свадебных песен курских, потому что Надежда Плевицкая была курянкой, она родилась в деревне Винниково под Курском. Она с детства слышала эти песни, затем, уже будучи знаменитой, прекрасно их пела. Но сегодня как раз я здесь буду петь не песни, а несколько романсов. Это жанр для меня новый, я его только осваиваю, и поэтому вы будьте снисходительны.

Сегодня я спою несколько русских романсов, а поможет в этом мне концертмейстер Леонид Мазелевич. Пожалуйста, Леонид Леонидович. Первый романс «Дремлют плакучие ивы».

Голос 9.Дремлют плакучие иска, склонясь над ручьёй киевской ночной. Чуд во мраке ночном, в прошлом далёк Мне навевают они, рвусь я в те прежние дни Я в те прежние светлые дни Покородна мне, шли ты обо мне Мечешь в ночной тишине, шли так же в ночной тишине, Склоняя на трепета последних ветер голубой. Исполни и накипай нежности душам, Отогнать уснувшие мечты, но все как в дивное чудо.

Восьмой голос.Я влюблена в одни глаза.

Голос 9.Растет таз, не назову.

Восьмой голос.Мне надоело, я еще один спою. Цыганская песня в обработке Пригожева «Что это сердце».

Голос 9.Волну в душе раздается, Ночь всю томлюсь, Не могу течь муки и страдания. Чем объяснить этому восторг ожидания? Вот песни твори, лишь бы побыть в муче, Лишь бы вернуть в мучительной доле, лишь бы...

Второй голос.Итак, товарищи, объявляется перерыв в 15 минут. За это время вы должны управиться с чаем, с буфетом, со всем, что там прописано врачами. Ну, и, друзья, первое слово мы предоставим поэту, о котором хочется сказать несколько слов. Родился он в городе Харькове, я не ошибся. В ранней юности он пошел на фронт, был активным участником Великой Отечественной войны, моряком, разведчиком, десантником, имеет много боевых наград. В 1941 году его мать получила из Одессы похоронку о том, что он погиб в смерти героя.

И в Одессе на лимане, по-моему, установлена мемориальная доска, на которой было высечено имя погибшего Григория Пожиненко. Но, как видите, он жив, он перед вами. Это прекрасный поэт. Попросим его почитать свои стихи.

Голос 10.Я не хочу тебе рассказывать историю, которую мне всегда не хочется естественно рассказывать, потому что ничего в этом радостного нет. Я просто хочу сделать одну поправку. Действительно, я считался погибшим. Действительно, мне отменяли указ Президиума Верховного Совета спасмертно орден боевого красного знамени на прижизни. И действительно стоит памятник не мне, а всем нам, 13-ти, всем 13-ти морякам, которые давали воду в Одессу. Это был диверсионный отряд, они были все выше меня, что совершенно не сложно, и храбрее, что совершенно естественно.

Ну, не в этом дело. Вот, значит, уже после этого, так как я сам профессиональный моряк в прошлом, и плавая, значит, по морям и океанам, не случайно, естественно, потому что возим мы немцев. Немцы фрахтуют пять лучших лайнеров Советского Союза, в том числе и Грузию, теплоход Грузия. И, значит, фирма Туропа арендовала это судно, значит, и это судно возит немцев, естественно, в ФРГ, потому что судно очень дорогое, и это очень дорогое удовольствие. Кроме немцев и команды там нет никого.

И вначале, отчего я и начал плавать, меня, так сказать, очень интересно, кстати, сегодня рассказывал Фессаненко. Вообще, это была удивительно интересная речь. Сегодня у нас, кстати, очень удачный какой-то, очень тёплый, милый получился вечер, ностальгический, честный, чистый. И меня очень тоже тронуло, значит, вот в его рассказах о том, что ко всему постепенно привыкаешь, и точно да и нет, все за и все против, так сказать, они как-то отграничиваются, но и то, что в середине между ними, тоже становится уже пластичней и объёмней.

И вот вначале, конечно, я вообще не мог выйти на палубу, потому что шли немцы, они так же, как и я, чуть-чуть прихрамывали, и когда было лето, я иногда загорал, и немец мне спрашивал, у тебя тут выходное отверстие? Я, значит, там, я, значит, там, я, значит, все время думал, вечером, когда стоял какой-нибудь один из них, думаю, вот сейчас бы тихонько его столкнуть бы туда, значит, и все очень хорошо. Потом я сам себя казался смешным, естественно.

Потом я ко всему привыкал, точно делил немцев на тех, на этих, на самых разных, вот. И, значит, в конце концов получилось так, что я, по сути дела, начал возить свою войну. Я вот её вожу, потому что одна треть немцев, все инвалиды тоже, и все воевавшие, там были гаулейтеры, и кто хотите. Видите, однажды на Канарских островах, значит, мы поднимались на верблюдах, на вулкан Детенарифе, и, значит, впереди я вижу, значит, шёл на верблюде такой очень грузный, значит, старый господин, и у него как-то ноги вышли из стремян, и я вижу, он падает.

Я соскочил с верблюда и подхватил его, и даже его киноскоп подхватил. И вечером он мне посылает, значит, ящик коньяка. А я спросил, значит, у нашей переводчицы, что, кто это. Она говорит, это известный Крюгель, бывший командир дивизии СС. Я сказал, вы простите меня, я пришёл к ней, делая вид, что я совершенно ничего не понимаю по-немецки и не говорю. Я говорю, естественно, потому что я сижу в ресторане вместе с ними, и они считают, что я просто надсмотрщик за девочками, которые здесь подают.

Только они удивляются, почему я им не делаю замечания, я веду себя совершенно индифферентно. Потом немцы стали хитрыми, они стали ко мне детей подсылать, и я вынужден был потихонечку продавать себя. Я подошёл с переводчицей и сказал, что я не могу принять от вас этот подарок. Он сказал, почему? Я сказал, потому что вы командир дивизии СССР, вы мой главный враг, вы меня стреляли непрерывно. Он сказал, ну вы же, ну я же солдат. Я сказал, я солдат. Он сказал, ну я ни в чём не виноват.

Я сказал, ну это очень сомнительно. Он сказал, шадо. Я сказал, шадо, жаль. Я сказал, жаль. И на этом всё кончилось. После этого я стал раздумывать, и вот то, что я хочу вам сказать, это не случайно. Значит, в автобусе, значит, на острове Барнхольм мы едем, значит, я еду вместе с немцами, значит, вот там путешествие. Днём мы свободны, никаких вахт у меня нет, у меня ночная вахта с 4 до 8 утра. И, значит, когда мы вышли, там это была, значит, фабрика, которая делает рыб, значит, они вылавливают рыбу и их коптят, коптильная фабрика.

Такие золотые, огромные рыбы, они все вышли, и, значит, переводица, которая знала, что я русский, значит, она, значит, заговорила со мной, значит, сначала по-немецки, а потом начала так пытаться по-русски. Стоит шофер. Шофер спрашивает по-немецки, вы действительно русские? Я говорю, да, я действительно русский. Он помолчал и сказал, здесь недалеко есть могила 33 русским, которые погибли в день победы. Они высаживались десантом и погибли все. Это потрясающие ребята. Как они дрались.

Я сказал ему, надеюсь, в память о них вы довезёте меня до этой могилы. Он сказал, да, тут небольшой крюк, 25 километров. Они, говорит, смирятся с этим, я им не скажу. Хорошо. Мы поехали, он притормозил, а я начал собирать полевые цветы. Он притормозил немножко, когда я уже с букетиком шёл, притормозил машину у обелиска. это звезда наша сразу ярко выделялась над всем кладбищем я подошел положил цветы на могилу постоял и чувствуешь одну не могу сейчас заливу и все когда я вошел машина видно я был серый и немцы была такая гробовая тишина я вошел там они пытались посторониться И эта машина долго-долго ехала, совершенно, так сказать, никаких не было разговоров.

Я понял, что многим из них было передо мной стыдно. Потому что, когда я вышел, оказывается, шофёр, извинившись, сказал, что вот с нами едет один русский, поэтому мы сделали небольшой крюк, вы меня простите. Многие русские, значит, потом жили в наших домах, и до этого там это. Мы, значит, очень их любим, датчане. И я для того, чтобы не зареветь, значит, и как-то там привести себя в порядок, начал бормотать стихи, естественно, значит. И я там просто их выкрикнул, а не написал.

Это было две строфы, которые я, кстати, мы сегодня все почему-то как дети друг к другу жалуемся, которые я потом не мог напечатать. Мне говорят, потрясайся, но, вы понимаете, это очень горько. Я говорю, а как же вы хотите? И поэтому я с этого начну, прочту вам эти стихи, потом еще два стихотворения прочту. Чтобы увидеть одинокий холм С красною суровою звездою, Долго шёл я северной водою На далёкий остров Бранхольм. Господи, и здесь они лежат!

Дома им погостов было мало, Снега им в России, Не хватало, и они в чужой земле лежат. Если б душа отделялась от тела, Сколько бы чая ко мне прилетело, Сколько бы ласточек в окна влетало, Сколько б коней в дом тропу протоптало. Если б душа отделялась от тела, Я не ходил бы тайком на пастера В дом, где живут все друзья неживые, Где не лежат и цветы полевые. Может потом и случится такое, Там, за нездешней подземной рекою, На перевозе, где лодочник желтый Знает, зачем и откуда пришел ты.

Но на земле не случается чудо, Тот, кто погиб, не приходит оттуда. Были юнцами, не стали старее, Тех, что погибли, считаю, храбрее. Может, осколки их были острее, Может, к ним пули летели быстрее, Дальше продвинулись, дольше горели Тех, что погибли, считаю, храбрее. Теперь мне хотелось бы прочесть вам одно. из своих неопубликованных стихов, потому что вот у меня вышла избранная, которую сегодня я хочу подарить Борису Михайловичу и вам.

И, к сожалению, оно здесь тоже выйти не могло. Оно такое довольно жестокое стихотворение. И поэтому я хочу, так сказать, вам прочесть его. Цари, чего уж, что ни говори, Все кровью перемазаны цари. Сердчишко у владык не замирало, Малюта при Ивановом дворе Или Рамадановской князь-кесарь при Петре Рубили много, а страдали мало. Страдали, да слеза была грязна, И не в убытка от слезы казна, От стона и от боли не в убытки. Когда ледеет гордый строй мужчин, Царям не прибавляется морщин.

У них иной расклад, иные пытки. Все прикрывает царская пола, Хмель топоров, побед колокола, Мольбу пророка, клевету клеврета. И чтоб не различали тень и свет, Свет придворный возвышается поэт опальной головой поэта. С годами, выбирая круг друзей, стыжусь, бояр, и сторонюсь князей. Мне понутру особое сословие, как те, что шли, не потирая лбы, Прощаясь, не дослушав зов трубы, За все своей расплачиваясь кровью. О, золотая чернь, мой первый взвод, Все на тебе, и бой, и недород, К твоим стопам все чаще припадаю, И что бы ни корежило меня, моя надежда ты моя броня и пропадая я не пропадаю прекратите там пить вор отсюда все родила все родила одно повторение повторяется стихотворение запах моря оживший в ноздрях и опять царско-сельские Не лежат, а покоются воды, И грустят по морям пароходы На кельблоках и на якорях.

Словно шмель в золотых завиточках, Мчится девочка в белых чулочках, У нее развязался шнурок, А за нею вдогонку мальчонка, У него развивается челка, А над ними двоюных галчонка Совершает свой первый нырок, А под зонтиком пресвященства, Постигая в тени совершенства, Опирается мягко на трость, Забавляясь загадкой хмельною, Не слияния мазута с волною. Понял я, кто хозяин, кто гость, Все теряет свое оперенье, Я не жду своего повторенья, Мой спектакль, да играют в черне В белоснежных чулочках девчонка С легкой пепельной челкой мальчонка Два крепших в полете галчонка И строка, что воскреснет во мне И вырубил прорубь, а лед толщиною в три пальца Ты тоже попробуй, достойней нырять И вырубил прорубь, а лёд толщиною в три пальца. Ты тоже попробуй, достойнее нырять, чем трепаться. И сразу всё ясно, и по снегу ножки босые, и будешь ты красным, а может быть белым и синим, смеялись припайщик. Объелся он брат беленою.

Я странный купальщик, Объелся я только войною, Мне ночью не спится, Я желтыми взрывами маюсь, И чтобы не спиться, Я с горя зимою купаюсь.

Второй голос.Алексей Григорьевич, а работать не будете? Товарищи, пойдем навстречу Алексею Григорьевичу, я беру на себя его функции. Сейчас предоставим слово писателю-сатирику, лауреату Международного и Всесоюзного конкурсов на лучший юмористический рассказ Александру Каневскому.

Голос 11.Я впервые выступаю в этой гостиной, поэтому хочу дополнить представление, чуть больше представиться, шире. Я писатель-юморист. Ну, кто такой юморист? Я отвечал на этот вопрос по телевидению. Да, потому что юморист это человек, который всю жизнь пытается написать что-нибудь смешное. Обычно это бывает его собственная биография. У меня в жизни тоже было очень много забавного и парадоксального. Я, например, с детства ненавидел математику, а окончил Киевский автомобильно-дорожный институт.

Ну, как я его окончил, я вам говорить не буду, это уже не юмор, а фантастика. Ну, в общем, окончил. Педагоги выдали мне диплом, поздравили себя с моим окончанием и пригласили на комиссию по распределению. Ну, вы все её знаете, это лицемерное заведение, где спрашивают, куда бы вы хотели, а потом посылают туда, куда они хотят. Значит, я сказал, что мне нравятся города с двойным названием. Монте-Карло, Буэнос-Айрес. Мне сказали, вот и поедете в Зеларду. Это тоже звание. Я действительно поехал по направлению в Зеларду. Там я построил свой первый мост и написал свою первую пьесу. Пьеса тоже провалилась. Но уже из искусства я не ушел и остался там навсегда.

Впрочем, в общем, это не только я. Если вы заметили, сейчас в искусстве, в литературе еще много инженеров. В юморе, в режиссуре. Особенно вот эти барды, которые поют на гитарах свои собственные песни, сочиняют музыку. В основном все инженеры, я проводил такое исследование, 90% инженеров. Я подумал, почему? То ли профессии их стимулируют, то ли зарплата у них такая, что хочется петь все время, наверное, знаете. Ну, в общем, инженеры.

В общем, я остался тоже в искусстве и писал рассказы, пьесы. Фильмы, но все в жанре юмора и сатиры. Честно говоря, я больше люблю юмор, чем сатиру. Но просто сейчас сатирой все меньше и меньше людей занимаются. Я уже как-то писал в сельской культуре, что даже Салтыковы-Щедрины в наше время переквалифицировались. Салтыковы сейчас снимают фильмы, а Щедрины пишут музыку, а сатиры заниматься не хотят. Приходится заниматься инженером.

Мои рассказы вы могли читать на страницах газет, журналов, видеть их экранизованным фитилем. Пьесы мои в Москве не шли, снимались до премьеры, два раза было. У меня есть книги, у меня есть пьесы, у меня 9 сборников вышло. Многие звучали по телевидению, много рассказов моих звучало по телевидению. Ну, с телевидением меня связывают родственные узы, вы знаете, значит, наверное, артист Леонида Каневского. Так получилось, что мы родные братья.

Вышло так, в общем-то. И, собственно, это был один из стимулов моего переезда сейчас в Москву. Я только полтора месяца переехал в Москву. Долго колебался, но благодаря, в общем-то, любви милиции к моему брату, это как-то ускорило это все дело, и я уже сейчас здесь. И вот мое первое выступление в Москве – это здесь, у вас. Я очень рад, что в такой теплой домашней обстановке как-то не так страшно. Я почитаю сейчас кое-какие свои рассказы из нового сборника, который успел еще выйти в Киеве.

Он выходил в 6 лет, стал в 2 раза тоньше, но вышел. Назвал «Чудаки». Рассказ называется «Производственное совещание». На продуктовой базе №14 происходило совещание. Товарищи, приближается ревизия, сказал заведующий База Нечупорук. Мы должны подготовиться к ней заранее. Кто у нас в этом году будет сидеть? Все молча повернулись и посмотрели на экспедитора Перлова. Тот заёрзал на стуле. Почему это я? Всегда я. Если человек тянет, так на него наваливают.

Я в прошлой пятилетке сидел, в позапрошлой. Заместитель заведующего Ханыгин, неразговорчивый алкоголик, Ткнул пальцем, висящий на стене миллиметров, в разбитую на квадраты и буркнул. Все по графику. Перловый сник, но по инерции еще продолжал хныкать. Так, сразу, неожиданно. Почему неожиданно? Возразил завбазанничий порух. Мы ведь тебе ко дню рождения пижаму полосатую подарили. Чтоб привыкал. Решетки на окна поставили. Юбилею на женой скоро.

Она мне уже японский транзистор купила. Сони называется. Его очень хорошо слушать в камере. И никаких помех. Успокоил Перлова зять заведующего радиоинженер Тимур, который был оформлен старшим грузчиком. Я в институт геронтологии ложусь, продолжал хныкать Перлова. Мне уже палату приготовили, двухместную. Мы тебе лучшие условия создадим, будешь в одиночке сидеть. Видя, что Перлова уже окончательно покорился, завбаза заговорил по деловому.

Значит так, зарплата тебе будет по-прежнему начисляться. Мы тебе объявим почетным членом нашей бригады. Часть денег в семье, часть на книжку в заграничной командировке. Плюс 20% северных А за выслугу лет Это будет зависеть от срока Сын у меня весной На юридический поступать собирается О семье не беспокойся Ею и займется Тимур и его команда Сына в институт, жене путевку в Схалтуба Дочку в Артек, маме персональную пенсию А ты тоже время не теряй зря Перечитай все свои сберкнижки И сдай их на хранение в нашу общую библиотеку Шубы в ломбард Хрусталь по родичам развези Я его еще с прошлого раза не забрал Вот и ладушки, ни о чем не тужи.

Это раньше было страшно сидеть, а теперь спутники запускаем. Реки перекрыли, целину освоили. В какое время сидеть будешь, а? Завбаза сделал знак. Ханыгин открыл бутылку армянского коньяка. На столе появилась кетовая икра, астраханский балычок, испанские маслины. Выпили заполненную амнистию. Потом за частичную. Споемте на пасашок. И громко затянули. Прощай, любимый город. Уходим завтра в море. Перловый расчувствовался. Скучно мне будет без вас, одиноко.

Через годик к тебе Ханыгин приедет, его очередь. Снова затянули в пол голоса. И берег морской целует волна, и тихо доносит баян. На кого доносит, вдруг спросил Тимур. Песня снова прервалась, все задумались. Я, пользуясь тем, что здесь сидит представитель чудесного племени одесситов, Григорий Пажинян, я хотел почитать одесский рассказ. У меня есть целый цикл одесских рассказов. Я очень люблю одесситов. Это люди, которые с сигаретами обмениваются, осротами, как с сигаретами. Люди, которые не имеют национальности. Там не поймешь, кто он. Русский, украинец, грек, еврей. Это одессит, национальность одессит. Это какие-то советские итальянцы, удивительно общительные, дружебные люди, размахивающиеся руками на радиусе трех метров.

У меня такое ощущение, что если отрубить руки, он сразу анимеет, знаете, как-то не о чем будет разговаривать. Вот, я очень люблю этих людей, у меня масса там друзей. Есть целый цикл одесских рассказов. Я хотел почитать этот рассказ, но меня просили прочесть рассказ, который я читал по телевидению в последнем передаче «Вокруг смеха». Все слушали, может быть, тогда... Как будет? Нет?

Второй голос.Ну, тогда я почитаю.

Голос 11.Это рассказ из серии... У меня есть несколько таких рассказов. Я написал о человеке толстом, антиспортивном, научном работнике, которого заставляли заниматься спортом и защищать спортивную часть своего института, местком. И он каким-то чудом становился чемпионом. Значит, рассказ первый был напечатан давно, он имел успех, был переведен, его переводили много в других странах, его по радио, по телевидению исполняли. И меня попросили сделать продолжение.

Вот это один из них. Он у меня занимался всеми видами спорта, но вот еще один. Утром жена сообщила, что у нас родится четвертый ребенок. И добавила, это будет повторяться каждый год. До тех пор, пока мы не получим новую квартиру. Если не можем взять качеством отца, возьмем количеством детей. Перерыв. Я зашел в Минском узнать, как движется моя очередь на улучшение жилплощади. Корлюга, наш председатель Минском, встретил меня как родного брата.

Кому-кому, а вам беспокоиться нечего. Попрыгаем и сразу на воселье. Куда попрыгаем, спросил я, широко улыбаясь. С парашютом. — Понедельник соревнования. Вы, как всегда, капитан нашей сборной. Я перестал улыбаться. — Куда прыгать? — На землю. — А зачем? — Вы что, забыли? Корлюха подошел к висящему на стене фанерному обязательству и громко зачитал. — Пункт номер 26. Обязуюсь установить новый спортивный рекорд. Мы на месткоме. Распределили виды спорта. Вам выпал парашют.

При слове «выпал» у меня подкосились ноги. — По какому случаю обязательства? Ко дню птиц. Слушайте, зачем птицам нужно, чтобы я убился? В голосе корюги зазвучала медь. Вы обязательство подписывали? Все подписывали. Вы его читали? Никто не читал. Теперь поза на попятный. Учите, жилплощадь мы выдаем прежде всего тем, кто болеет за честь своего института. Наступила пауза. Я разжевал таблетку валидола и спросил. А моя семья получит квартиру в любом случае?

К примеру, если я не долечу до земли, или наоборот, Королюга снова заулыбался. Вы же знаете наше правило, вдовам и сиротам вне очереди. В субботу и воскресенье я пытался тренироваться, несколько раз прыгал с тахты на пол. Я подвернул себе ногу и получил скандал от соседа снизу. В понедельник институтский автобус отвез на аэродром меня и еще трех прыгунов. Это были три аспиранта, которые, как объяснил мне Королюга, все равно должны были уволить по сокращению штатов.

Инструктор, тихий, душевный человек, смотрел на нас грустью и жалостью. А кинув взглядом мой живот, он велел выдать мне запасной парашют. На меня навьючили еще один рюкзак. Если остальные камикадзе были похожи на одногорбых верблюдов, то я напоминал Двугорбова. Харюга где-то раздобыл духовой оркестр и привез его на аэродром. Когда мы взлетали, грянул прощальный марш. Но поскольку этот оркестр легал в основных похоронах, то марш звучал уже очень прощально.

Даже летчик прослезился. В воздухе инструктор еще раз повторил все случаи, за которых парашют может не раскрыться. И троекратно расцеловал каждого из нас. Потом он поднял крышку люка, виновата посмотрел на меня и прошептал. Пора. Я протянул ему письмо для жены, в котором просил ее назвать ребенка моим именем. Инструктор попытался меня подбодрить. А только вначале чувствуется страх, а потом уже ничего не чувствуется. Я закрыл глаза и прыгнул.

Когда я открыл глаза, я все еще был в самолете. Вернее, моя верхняя половина. Нижняя уже болталась в воздухе. Я застрял в люке. Инструктор и аспиранты навалились на мою голову, пытаясь протолкнуть меня, но безрезультатно. Надо его намылить, принесут кто-то из аспирантов. Тихий инструктор начал нервничать. — Освободите проход! — кричал он. — Вы же заткнули соревнования! Я резко выдохнул в воздух, провалился в пустоту и дернулся за кольцо.

Парашют не успел раскрыться, зацепился, заболт шасси, и я повис под брюхом самолета. Летчик стал выполнять всякие сложные фигуры, чтобы сбросить меня, но я висел прочно. — Прекратите хулиганить! — кричал инструктор, переговаривающий двигатель. — Немедленно отпустите самолет! Но я не отпускал. Инструктор до половины высунулся из люка и попытался меня отцепить. Внутри его держали за ноги. Он уже почти докнулся до стропы, но вдруг самолет дернуло, и инструктор вывалился наружу.

Но не один. Вместе с ним выпал и аспирант, который держал его за ноги. Каким-то чудом инструктор успел ухватиться за меня. Аспирант летел чуть пониже, вцепившись в инструкторские ноги. Лететь стало веселей. Мы напоминали семью цирковых акробатов на трапеции. Инструктор кричал, что аспирант пережал ему артерию, у него будет гангрена. Чтобы дать отдохнуть инструктору, я предложил аспиранту свои ноги. Все равно они болтались без дела.

Но ноги инструктора были тоньше, за них было удобнее держаться. И аспирант не хотел менять их на мои. Сесть с болтающимся выменем из трех тел самолет, конечно, не мог. Он стал кружить над аэродромом и резко снижался, давая нам возможность прыгнуть на траву. Но отпадать нам надо было по очереди, начиная с аспиранта. Самолет летал так низко, что аспирант уже волочился по земле. Но ноги инструктор по-прежнему не отпускал. И в конце аэродрома снова взмывал с нами в небо.

Инструктор проклинал свои ноги, желал им отсохнуть вместе с аспирантом. бензин был на исходе из люка высунули палку с петлей поймали аспиранта за ноги подтянули его к люку и стали втаскиваться в обратном порядке сперва аспиранта ногами вперед потом инструктора потом меня меня втянули до половины снова застрял голова мы летела в самолете ноги болтались в воздухе уже было не страшно самолет шел на посадку просто мне пришлось вместе самолет на пробежать с полкилометра по посадочной полосе.

Никто не погиб, все были счастливы. А оркестр сыграл свой самый веселый из похоронных маршей. Только инструктор не мог двинуться с места. Аспирант все еще не отпускал его ноги. Он сжимал их железной хваткой. Пришлось отгибать его пальцы плоскогубцами. Завтра повторные соревнования, бибелкарлюга. При этом сообщении инструктор перестал растирать свои синие пятки. Побелел, как мой парашют, вскочил И на не сгибающихся ногах поскакал к телефону Куда он звонил и что говорил, неизвестно Но мне засчитали это соревнование И следующее И все остальные, которые состоятся в ближайшие десятилетия Кроме того, был засчитан и мой рекорд по бегу Ведь я бежал со скоростью самолета Но поскольку бежала только моя нижняя половина, а верхняя летела То результаты взялили на два Но все равно он оказался рекордным Спасибо

Второй голос.И так, товарищи, заканчиваем мы нашу программу сегодняшнего вечера выступлением артиста Москонцерта Николая Орденко и ансамбля «Джанк». Так я и сказал, простите.

Пятый голос.Сейчас, одну секундочку.

Голос 12.Так, послушайте, пожалуйста, любимую песенку московских цыган.

Пятый голос.Она называется «Солнышко».

Голос 12.Стихи Григория Пожиняна. Перевод на цыганский Николай Савкевич. Песня о мечте. Старинная цыганская песня. Это песня таборных цыган, русских цыган. Называется она «Шилалы, балвал холодный». И в заключении веселая шуточная песенка, она называется Шурьяки.

Голос 11.Субтитры создавал DimaTorzok

Второй голос.дорогие друзья позвольте мне от вашего имени поблагодарить всех кто принимал участие в сегодняшнем вечере это во первых во вторых позвольте мне поблагодарить вас всех что что вы пришли и, значит, считаете себя друзьями Цедри и личными друзьями тех, кто вел сегодняшний вечер. Следующий вечер будет у нас в декабре месяце. Я думаю, что вы не оставите его без внимания. Желаю вам доброго здоровья, желаю вам хорошего отдыха и дай Бог, как говорится.