Вечер памяти Марины Цветаевой (ЦДРИ)

Первый голос.музыки, непрерывно звучавшей в доме, начиналась жизнь поэта Марины Цветаевой, без имени которой мы теперь не мыслим себе русской поэзии 20 века. Ее жизнь начиналась в одном из домиков старой Москвы, о которых она потом напишет с такой нежностью и грустью. Слава прабабушек томных домики старой Москвы, из переулочков скромных все исчезаете вы, словно дворцы ледяные по мановенью Где потолки расписны до потолков зеркала, Где клавесинов аккорды, темные шторы в цветах, Великолепные морды на вековых воротах, Кудри, склоненные к пяльцам, Взгляды портретов в упор, Странно постукивать пальцем о деревянный забор.

Домики с знаком породы, с видом ее сторожей Вас заменили уроды грузные в шесть этажей Домовладельцы, их право, и исчезаете вы Тонных прабабушек слава, домики старой Москвы Дом стоял в Трехпрудном переулке, о котором Цветаева впоследствии скажет Если любишь, приходи в Трёхпрудный, эту душу моей души. Безмятежное детство с рождественскими ёлками и подарками, с пасхальными заутренними и колокольным звоном, с прогулками до Патриаршей пруды и к памятник Пушкину, с тайной красной комнатой, где хранятся любимые книги, Из рая детского житья вы мне привет прощальной шлете, Неизменившие друзья в потертом красном переплете. О, золотые времена, где взор смелей и сердце чище! О, золотые имена! Гекфин, Том Сойер, Принц и Нищий!

Шло детство, мать, подматеринские сказки, подматеринская одержимость музыкой и под такую же одержимость отца созданием своего любимого детища, теперь одного из лучших музеев мира, музея изящных искусств. А что лучше формирует и облагораживает душу ребенка, как увлеченность взрослых любимым детям? Ты дал мне детство лучше сказки, и дай мне смерть в семнадцать лет. Но ее мольба не была услышана. Ей предстояло прожить еще долгих три десятка лет, очень трудных, исполненных прозрений и ошибок.

за прозрения ее литературные, низкий ей поклон, а за ошибки не нам ее судить. Не случайно ее современник, поэт Сергей Есенин сказал, их мало с опытной душой, кто твердым в качке оставался. Дайте мне радость, дайте мне покой, дайте мне возможность быть счастливой, И я вам покажу, как я это умею», – писала Марина Цветаева. Но судьба редко отпускала ей такие минуты. Она преследовала ее с какой-то неумолимой жестокостью, возлагая на ее женские плечи все новые и новые тяготы и испытания.

И на все эти испытания, тяготы она отвечала одним – работой. Работой в развороченном быте Москвы, гражданской войны и военного коммунизма. Работой отвечала она на смерть младшей дочери. Работала она на чужбине, где ее не печатали, где она тосковала по родине, где жить приходилось на 5 франков в день, которое зарабатывала вязанием дочь Ариадна Сергеевна И когда из мяса можно было купить не то, не далеко, не всегда только конину, а яйца бывали только на Пасху, а масло только для Мура, потому что он маленький для Сергея Яковлевича, потому что у него туберкулез И за все время пребывания там дочери можно было шить только два платья, одно по приезде за границу и второе перед возвращением на родину. У нее отнимали близких, и она тоже работала. Она переводила, она готовила книгу стихов, которые ей не суждено было увидеть.

И когда война, эвакуация, тревога за сына отняли у нее возможность работать, кончилась жизнь. Герцен писал, монахи в минуты ропота спасались молитвой. У нас нет молитвы, у нас есть труд. Труд – наша молитва. Труд был основой жизни Марины Ивановны Цветаевой. И она, которая говорила, что признает собственность только на детей и бумаге, оставила нам богатейшее, драгоценное наследство. Она оставила нам свои книги и рукописи, которым еще суждено стать книгами.

разбросанную в пыли по магазинам где их никто не брал и не берет моим стихам как драгоценным вином настанет свой черед и я думаю что этот черед уже настал этому свидетельствует этому свидетельство и все новые и новые публикации которые появляются на страницах газет и журналов и те вечера которые которые проходят и в больших залах, и в маленьких библиотеках, в институтах, на заводах. Сейчас буквально не проходит дня, чтобы не проходила вечера, посвященного Марине Цветаевой.

И вот мы тоже сегодня собрались, чтобы поговорить о её творчестве, о ней, о её жизни, сложной и прекрасной жизни, очень трудной. Но, как она сама написала в одном из стихов, что лучше был тот, кто больше страдал И я надеюсь, что здесь собрались люди, которые все любят Цветаеву, знают ее творчество Мы услышим сегодня ее стихи Я только хочу добавить, что кроме объявленных в билете товарищей У нас еще в нашем вечере принимает участие, мы очень рады, что он дал согласие, литератор Овет, писатель, критик Зиновий Паперный и пианист Игорь Бусильников.

А сейчас я хочу, вы сами понимаете, что, наверное, наиболее драгоценным для всех нас является свидетельство тех людей, которые видели Марину Ивановну, которые могут поделиться с нами своими воспоминаниями о нём, о ней. И поэтому мы и начнем наш вечер с того, что попросим народного артиста СССР Дмитрия Николаевича Журавлева занять вот это кресло и почитать свои книги. Пожалуйста, если хотите.

Второй голос.Это мои очень скромные воспоминания. Они должны были быть гораздо пышнее, но как-то я не сумела. Но это то, что есть, то есть. О Марине Ивановне Цветаевой я многое знал и слышал еще с 1931 года от моего друга и режиссера Елизаветы Яковлевны Эфрон, сестры Сергея Яковлевича Эфрона, мужа Марины Ивановны. Увидел Марину Ивановну летом 1939 года. Скромно одетая, худая, стройная, коротко стриженная, с большими зелеными глазами, напряженно подтянутая и словно заряженная каким-то внутренним током, она энергично двигалась, много курила.

В ней была пронзительная напряженность и острота, и сразу во всем облике повадки чувствовалось существо из ряда вон выходящее. Была особая притягательная сила в моментальном ощущении ее неповторимости и значительности. Молчала ли она, говорила ли, касался ли разговор искусства, поэзии или просто любых жизненных обстоятельств. В общении она могла быть иногда резкой и всегда ошеломляла ощущением огромности и необычности своей индивидуальности.

Несмотря на это, я не стеснялся ее, но тем более, что с первой же встречи почувствовал доброе внимание к себе. Она знала о тесной душевной связи между мной и Елизаветой Яковлевной и, по-видимому, отнеслась ко мне просто как к своему. Почему? Встречались мы редко. Моя занятость в то время, и что Марина Ивановна первое время жила под Москвой в Большево, мешали более частным встречам. Но, как каждая, оставляла все возраставшее впечатление особенностей, непохожести ни на кого из окружающих, исключительности натуры, напитанной внутренней творческой энергией, напряженной внутренней жизнью.

Однажды у Елизаветы Яковлевны Марина Ивановна прочла нам свою прозу «О черте». Ну, эта блестящая проза была насыщена такой сложной образностью и виртуозным обращением со словом, что я хоть и был захвачен, но не все сразу понял. Попросил Марину Ивановну разъяснить непонятное. Она строго ответила, но там же все сказано. Вскоре после этого Марина Ивановна была на моём вечере в Бетховенском зале Большого театра. Я читал в этот вечер стихи Владимира Маяковского и Эдуарда Багрицкого.

В стихотворении Багрицкого контрабандисты отчаянно запутался, забыл текст, и, наконец, топнув ногой и раздражение, тут же на эстраде гробко крикнул «Ай, чёрт!» И сейчас же вспомнил на забытую строку. Когда после концерта мы возвращались домой, Марина Ивановна сказала мне, ну, видите, вам было трудно, и вы позвали его. С большой похвалой отозвалась она тогда в стихах Багрицкого, отметив свежесть и виртуозное владение рифмой в его думе про Апанаса.

Изредка Марина Ивановна заходила к нам на улицу Вахтангова Однажды просидела, вернее проходила Она беспроживно ходила из угла в угол до 4 часов утра Она все время курила и говорила с восхищением И высоким уважением о творчестве Державина, Пушкина Очень интересно о Блоке, Маяковском говорила о том, как трудно ей заниматься сейчас только переводами, когда во мне столько своего. Необыкновенно сильное впечатление производило то, как она говорила, то это умение рассказать обо всем по-своему, непрерывный поток ассоциаций, яркий, своеобразный словарь, исключительность впечатлений.

Как-то Марина Ивановна подарила мне экземпляр своей поэмы «Горы». что эта высокая миссия легла на плечи Марины Ивановны каким-то особым предназначением творить заново сложный поэтический мир. В ее поэзии все необычно и необычайно. Словотворчество, своеобразные ритмы, своя музыка, свой поэтический голос. В русскую поэзию она принесла так много нового, сказал о ней Илья Григорьевич Оренбург, А Константин Георгиевич Паустовский, говоря о прозе Цветаевой, писал, проза Цветаевой точная, тонкая, свободная и порой тяжелая от богатства, как краса на любимой Марининой Бузине, не только законченно содействует с ее поэзией, но порой и побеждает ее.

Отношение Марины Ивановны ко мне становилось все дружественнее. Доброта ко мне выражалась в драгоценных подарках. Это были автографы стихотворений отца Кармен Дон Жуан, несколько фотографий ее самой и сына Муром где-то на берегу океана с лаконичными пояснительными надписями на обороте. Мы с Муром на французском Средиземном море летом 1935 года. И характерно начертаны инициалы МЦ. Мы с Муром напротив форта Брансон, где, возвращаясь с Эльбы, ночевал Наполеон лета 1935 года.

Фотография Парижа. Дорогому Дмитрию Николаевичу Журавлёву. Париж, каким я его оставила. Репродукция из картины Питера Брейгеля «Рождество», на обороте которой написано «Дорогому Дмитрию Николаевичу, моё место и век. М.С.». В октябре в эвакуации я узнал о трагической смерти Марины Ивановны в Елавге на Каме. Через несколько лет, проплывая на пароходе мимо Елабуги, расположенной на высоком красном берегу Величавой Камы Рано утром мы увидели, уже за чертой города, на высоком обрыве, стоящую одиноко, оторвавшись от других деревьев, стройную сосну, гордую, напряженно вытянувшуюся вверх к небу И я подумал, вот памятник Марине. Памятник, воздвигнутый самой природой громадному поэту, громадному человеку, ее одиночеству, ее судьбе. И может быть, другого ей и не нужно.

«Лицом повернутое к Богу, ты тянешься к Нему с земли, как в дни, когда тебе итога еще на ней не подвели» Борис Пастернаков. Вот в эти дни, когда мы отмечаем 90-летие со дня рождения Марины Ивановны, мне хочется напомнить присутствующим еще об одной дате. 18 сентября этого года исполнилось бы 70 лет ее дочери Ариадне Сергеевне Ифрон, Али, как называли ее близкие и друзья. Человек прекрасной души и горькой судьбы, она обладала несомненным литературным даром.

Ее воспоминания о матери, великолепный очерк о встрече Марины Ивановны с прекрасным поэтом Армении Аветикой Сакяном в парижском Лувре у подножия Ники Самофракийской, ее воспоминания об Эммануиле Казакевиче, невероятные воспоминания. Мне кажется, это шедевр от первого слова до последнего, вот эти воспоминания. Это тот, кто не читал, вы постарайтесь это найти, потому что это шедевр, это абсолютно прекрасно. И ее письма, наполненные блеском ума, тонкостью житейских зарисовок, юмором, оптимизмом, не просто письма, но тоже произведения искусства.

В тяжелейших жизненных условиях, посланных судьбой из далекого Туруханского края, близкие получали от нее удивительные по высоте духа и красоте письма. Вот несколько строк из одного из них, имеющих отношение к сегодняшнему вечеру, я прочту. 25 августа 1953 года. У нас осень, холодно, уже были заморозки. Случаются чудесные, ясные, яркие дни, когда природа раскрывается во всей своей простоте и мудрости. Хожу в лес, он желтеет на глазах, и так хочется остановить падение листьев, увядание безвремени.

Хорошо сейчас в лесу Уже никто не кусает, комары исчезли Пропадает и мошка не переносит холода Никто не мешает любоваться кедрами, соснами, лиственницами, березой Никто не мешает вспоминать, думать и даже мечтать по-детски 31 августа будет мамина годовщина. Я надеюсь, что в этот день вы вспомните о ней теплее, чем это могу здесь делать я. Я маму особенно вспоминаю в лесу. Она так любила природу и так привела мне любовь к ней, Что сама для меня как бы растворилась во всем прекрасном, нечеловеческими руками созданном. Если только погода позволит, 31-го пойду в Золотую тайгу и там одна вспомню маму. Ваша Аля.

Первый голос.Наступает Антонина Кузнецова, артистка Московской филармонии. Открыто. Ну, это я не боюсь. Зато вам есть чем дышать.

Третий голос.Тебе через сто лет, тебе, имеющему быть рожденным столетия спустя, как отдышу из самых недр, как насмерть осужденный, Своей рукой пишу, друг, не ищи меня Другая мода, меня не помнят даже старики Ртом не достать, через литейские воды Протягиваю две руки, как два костра Глаза твои я вижу, сияющие мне в могилу в ад Ту, видящую, что рукой не движет Умершую сто лет назад В моих руках почти что горстка пыли Мои стихи Я вижу на ветру тысяч дом, где родилась я Или в котором я умру На встречных женщин тех живых, красивых Горжусь, как смотришь И ловлю слова сборища самозванок Все мертвы вы, она одна, жива.

Я ей служил, служением добровольца, Все тайны знал, весь склад ее перстней, Грабительницы мертвых, эти кольца украдены у ней. О, сто моих колец мне тянет жилы, Раскаиваюсь в первый раз, Что я их столько вкривь и вкость дарила, Тебя не дождалась. И грустно мне еще, что в этот вечер сегодняшний Так долго шла я вслед садящемуся солнцу И навстречу тебе. Через сто лет бьюсь от заклад, что бросишь ты проклятие Моим друзьям во тьму могил Все восхваляют, розового платья Никто не подарит, кто без корысти не был Нет, я корыстна, раз не убьешь корысти Не скрывать, что я у всех выпрашивала письма Чтоб ночью целовать, сказать, скажу Небытие условность, ты мне сейчас страстнейший из гостей, и ты откажешь перлу всех любовниц во имя той гостей.

Письмо Владиславу Ходосевичу. Нет, надо писать стихи. Нельзя дать ни жизни, ни эмиграции, ни всем геликонам, бриджам и так далее, этого торжества заставить поэта обойтись без стихов. Сделать из поэта прозаика, а из прозаика покойника Нам, вам, да ну в руки что-то, чего мы не вправе Ни выронить, ни переложить в другие руки, которых нет Я понимаю, есть пресыщение, но есть ведь и истощение от вычки Чем меньше пишешь, тем меньше хочется Между тобой и столом вырастает уже вся невозможность Как между тобой и любовью, из которой ты вышел Не отрешайтесь, не отрекайтесь Вспомните Анну Ахматову А если я умру, то кто же мои стихи напишет вам?

Не вам, даже не всем, а просто кто мои стихи? Никто. Никогда. Это невозвратно, и именно потому, что нас немного, мы не вправе. Из цикла «Стол». Мой письменный верный стол, спасибо За то, что ствол, отдав мне, чтоб стать столом, Остался живым стволом. Тридцатая годовщина Союза верней любви. Я знаю твои морщины, как знаешь и ты мои, Которых не ты ли автор, съедавший за действию десть, Учивший, что нету завтра, что только сегодня есть, И деньги, и письма с почты, стол, сбрасывавший поток, Твердивший, что каждой строчке сегодня последний срок, Грозивший, что счетом ложек создателю не воздашь, Что завтра меня положат дурищу, да на тебя ж.

Квиты, вами я объедена, мною живописаны, Вас положат на обеденный, А меня — на письменный. Потому что йоты счастлива, Яств иных не ведала, Потому что слишком часто Вы, долго вы обедали. Вы с отрыжками — я с книжками, С трюфелем — я с грифелем, Вы с оливками — я с рифмами, С пикулем — я с дактилем. В головах свечами смертными И спаржа толстоногая, Полосатая десертная Скатерть вам дорогой, Табачку пыхнем гаванского Слева вам и справа вам, Полотняная голландская Скатерть вам досала нам.

Каплуном-то вместо голубя Порх душа при вскрытии, А меня положат голую два крыла прикрытием. Письмо Борису Пастернаку, тридцать пятый год. Дорогой Борис, отвечаю сразу, бросив все, полу вслух, как когда читаешь письмо, иначе начну думать, а это заводит далеко. Право тебя нельзя судить, как человека. Бей меня, не пойму, как можно было проехать мимо матери на поезде, мимо двенадцатилетнего ожидания, и мать не поймет, не жди. Тут предел моего понимания, человеческого понимания.

Я в этом обратно и тебе. Я на себе поезд повезу, чтоб повидаться. Хотя, может быть, так же этого боюсь и так же мало радуюсь. И тут будет уместно одно мое наблюдение. Все близкие мне, их было мало, и оказывались бесконечно мягче меня. Даже Ильке мне написал «До гастрэх, до дубестхар, ты права, но ты жесток». И это меня огорчало, потому что иной я быть не могла. А теперь, подводя итоги, вижу, моя мнимая жестокость была только форма, контур сути, необходимая граница самозащиты от вашей мягкости, Рильке, Марсель Пруст и Борис Бастернар.

Ибо вы в последнюю минуту всегда отводили руку И оставляли меня, давно выбывшую из семьи людей Один на один с моей человечностью Между вами не человеками Я была только человек Я знаю, ваш род выше И мой черед руку на сердце Сказать, о, не вы, это я, пролетарий Рильке умер, не позвав ни жены, ни дочери, ни матери, а все любили Это было печенье о своей душе Я, когда буду умирать, о ней душе подумать просто не успею Телеком заняты, накормлены ли мои будущие провожатые Не разорились ли близкие на мой консилиум и, может быть, в лучшем эгоистическом случае, не растащили ли мои черновики собою.

Душой я была только в своих тетрадях и на одиноких дорогах, редких, ибо я всю жизнь водила ребенка за руку. На мягкость в общении меня уже не хватало. Только на общение, служение, бесполезные жертвоприношения. Мать пеликан, в силу созданной ей системы питания, зла. Ну вот, о вашей мягкости. Вы ею откупаетесь Затыкаете этой гигроскопической ватой дыры ран вами наносимых Зияющую глотку ранам О, вы добрые, вы при встрече не можете первыми встать Не даже откашляться для начала прощальной фразы, чтоб не обидеть Вы идете за папиросами, исчезаете навсегда И оказываетесь в Москве, Волхонка 14, или еще дальше.

Шуман забыл, что у него были дети, имена забыл, число забыл, факт забыл, но спросил о старших девочках, все ли у них такие чудесные глаза. Но теперь ваше оправдание. Только такие и создают такое. Ваш был и Гёте, не пошедший проститься с Шиллером, и десять лет не проехавший во Франкфурт повидаться с матерью, Бережась для второго фауста или еще чего-то Но в семьдесят четыре года смелившийся влюбиться И решивший жениться Здесь уже сердца физического не бережа Ибо в этом вы растратчики Ибо вы от всего себя Это невероятный жути Нечеловеческого в себе божественного В себе лечитесь самым простым – любовью.

Я сама выбрала мир, не человека, в чего же мне рождать? А твоя мать, если тебя простит, та самая мать из средневекового стихотворения, помнишь? Он бежал, сердце матери выпало из его рук, и он о него споткнулся, «Эвваси кирокер види, тетюфема мом пити». А сердце ему сказало, не ушибся ли ты.

Первый голос.Я уже говорила, что все чаще и чаще на страницах наших газет и журналов появляются публикации неизвестных до сих пор стихов, прозы, писем Марины Цветаевой. И почти всегда под этими публикациями мы читаем имя Анны Александровны Сайкианс, которая делает вот эту большую работу. Вот сейчас я её попрошу рассказать нам о том, или почитать что-то.

Четвёртый голос.Я почитаю неизданную Цветаеву из дневников 19-го года. Отрывки. Я никогда не бываю благодарной людям за поступки, только за сущности. Хлеб, данный мне, может оказаться случайностью. Сон, виденный обо мне, всегда сущность. Я беру, как я даю, слепо. так же равнодушное к руке отдающего, как к своей получающей. Человек дает мне хлеб. Что первое? Отдарить. Отдарить, чтобы не благодарить. Благодарность. Дар себя за благо. То есть платная любовь.

Я слишком чту людей, чтобы оскорблять их платной любовью. Меня не купишь. В этом вся суть. Меня можно купить только сущностью. То есть сущность мою. Хлебом вы купите лицемерие, лжеусердие, любезность, всю мою пену, если не накипь. Купить меня можно только всем небом в себе. Небом, в котором мне может быть, даже не будет места. Отождествлять источник благ с благами – признак полной неразвитости души и мысли, существо, не пошедшее дальше пяти чувств.

От простейшей любви за сахар, к любви за ласку, к любви при виде, к любви не видя, отсюда вся я, к любви не взирая на нелюбовь, от маленькой любви за, к великой любви вне меня, От любви получающей волей другого к любви берущей, даже помимо воли его, без ведома его, против воли его, к любви в себе. Чем старше мы, тем большего мы хотим. В младенчестве только сахара, в юности только любви, в старости только сущности. Тебя вне меня.

меня. Души благодарны, но души благодарны исключительно за души. Спасибо за то, что ты есть. Брать стыд? Нет, давать стыд. Уберущего? Разберет. Явно нет. Удающего? Раздает. Явно есть. И вот эта очная ставка есть с нет. Давать нужно было бы на коленях, как нищие просят. К счастью, Этим стыдом даяния награждены только нищие, деликатность их дара. Богатые ограничиваются минутной заминкой докторского гонорара. Дать это настолько легче, чем брать, и настолько легче, чем быть.

Моё не хочу, всегда не могу. Во мне нет произвола, не могу. И кроткие глаза. Моё не могу, некий природный предел, не только моё, всякое. Второе. Не хочу произвол, не могу необходимость. Мое не могу – это меньше всего немощь, больше того, это моя главная мощь. Значит, есть что-то во мне, что вопреки всем моим хотениям над собой, насилием, все-таки не хочет. Вопреки моей хотящей воле, направленной против меня, не хочет за всю меня. Значит, есть помимо моей воли во мне мое меня, то есть я.

Не хочу, не могу. Первое предпосылает мог бы, да не хочу. Второе – хотел бы, да не могу. Вне мочь вся наша природа, вне хотеть наша сознательная воля. Корни не могу глубже, чем можно учесть. Не могу растет оттуда, откуда и наше могу. Все дарования, все откровения, все наши руки, двигающие горы, глаза, зажигающие звезды из глубин крови или из глубин духа. Но если я не только не могу предать, скажем, если я ещё и не хочу мочь предать, но в настоящих устах не хочу и есть не могу.

Не воля моя одна, а вся сущность моя не хочет. Не могу этого хотеть и не хочу этого мочь. Формула. Высокая мера. Мерить высокой мерой. Так и Бог делает. Высока мерить высокой мерой. Нечто вроде очень редкого решета. Маленькие мерзости, как и маленькие добродетели, проскакивают. Высокомерие – это полное отсутствие мелочности. Посему очень выгодное свойство для друзей. Мы с Алей. Двадцатый год. Алечка, какое должно быть последнее слово в бабушке?

Пьеса, которую я не дописала и потеряла. Последнее слово, вздох вернее, с которым она умирает. Конечно, любовь. Верно, верно, совершенно верно. Только я подумала о мур. Объясняю ей понятие и воплощение. Любовь – понятие, а мур – воплощение. Понятие общее, круглое, воплощение – острие вверх. Всё в одной точке, понимаешь? О, Марина, я поняла. Тогда скажи мне пример. Я боюсь, что это будет неверно. Оба слишком воздушны. Ничего-ничего, говори. Если будет неверно, скажу. Музыка – понятие. Голос – воплощение. Пауза. И еще. Доблесть – понятие. Подвиг – воплощение. Марина, как странно. Подвиг – понятие. Герой – воплощение.

О любви. Из дневника 17-19 года. Для полной согласованности душ нужна согласованность дыхания, ибо что дыхание, как не ритм души. И так, чтобы люди друг друга понимали, надо, чтобы они шли или лежали рядом. Благородство сердца, органа, неослабная настороженность, всегда первое бьет тревогу. Я бы могла сказать, не любовь вызывает во мне сердцебиение, а сердцебиение – любовь. Сердце скорее орган, чем орган. Вы любите двоих, значит, вы никого не любите, простите Но если я, кроме Энн, люблю еще Генриха Гейна, вы же не скажете, что я того первого не люблю Значит, любить одновременно живого и мертвого можно Но представьте себе, что Генрих Гейна ожил и в любую минуту может войти в комнату Я та же, Генрих Гейна тоже, вся разница в том, что он может войти в комнату Итак, любовь к двум лицам, из которых каждая в любую минуту может войти в комнату – не любовь. Для того, чтобы одновременная моя любовь к двум лицам была любовью, необходимо, чтобы одно из этих лиц родилось на сто лет раньше меня или вовсе не рождалось. Портрет, поэма – не всегда выполнимые условия.

Я бы предложила другую формулу Женщина, не забывающая о Генрихе Гейне В ту минуту, когда входит ее возлюбленный Любит только Генриха Гейна Каждый раз, когда узнаю, что человек меня любит Удивляюсь Не любит Удивляюсь Но больше всего удивляюсь, когда человек ко мне равнодушен Старики и старухи Бритый, стройный старик Всегда немножко старинен Всегда немножко маркиз И его внимание мне более лестно, больше меня волнует, чем любовь любого двадцатилетнего. Выражаясь преувеличенно, здесь чувство, что меня любит целое столетие. Тут и тоска по его двадцати годам, и радость за свои, и возможность быть щедрой, и вся невозможность.

Есть такая песенка Беранже «Взгляд твой зорок, но тебе 12 лет, мне уж 40». 16 лет и 60 лет совсем не чудовищно, а главное, совсем не смешно. Во всяком случае, менее смешно, чем большинство так называемых равных браков. Возможность настоящего пафоса. А старуха, влюбленная в юношу, в лучшем случае трогательна. Исключение актрисы. Старая актриса – мумия розы. И была промеж них такая игра Он ей поет, ее аккурат Марусей звали Маруся, ты Маруся, закрой свои глаза А она на постелю ляжет, простынёю себя накроет, как есть покойница Он к ней, Маруся, ты не умри совсем, ты взаправду не умри Каждый раз до слез доходил На одной фабрике работали, ей 15 годочков было, ему 16 Рассказ няньки А у меня муж милый был, только и человеческого, что обличье Ничего не ел, все пил. Подушку мою пропил, А дьявола с девками прогулял. Все ему, милый, скучно.

И работать скучно, и со мной чать пить скучно. А собой хорош, как демон. Волоса кучерявые, брови ровные, Глаза синие. Пятый год пропадает. Нянька подруга. В моих чувствах, как в детских, нет степеней. Первая победа женщины над мужчиной, Рассказ мужчины о его любви к другой. Другой, а окончательная её победа, рассказ этой и другой о своей любви к нему, о его любви к ней, тайная стала явным. Ваша любовь моя, и пока этого нет, нельзя спать спокойно. Вы не хотите, чтобы знали, что вы такого-то любите? Тогда говорите о нём, я его обожаю. Впрочем, некоторые знают, что это значит.

Лучше потерять человека всем собой, чем удержать его какой-то своей сотой О, поэты, поэты, единственные настоящие любовники женщин История некоторых встреч, эквилибристика чувств Любовности материнства почти исключают друг друга Настоящее материнство, мужественно Страстная материнская любовь не по адресу О песне песней песни песни действует на меня как слон и страшно и смешно песни песни написано в стране где виноград с булыжник песни песни флора и фауна всех пяти частей света в одной единственной женщине не открытую америку включая лучшее в песне песни это стих ахматовый а в библии красный кленовый лист заложен на песне и последний отрывок прочту о черни кого я ненавижу и вижу когда говорю черный солдат нет сижу и пью с ними чая часами из боязни что обидится если уйду рабочих нет от позвольте прикурить на улице даже от чистосердечного товарища чуть ли не слезы на глазах. Крестьян готовы с каждой бабой уйти в ее деревню, жить с ней, с ее ребятами, с ее коровами. Лучше без мужа мужиков боюсь, а главное слушать, слушать, слушать. Кухарок и горничных, но они даже ненавидят, так хорошо

рассказывают о домах, где жили, как барин газету читал русское слово, как барин черное платье себе Как барышня замуж не знал за кого идти, один доктор был, другой военный. Ненавижу, поняла, вот кого. Толстую руку с обручальным кольцом и в мирное время кошелку в ней, шелковую клеш, юбку на жирном животе, манеру что-то высасывать в зубах, шпильки, презрение к моим серебряным кольцам, золотых-то видно нет, уничтожение всей меня, все человеческое мясо, мещание.

Первый голос.Вы знаете, есть вот такие люди, которые тихо и незаметно делают очень важное дело. Им порой приходится нелегко, потому что не все сразу понимают, что они делают важное дело, и когда они приходят к ним с какими-нибудь просьбами, стараются отмахнуться, не всегда вовремя ответить, а тем не менее они продолжают это делать. Я помню, когда был жив такой коллекционер Ильин, который собирал всё о блоке, то сколько было раздражённых слов в его адресах и многого другого. А теперь, когда стали организовывать в Ленинграде музей блока, то в общем выяснилось, что в основу была положена коллекция, собранная им.

И вот среди нас тоже есть такой человек, он инженер, молодой человек еще очень, который собирает все, что связано с Мариной Ивановной Цветаевой. Это Лев Мнухин, и я вот попрошу его сейчас рассказать о своей коллекции. И, по-моему, там выставка даже у нас вот в фойе есть, где представлены его экспонаты. Пожалуйста.

Пятый голос.Я говорю сразу, что выставка это не из моего собрания. Людмила Максимовна Шейн здесь присутствует. Я обещал, но только приехал сегодня из Челябинска. Я был там на большом вечере, посвященном Цветаевой, поэтому здесь немножко не точность маленькая.

Шестой голос.Потому что собирались ваши дела.

Пятый голос.Трудно в течение небольшого времени дать полную характеристику того, что выбрано за 15 лет. Поэтому я просто перечислю, может быть, разделы, по которым ведется собирание материалов. И потом прочту опубликованное письмо Марины Ивановны. Но первый раздел, самый важный, самый главный, самый нужный, наверное, самый интересный, Это прижизненные издания Марины Ивановны. Собраны все издания, и сейчас основное внимание уделяется поиску книг, которые имеют какую-то судьбу, которые так или иначе связаны с какой-то страничкой в жизни Марины Ивановны.

Или автограф, или пометы, или какой-то путь этой книги. Кроме этого, подбираются публикации в антологиях, в альманахах, в периодике. Удалось собрать все древолюционные и почти все советские публикации. Следующий раздел – это раздел критика, стиховедения, проблемы перевода. Здесь тоже, так сказать, какой-то максимальный подход к этому собирается, все вплоть до студенческих и дипломных работ, курсовых и дипломных работ. Воспоминания современников, начиная с первых в 20-х годах опубликованных «Иренбург», «Волконский», «Бальмонт» и кончая более поздними «Антокольский», «Лебединская», «Белкина».

В отдельный раздел выделены материалы, цвета его в искусстве, музыке, декламации. Следующий раздел – география. Географии мест, связанных с пребыванием Цветаевой. Путеводители, старые открытки, карты городов того времени, в которых была Марина Ивановна. Отдельное место занимают материалы, связанные с семьей Цветаева В первую очередь, это материалы, связанные с музейной деятельностью Владимира Владимировича Цветаева Труды, отчеты, его выступления Материалы, связанные с книгами, письмами, с сестрой, с дочерью Подобрано более 30 изданий, где находятся опубликованные переводы Ариадны, Сергеевны и Фрон Собираются материалы о родителях Сергея Яковлевича, как известно, они были участниками революционной организации «Народная воля».

Окружение, в первую очередь, литературное окружение. Это поэты, близкие к Марине Ивановне, Пастернак, Волошин, Рильке, Мандельштам, Элис, Белый. Причем главным образом ищутся те издания, которые относятся к тому периоду, когда, скажем, дружба была наиболее явно выражена. В последние годы возник интерес к библиотеке Цветаевой. Дело в том, что библиотека поэта является творческой мастерской, без которой порой трудно понять и проследить путь поэта, расшифровать какие-то литературные источники ее произведения.

В библиотеке Цветаевой судьба плохая, потому что мало того, что не осталось каталога, никогда не было об этом разговора, Цветаева даже не указывает цифру книг, которые были у нее в библиотеке. Библиотека Цветаевой менялась на протяжении всей ее жизни. Здесь удалось найти в настоящий момент 18 книг из ее библиотеки и более 100 книг, которые являются полными аналогами тех изданий, которые были в библиотеке Марины Ивановны.

Более 100 писем Ариадны Сергеевны, около 200 писем различных лиц, так или иначе связанных с Мариной Ивановной. Ну, наверное, нужно было зачитать, может быть, здесь уместно зачитать письмо, одно неопубликованное, письмо 1923 года, письмо к Марии Самойловне Цетлин, меценатке. В этом году, в 23-м, был выпущен при ее непосредственном участии альмонах «Окно». Цветаева получила этот альмонах и отвечает письмом. «Милая Мария Самойловна, ваше «Окно» великолепно.

В первую зарю блока, в древнюю ночь халдеи. Из названного вам ясно, что больше всего я затронута Гиппиус и Мережковским». В этом альманахе опубликованы воспоминания Гиппиуса о блоке «Лунный друг». Гиппиус свои воспоминания написала из чистой злобы. Не вижу ее в любви, в ненависти она восхитительна. Прочтя первые упоминания о Боре Бугаеве, уменьшительные здесь не случайно, я сразу почуял что-то недоброе, очень уж ласково, по-матерински.

Дальше больше, и гуще, и пуще, и вдруг озарение. Да ведь это она в отместку за лорнет, носик, туфли с помпонами. Весь лунный друг в отместку за воспоминания о Блоке. Ей пришлось засвеже полюбить Блока, чтобы насолить Белому. И как она восхитительно справилась и с любовью к Блокам, и с бедным Борей Бугаевым. Заметьте, все верно. Каждая ужимка, каждая повадка не только не налгана, даже не прилгана, но так по-змеиному увидена, запомнена и поведана, что даже я, любящая, знающая, чтящая Белого, Белому преданная, не могу, читая, не почувствовать к нему, Гиппиусовскому, отвращение Гиппиусовского же.

Это не пасквиль, это ланцет и стилет. И эта женщина чертовка. Напишите мне про Гиппиус. Сколько ей лет? Как себя держит? Приятный ли голос? Не как у змеи. Глаза, наверное, змеиные. Бывает ли иногда добра? И про Мережковского. Посылаю вам поэму заставы. Если не подойдет, пришлю другие стихи. Только напишите скорее, чтобы мне успеть. Спасибо за визупречную корректуру. С вами я всегда спокойно. Если застава не подойдет, напишите, от чего отталкивается окно. Так трудно. Целую вас, привет Михаилу Осиповичу.

На основе собранного материала составляется библиография. И вот сейчас закончена библиография за период с 1956 по 1981 год. Причем интересно, что эта библиография может служить не только аппаратом для исследователей, для тех, кто занимается Цветаевой, но и позволяет нам уже сейчас оценить, как происходит освоение творческого наследия Цветаева. Я просто приведу несколько цифр, может быть они не покажутся вам скучными. Я взял на выборку из библиографии три года. Через 10 лет 57, 67 и 77. Количество публикаций Марины Ивановны и количество публикаций о ней. 57 год, ее публикаций 2. 67, 8. Имеется в виду антология, альманахин и две книги.

В 1977 году 13. Если брать юбилейный год, то пока 18. В 1957 году 7 публикаций. Это могут быть небольшие кусочки, но так или иначе к ней относящиеся. Из них 5 негативных. В 1967 году 10. Из них 2 негативных. И уже появляются большие статьи Михайлова, Маргелашвили, Вячеслава Иванова. 77-й год, 19 публикаций, только одна негативная. И 82-й год, 30 публикаций на настоящий день, а еще у нас год не кончился. В канун 90-летия совместно с комиссией по театральному наследию мы приготовили анкету наподобие той, которую сделал в свое время Корнеев Иванович Чуковский по Некрасову и начали рассылать поэтам, писателям, литераторам.

Это и сейчас еще продолжается, просто невозможно это было сделать сразу. И вот мне в заключении хотелось бы просто вам несколько ответов на эти анкеты показать. Вопрос. Как вы относитесь к творчеству Цветаевой? Каверин. С восхищением, с горечью, судьба, с изумлением. Нагибин. Для меня это одна из высших ценностей мировой культуры. Евтушенко. Она самый гениальный поэт-женщина. Может быть, единственная женщина-гений, стоящая в поэзии вровень с гениями-мужчинами.

Армянский поэт Георг Имин. «Если бы я даже никак не относился к творчеству Цветаевой, оно само бы относилось ко мне, ибо творчество Цветаевой имеет прямое или косвенное отношение ко всем поэтам XX века. Без знания и освоения ее творчества трудно идти дальше поэту, считающему себя поэтом нашего времени». Виктор Боков. «Цветаева – великая личность, непревзойденный поэт. Когда будет издано все, что она написала, классикам русской литературы придется подвинуться и дать ей место.

Самойлов. Ставлю ее очень высоко. Она один из гениальных поэтов Серебряного века. Народный поэт Латвии Оярва Циетис. Цветаева – звезда первой величины мировой поэзии. Кощунство кощунств относится к звезде как к источнику света, энергии или источнику полезных ископаемых. Звезды – это вколыхающий духовный мир человека тревога, импульс и очищение раздумий о бесконечности, которые нам непостижимо. Пока. Это еще многое моя Цветаева.

Или скажем такой вопрос. Оказало ли влияние Цветаева на ваше творчество? Нагибин. Да, но не прямое. Больше всего привлекал цветаевский синтаксис. Евтушенко. Она влияла на меня всегда, как луна, заряженная солнечной энергией. Георгий Мин. Непосредственно нет. Очень уж разные наши темы, среда, цели и задачи, но косвенные влияния огромные. Нельзя после стихов Цветаевой не стать хоть немного острее, умнее, глубже. Блажен тот, который рано встретится с ней на своем пути. Мы встретились с ней непростительно и фатально поздно, почти через сто лет.

А Веренцев. Я не поэт, а филолог, и творчеством не занимаюсь, но в качестве человека, пишущего по-русски и ищущего для научной, гуманитарной прозы свойства выразительности, не миновал какого-то влияния цветаевской прозы. Есть такой вопрос. Какие стихи вы считаете лучшими? Здесь интересный ответ дал Аярвациетис. Настолько органически близко все творчество, что все слилось в единое. Постичь Цветаеву – это постичь клавиатуру фортепиано.

Нет клавиши лучше или клавиши хуже. Все зависит, насколько ты рихтер. И в конце анкеты был такой вопрос. Чем вы можете объяснить все более возрастающий интерес к ее личности и творчеству? Это анкета Сергея Сергеевича Наровчатова, одна из последних, видимо, его бумаг написанных. «Цветаева сравнительно недавно вошла в читательский поэтический обиход. Метеор упал в море, волны продолжают набегать». И ответ на этот же вопрос Маргарита Тойсина-Алигер.

Интерес к личности Цветаева можно объяснить масштабностью, крупностью, яркостью, значительностью ее личности и ее творчества. Такие качества имеют свойство во времени становиться все заметнее, все очевиднее, все огромнее. Спасибо.

Первый голос.Поэзия Марины Цветаевой, конечно, привлекает композиторов. И мы вот счастливы, что мы сегодня можем показать вам романсы, или целый цикл музыкальный, вернее, часть его, на который написал лучший, наверное, композитор наших времен Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Исполняет артистка, солистка Большого театра Наталья Розанова и партия фортепиано Ирина Катаева.

Седьмой голос.Из вокального цикла Дмитрия Дмитриевича Шостаковича под названием «Шесть стихотворений Марины Цветаевой» Сейчас прозвучат три стихотворения. Диалог Гамлета с совестью. Поэт и царь. Нет, бил барабан.

Восьмой голос.Очень большая программа, поэтому мы не можем бесировать, к сожалению.

Первый голос.Вы знаете, мне, как-то, я думаю, всем нам очень радостно, что на нашем сегодняшнем вечере звучит имя Ариадны Сергеевны, дочери Марины Ивановны, Той Алих, которую она называла в стихах «Маленький домашний дух мой, домашний гений». И вот я сейчас хочу попросить сюда Зиновьева Самолыча Спапернова. Мне кажется, что ее имя тоже прозвучит в его выступлении.

Голос 9.Эта суета вызвана тем, что там дверь открыта. Я боюсь. Все мы знаем пушкинское высказывание поэтическое о том, что гений и злодейство – две вещи несовместные. Если говорить о Светаевой, то во многих ее высказываниях, прозаических и стихотворных, звучит такая трагическая мысль, что жизнь и счастье – это две вещи несовместные. И надо сказать, что здесь Цветаева наследует трём, может быть, большим, великим поэтам, которые говорили о том, как не сочетаются вот эти два понятия – жизнь и радость, и счастье.

Ну, во-первых, Пушкин, конечно, сказавший на свете счастье, нет. Во-вторых, Чехов, которого Цветаева, как мы знаем, к прискорбию нас, чеховедов, не любила. Здесь уже ничего не поделаешь. Но, тем не менее, вот чеховская мысль о том, что надо жить, не готовя себя к радости, она как-то предвосхищает то, что говорит Марина Ивановна Цветаева. У Чехова был такой знакомый Казимир Станиславович Баранцевич, такой ярко выраженный пессимист, который все время одолевал в своих письмах Чехова жалобами на то, что вообще жизни не удается, что вообще жить не хочется. И вот так он все время писал. И Чехов его ободрял как мог.

И вот один из чеховских ответов. Душа моя, зачем вы позволяете серым туманам садиться на вашу душу? Конечно, нелегко вам живется, но ведь на том мы и рождены, чтобы вкушать ее долю. Мы ведь не кавалергарды и не актрисы французского театра, чтобы чувствовать себя хорошо. Мы мещане, на сей земле мещанами будем и по-мещански умрем. Такова воля рока. Ничего не поделаешь. И вот еще одно высказывание, вот как бы предвосхищающее то, что мы прочитаем у Цветаева. Это Блок пишет. Я искал удовольствия, но никогда не надеялся на счастье. Оно проходило само и, приходя, как всегда, становилось сейчас же не собою. Я и теперь не жду его. Бог с ним, оно нечеловеческое.

Вот счастье нечеловеческое, такие слова могла бы повторить Цветаева, но она примерно так говорила в книге «Неизданные письма». Она пишет «Моя жизнь очень плохая, моя не жизнь. Жизнь, что я видела от нее, кроме помоев и помоек, и как я, будучи в здравом уме, могу ее любить». Вот такие горькие слова. И вот особенно такое выразительное высказывание в письме 1925 года, она пишет так «Радость – это иной вид горести и может быть острейшей».

Понимаете, радость – иной вид горести и может быть острейшей. Когда вот думаешь о таком высказывании, то, конечно, приходит мысль о том, сколько должна бить человека жизнь, чтобы он пришел просто к мысли о том, что радость – это разновидность горести. И вот тут я уже подхожу непосредственно к теме своего сообщения. Это то, что среди подвигов, которые совершила Цветаева, был еще тот, что Цветаева воспитала свою дочь Ариадну Сергеевну просто по образу своему и подобию.

И вот что внушено было Ариадне Сергеевне, просто всем воспитанием, всем творчеством, всеми беседами, это то, что нельзя ждать от жизни счастья. И вот это изумительное стихотворение «Не знаю, где ты, где я, те же песни и те же заботы, такие с тобою друзья, такие с тобою сироты». И так хорошо нам вдвоем, бездомным, бессонным и сирым, две птицы чуть встали и поем, две странницы кормимся миром. Понимаете, вот мы знаем, конечно, много очень стихов в русской и в мировой литературе, стихов материнских, но нигде, наверное, мы не можем прочитать, чтобы мать обращалась к дочери и говорила, такие с тобою сироты.

То есть мать при живом здравствующем муже называла свою дочь сиротой и себя вместе с ней. Это, конечно, что-то такое уже настолько конфликтное и не умещающееся в здравый смысл. И вот тоже какие-то могучие контрастные конфликты. Она называет себя с дочерью бездомными, бессонными и сирыми. И дальше мысль развивается так, и так хорошо нам вдвоем, бездомным, бессонным и сирым. То есть хорошо, несмотря на то, что нам не дано счастья.

И последняя строчка, две страницы, кормимся миром, тоже нас, конечно, потрясает этим контрастом. Кормимся миром, это как кормимся подаянием, это почти что нищенки. И в то же время мир, не в смысле по миру, но и по миру, это все здесь потрясает. Я должен сказать, что я, как и все, испытывал невероятное уважение к Ариадне Сергеевне, и два раза мои жизненные пути, к счастью моему, с ней пересеклись. Я об этом сейчас хочу рассказать. В 1956 году я был в редколлегии «Дня поэзии». Это первый день поэзии. И я узнал, что есть цикл стихов, который находится в журнале «Октябрь». Там поэзию ведал Евгений Минокоров. Я побежал к нему и стал его умолять, чтобы он отдал «Дню поэзии», поскольку мы точно все уже решили отпечатать Цветаева.

Он, надо отдать ему справедливость, тут же мне отдал. И вот этот цикл был набран. Там были стихи, которые мы тогда впервые прочитали. Вчера еще в глаза глядел стихи Чехии. И, надо сказать, что в издательстве без особого восторга отнеслись, но в то же время решили цикл стихов Цветаева печатать. Я был просто счастлив, что это нам удается. И вдруг звонок из издательства и совершенно неожиданный поворот. Один из эпиграфов стихотворения Цветаевой о Чехии, завоеванной фашистами, там было такое, что чехи подбегали к немцам и плевали.

редактор сказал что мы сейчас не так смотрим на немцев если бы там было сказано на фашистов а на немцы мы не можем я ждал таскать грома отошел но это был совершенно неожиданно нас конечно вообще самое неисповедимое что есть в мире это испуганное воображение начальство там Там такие уже ходы, что гениальный поэт не придумает. И он сказал, что мы не можем, мы должны написать фашистов, но как же мы можем искажать текст. Тогда он сказал, что мы снимем цикл, всю Цветаеву.

Я должен просто повиниться, что я настолько был одержим идеей, что я проявил малодушие. Я говорю, хорошо, замените немцев фашистами, но только не снимайте. А об этом сообщили Ариадне Сергеевне. И насколько я оказался не мужчиной, настолько великолепно повелась себя она. Она просто пришла в это издательство грозное, как немезида, и сказала, кто вам дал право искажать стихи моей матери. Она сказала так, что все он забыл вообще, и свой страх, и все, и тут же зачерпнул фашисты, опять написал немцы, и все было хорошо, и вот сейчас дне поэзии совершенно неискаженный цикл благодаря только ее вот такому слову.

Вот. Теперь, значит, шли годы, вот бурь, порыв, мятежный рассеял, так сказать, мечты, и мне исполнилось, я здесь должен сказать несколько слов о себе, нисколько не буду тянуть на себя одеяло, но просто вынужден сказать, что мне исполнилось 50 лет, и Ариадна Сергеевна вместе с милой Анной Санной Сакянс пришли на мой авторский вечер по этому поводу. И Ариадна Сергеевна подарила мне птичку, которую я принёс сюда, очень красивую синюю птичку. Она имеет значение для дальнейшего, так сказать, повествования.

И я совершенно был растроган этой птичкой и написал Ариадне Сергеевне письмо, которое я вынужден прочитать, потому что мне надо, чтобы вам было понятно письмо Ариадне Сергеевне. Я написал, что спасибо за синюю птицу, прекрасно понимаю безутешную символичность вашего подарка, птицу эту не поймать и не подарить нельзя, знаю, что не только на свете части нет, милый Зяма, простите за фамилиарность, но так зовут вас все ваши друзья, поэтому и я.

Спасибо за письмо, вызвавшее у меня пенсионерки и ленивецы желание возразить, то есть ответить. В воле обстоятельств ответ получился не из быстрых. Во-первых, хочу сказать вам, что Марина Цветаева пушкинскую волю, но есть покой и воля, трактовала не как вольность, а как волю к действию, преодолению и так далее. А эта воля была, есть и будет, на том стоим и движемся. Во-вторых, есть курсив у вас, синяя птица, и синица в руках есть, и журавль в небе. Все есть, кроме, вероятно, желания или просто времени осознать это. Трудно живется, дышится, пишется, тем синее и сильнее ваша птица. От легкой жизни, легкого писания и беспрепятственного дыхания дохнут синие птицы. От скуки, вероятно, вашей птице это не грозит.

Что до синих птиц и ферм, то чего нет, того нет, и слава Богу, не инкубаторное это дело. Всего-всего вам доброго, будьте здоровы, остальное приложится. Вот такое письмо я получил от Ариадны Сергеевны. Скоро займёт она в советской русской литературе своё большое место. И я должна помочь ей в этом. Потому что нет на свете человека, который лучше знал бы её, чем я.

Первый голос.Ну и завершает наше первое отделение, так же, как и открывал его, лауреат международных конкурсов на Уж-Штаб. То есть это будет перерыв 15 минут. Вторую часть нашего вечера начинаем, опять-таки, воспоминаниями человека, который знал хорошо Марину Ивановну на протяжении многих лет, встречался с ней в трудный для нее период, впрочем, легких, наверное, не бывало. Я прошу выступить Владимира Брониславовича Сосинского.

Голос 10.Когда в 1925 году на Ри-Ру-Ве в Париже я около года жил в одной квартире с семьей Эфронов, я писал моей невесте Ариадне Черновой «Вьер» на Лазурном берегу, что после Александра Блока самый большой поэт России Марина Цветаева. Так еще тогда никто у нас не говорил. Правда, никто кроме меня и Марка Львовича Слонима, Слоним был литературным редактором, ежемесячника «Воля России», а я секретарем редакции, корректором и заведующим франко-славянской типографией, где печаталась тогда «Воля России» и где нынче печатается еженедельник «Русская мысль».

Никто, кроме нас, не знал Крецолова и многих стихов, вошедших в сборник после России Годы идут, и слава, переходя во всемирную, что в этом году доказала Лозана и Колумбийский университет в Нью-Йорке Все растет И еще до сих пор никто из русских поэтов не был прославлен на Западе и никого еще так не честовали. Я счастлив. Я горжусь тем, что судьба связала нас, одарила меня дружбой и что Марина Ивановна подарила мне серебряное кольцо с гербом Ван Дея.

И, увы, больно только одно, что нас на белом свете, лично знавших Марину Светаеву, все меньше и меньше скоро можно будет по пальцам перечесть. И в то же время, какая это нечаянная радость, когда сегодня на московских вечерах, посвященных поэту, ловишь на себя восторженный взгляд кого-нибудь и читаешь в нем «Это он! Он дружил с нею! Как я ему завидую!» Одна девушка в прошлом году, когда я сходил с подмостков, поцеловала меня только за то, что я был знаком с Квитаевой.

Марина Ивановна, вы не любили, когда вас называли Мариной Позволяли это только Бальмонту, который иначе не мог Мы всегда в глаза и за глаза называли вас Мариной Ивановной Марина Ивановна, спасибо Целую ваши божественные руки в серебряных кольцах Они были очень красивые Спасибо за то, что на закате моих дней вы одарили меня таким невозможным счастьем, высшим счастьем быть человеком, который знал вас. Жил с вами в одном доме, целовал каждый день ваши руки, первый слушал строки, писавшие за стихов, которые теперь читает весь мир.

Я корректировал Крысолова, поэму «Воздуха», стихи Маяковского, стихи о Чехии, все ее пьесы, а из стихов все, что потом вошло в сборник после России. Почти всю ее прозу, да, даже поэму «Конца», потому что я корректировал и евразийский сборник, и журнал «Версты». За Крысолова я боролся с «Морковичем слонем» много дней. Не хотел он печатать его «Воль России», мол, загрузим на несколько месяцев весь журнал, другие будут в обиде.

Смотрите, спасибо Марине Ивановне за то, что вы создали такое произведение, которое все пробило и дошло до читателя. Вам удалось все и всех победить. И вот русская интеллигенция в Советском Союзе откликнулась на Крысолова, как еще никогда до сели не откликалась. Служащие советских посольств в 1925 году в Париже, Праге, Вене, Берлине, Женеве, Шанхае, Белграде, Таллине рыскали по всем книжным магазинам в поисках номеров журнала с Крысоловым.

Я говорил Слоневу, придется повторить тираж или даже дать отдельным изданиям Крысолова, ведь я все еще, открою вам секрет, храню в типографии набор. — Цветаева, — сказал Борис Пастернак, — была женщина с деятельной мужской душой, решительной, воинствующей, неукротимой. В жизни и творчестве она стремительно, жадно, почти хищно рвалась к окончательности и определенности, преследование которых ушла далеко и опередила всех.

Кроме многого известного, она написала большое количество неизвестных у нас вещей, огромные бурные произведения, одни в стиле русских народных сказок, другие на мотивы общеизвестных исторических преданий и мифов. Их увлекание будет большим торжеством и открытием для родной поэзии и сразу в один прием обогатит ее этим запоздалым и единственным даром. Я думаю, самый большой пересмотр и самое большое признание ожидает Марина Светаева.

Из всех слов, написанных ею, пересказанных мне, мне особенно дороги вот эти. Милый Володя, это самые дорогие строки, милый Володя, вы очень хорошо ко мне подошли. Просто, просто у меня никогда не было времени, и у вас не было. Чувства требуют времени, не мысли. Мысль-вывод. Чувство всегда начинает сначала, а напрежде всего, работа и забота. Есть лучший мир, где все наши умыслы зачтутся, а поступки отпадут. Когда вы и Адя, и Ольга Лисеевна, и Наташа увидите, что я лучше, чем вы меня видели, чем мне здесь дано было быть.

Там у меня будет время быть собой, чувствовать и излучать. Тетрадь прожорлива, особенно когда ее не кормишь. Там не будет тетради.

Первый голос.Выступает Маргарита Алигер.

Шестой голос.Дом в Медоне, серый скучный дом в Медоне, Серый старый дом в Медоне, Дом в четыре этажа у чужого гаража. Тусклый, плоский, как доска, Ни просвета, ни мазка. Серый дом из кирпича, как потухшая свеча, Вся в потёках стеарина. Вот ты где жила, Марина. Серый скучный дом в Медоне, Ни цветочка на балконе, Ни улыбки за окном. Мёртвый дом, остывший дом. Нет ни кошек, ни собак. Дом, как брошенный бивак. В нём давно уже по-русски Не смеются и не плачут, От детей нужду не прячут, Не тоскуют и не дышат, До зари в тетрадь не пишут.

Дом стоит прямой и узкий, Замолчавший по-французски. Он стоит у поворота, Затворив свои ворота, У чужого гаража, Днем и ночью ворожа, Память сердца вороша. Вороши не вороши, ворожи не ворожи, Все крутые виражи, все пустые миражи, Все чужие гаражи. Серый скучный дом в Медоне, Он стоит, как на ладони, Пусть увидит целый мир, До чего он наги сир, Как он выглядит у Бога, Как манит с его порога уходящая дорога. Триста метров до вокзала, так бы вот узлы связала.

Что ты, право, как спешишь? Не в Париж ведь? Не в Париж. Что ж ты мечешь, Самарина? Не видала ты Берлина? Или снова хочешь в Прагу? Лучше я костьми полягу, Не поеду я туда, в те чужие города. Я хочу скорее обратно, на Трехпрудный, на Гранатный, на Плющиху, на Арбат. Я хочу скорее назад, в путь быстрей, как от погони. Серый старый дом в Медоне, он глядит вперед упрямо, впереди темнеет Кама. Кама, камень комары, городок бежит с горы.

А до Камы, от Медона Все бездомно и бездонно Ни неволя, ни свобода В горле ком стоит два года И ни адреса, ни крова И ни голоса, ни слова И ни дочери, ни мужа Только засуха да стужа До сирены первый вой До война над головой Только сын остался с мамой Деревянный дом над камой Кто виновен, в чем виновен Путь неровен, час неровен Темный дом из толстых бревен А вокруг ведет Россия Хороводы золотые Рожчицы ее босые Берега ее крутые Та, что доченьку растила Дочку за руку водила Дочь из дома отпустила Все грехи ее простила Уж она бы поняла бы Кто тут прав, кто виноват Кабы время дали Кабы в деревнях не выли Бабы не составы на закат А сейчас, когда пылают степи моря Близи даль, вся Россия отступает До тебя ль ей, до тебя ль И безмолвным приговором За Елабужским забором На околице войны Ты забыта без вины.

Матушка, Россия, Русь, Дико холодно, боюсь. Господи, да что же это? Отступает в август лето. Что ли будет по дожди, Как припустятся дожди? Поплывет, раскиснет глина Как же ты тогда, Марина? А потом зима настанет На полгода кама станет Не проехать, не пройти Ни тропинки, ни пути Только вьюга да пурга И ни друга, ни врага Лишь снега, снега, снега Как хозяйская перина И не выйти со двора как же ты тогда марина ничего видать пора замесила больно круто как не примешься неловко все последняя

Первый голос.минута и последняя уловка и пеньковая веревка выступает артистка московской филармонии наталья

Голос 11.Мне было тогда шесть лет. Это был мой первый музыкальный год. В музыкальном училище Зогров-Плаксиной в Мерзляковском переулке был, как это тогда называлось, публичный вечер рождественский. Давали сцену из «Русалки», потом «Рогнеду» и теперь мы в сад перелетим, где встретилась Татьяна, скамейка. На скамейке Татьяна. Потом приходит Онегин, но не садится А она встает, оба стоят И говорит только он один, все время, долго А она не говорит ни слова И вот тут я понимаю, что Рыжий Кот, Августа Ивановна куклы, это не любовь.

Что вот, это любовь. Когда скамейка, на скамейке она, а потом приходит он и все время говорит. А она не говорит ни слова. Ну, Муся, что же тебе Тебе больше всего понравилась мать по окончании? Татьяна и Анекин. Что? Не русалка? Где мельница и князь и леший? Что, не Рогнеда? Татьяна и Анекин. Ну как же это может быть? Ты же там ничего не поняла. Ну, что ты там поняла? Молчу. Мать торжествующая? Ага, конечно. Конечно, не поняла ни единого слова, ну еще шесть лет.

Ну а что же тебе там так понравилось? Татьяна и Онегин. Ты совершенная дура и упрямее десяти ослов. Обращаясь к подошедшему к нам директору училища Александру Леонидовичу Зографу, я ее знаю. Она теперь на все мои вопросы, всю обратную дорогу на извозчике будет твердить Татьяна и Онегин. Я просто не рада, что ее с собой взяла. Ведь ни одному ребенку мира из всего видимого не понравилась бы Татьяна и Онегин. Всякою бы выбрала русалку, потому что это сказка, понятно?

Седьмой голос.Я просто не знаю, что мне с ним делать.

Голос 11.Ну, а почему же, мусенька, Татьяна и Онегин с большой добротой директор? Я молча, полными словами, потому что любовь. Да она у вас уж, наверное, седьмой сон видит, говорит подходящая к нам Надежда Яковлевна Брюсова, наша лучшая и старшая ученица. И тут я впервые узнаю, что есть седьмой сон, как мера глубины сна и ночи. Ну а вот эта мусенька, что, говорит директор, вынимая из моей муфты мандарин и вновь незаметно-заметно вкладывая, и вновь вынимая, и вновь, и вновь, но я уже совершенно онемела, окаменела, и никакие мандариновые улыбки его и Брюсовой, и никакие страшные взгляды матери не могут вырвать с моих уст улыбки благодарности.

На обратном пути, тихом, позднем, санном, мать ругается. Опозорила, не поблагодарила за мандарин. Как дура, шести лет влюбилась в Ванегина. Мать ошиблась. Я не в Ванегина влюбилась, а в Ванегина и в Татьяну. И в Татьяну, может быть, немножко больше. В них обоих вместе. И ни одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух. И в нее, может быть, немножко больше. Не в них двух, а в их любовь. В любовь.

Скамейка, на которой они не сидели, оказалась предопределяющей. Я никогда, ни тогда, ни потом не любила, когда целовались. Всегда когда расставались. Никогда не любила, когда садились. Всегда когда расходились. Это первая моя любовная сцена была нелюбовная. Он не любил, это я поняла, потому и не сел. Любила она, потому и встал. Они совсем не были вместе, ничего вместе не делали, делали совсем обратное. Он не любил. Она любила. Он говорил. Она молчала. Он ушел, а она осталась. Да так и стоит. А может быть, опять сидит. Потому что стояла она только потому, что он стоял. А теперь рухнула. И вот так будет сидеть вечно.

Татьяна на той скамье сидит вечно. Эта первая моя любовная сцена предопределила все мои последующие. Всю страсть во мне несчастной, невозможной, невзаимной любви. Я с той самой минуты не захотела быть счастливой И этим себя на нелюбовь обрекла В том-то ведь все и дело было, что он ее не любил И только потому она его так, и только для того его, а не другого в любовь выбрала что в тайне сердца всегда знала, что он ее не может любить.

Это я сейчас говорю, но знала уже тогда. Тогда знала, сейчас просто научилась говорить. У людей с этим роковым даром, несчастный, невзаимный, Всей на себя только взятой любви У них ведь просто гений на неподходящие И еще одно Нет, не одно Многое предопределил во мне Евгений Омей Если я потом всю мою жизнь Вот по сей последний день Всегда первое писала И первое признавалась И первая протягивала руку, и руки, не страшась суда, То только потому, что на заре моих дней Лежащая Татьяна в книжке с растрепанной, переброшенной через грудь косой, Это на моих глазах сделала.

И если потом, когда уходили, всегда уходили, Я не только рук вслед не протягивала, я головы не оборачивала. Только потому, что тогда в саду Татьяна застыла стату. Урок смелости, урок верности, урок гордости, урок судьбы, урок одиночества. У кого из народов еще такая любовная героиня? Смелая и достойная, влюбленная и непреклонная, ясновидящая и любящая. Ведь вот поведи Татьяны нитями мстительности. Потому-то и получается полнота возмездия. Поэтому-то Онегина стоит, как громом пораженный. Ведь все козыри были у нее на руках, чтобы отомстить, чтобы свести его с ума.

все козыри, чтобы унизить, чтобы сравнять его с паркетом той залы, втоптать его в землю той скамьи, а она все это уничтожила одной обмолвкой. Я вас люблю, к чему лукавить? Да к тому, чтоб торжествовать. Ну, а торжествовать к чему? А вот на это действительно нет для Татьяны ответа внятного. И опять стоит она в зачарованном кругу залы, как тогда в зачарованном кругу сада, в зачарованном кругу своего любовного одиночества. Тогда непонадобившаяся, теперь вожделенная, Но и тогда, и теперь любящая, и любимой быть не могуща.

Все косви были у нее на руках, но она не играла. Да, да, девушки, влюбляйтесь первые, и признавайтесь первые, И потом выслушивайте отповеди, и потом выходите замуж за почетных раненых, и потом выслушивайте признание в любви, и не снисходите до них, и вы будете в тысячу раз счастливее другой нашей героини, той, у которой от исполнения всех ее желаний ничего не осталось, кроме как лечь на рельсы. Между полнотой желания и исполнением желаний, между полнотой страдания и пустотой счастья, мой выбор был сделан отродясь и дородясь.

Ибо Татьяна до меня повлияла еще на мою мать, когда мой дед Александр Данилович Мейн поставил ее между любимым и собой. Моя мать выбрала отца, а не любимого, и замуж потом вышла лучше, чем по-татьянински, ибо для бедной Тани все были жребий равны. А моя мать выбрала самый тяжелый жрень вдвое старшего вдовца с двумя детьми, влюбленного в покойницу, но чужих детей и чужую беду замуж вышла, любя и продолжая любить того, с которым потом никогда не искала встречи, и которому, впервые случайно встретившись на лекции мужа, на вопросы о жизни, счастье и так далее, отвечала моей дочери Гопут.

Она очень крупная и умная. Я совершенно счастлива. Боже, как в ту минуту должна была она меня, крупную и умную, ненавидеть за то, что я не его. Так Пушкинская Татьяна не только на всю мою жизнь повлияла, но и на самый факт моей жизни. Не было бы Пушкинской Татьяны, не было бы и меня, ибо женщины так читают поэтов, но не иначе. Марина Цветаева. Творение Борису Пастерна. Раз, стояние, версты, мили. Нас расставили, рассадили, чтобы тихо себя вели по двум разным концам земли.

Расстояния версты дали, Нас расклеили, распаяли, Две руки развели, распяв, И не знали, что это сплав Вдохновений и сухожилий. Не рассорили, рассорили, И расслоили стена дров, Разлучили нас, как орлов заговорщиков, Версты дали, не расстроили, Растеряли по трущобам земных широт, Расставали нас, как сирот Которые уж, ну, который март Разбили нас, как колоду Русской ржи от меня поклон Полю, где баба застится Друг, дожди за моим окном

Первый голос.Слово имеет Евгений Борисович Пастернак.

Голос 12.Я буду прозаичен и скушен. Здесь говорилось много, приподнято и красиво. И немножко в контраст к этому я хочу обратить внимание на то, что в чередах величайших русских поэтов XX века Я их взял по времени смерти. От самоубийственного романтизма шла к пониманию времени и к стойкости. Мне хочется остановиться на нескольких принципиальных моментах. Романтизм не равен красоте. Есть и другая особенность. Естественность человека не обязательно естественной животной. И задатки развиваются иногда терпением их обуздания. Высокая болезнь не всегда нуждается в безграничном развитии.

И наконец, любовь не равна страсти. И тезис, чтобы сильно любить, надо уметь ненавидеть, ложный и членовредительский тезис. Вот без этих вещей многого не поймешь в светлой дружбе Марины Ивановны Цветали и Бориса Костернака. К какому-то почти документальному перечню событий, который я хочу перейти. Причем я из этого перечня буду останавливаться на очень немногих событиях. Биография поэта, как сказал Борис Пастернак, немыслима, потому что жизнеописание заслуживает в действительности герой.

Биография поэта, который сознательно придает своей жизни крутой наклон, находится в жизни его последователей, почитателей, В жизни тех, в жизни той эпохи, которая приняла его свидетельство за реальность. И вот то, как сейчас расцветает признание Марины Ивановны Цветаевой, свидетельство ее близости нашему трагическому веку. Борис Пастернак рано справился в себе с зачатками романтизма. В 17-м году своему другу он написал случайную записку. Да, я, пожалуй, сяду, потому что иначе я буду тревожить этот микрофон.

Мы, наверное, разойдемся с тобой в понятиях о благородстве и мужественности, в которых я всегда расхожусь с теми, кто в них замешивает романтизм. С последнего для человека начинаются слабости туман. Я не люблю ни того, ни другого. Цветаева и Пастернак до отъезда Марины Ивановны в Берлин, а потом в Прагу, встречались, встречались как шапошные знакомые. Эти встречи не были холодные, они были мимолетные. Пастернак говорит, что на вечере, где Маяковский читал «Человека», Цветаева была ему живым палладиумом. Цветаева вспоминает, как на ее чтении «Царь девицы» Пастернак ответил так, что она прокомментировала. Зоркость глаза поэта.

Но мимолетные встречи не значили знания друг о друге. Оно пришло, когда уже после отъезда Цветаевой Пастернак случайно купил книжечку ее верст. Прочтя их, он написал Цветаевой восторженное письмо, которое ей передал Эренбург, ехавший из Москвы и взявший его с собой. Тот же Эренбург передал Цветаевой пастернаковскую сестру мою жизнь. И Цветаева ответила на нее световым ливнем по красоте статьей, которая цитируется и будет цитироваться как одна из главных статей о пастернаке. Хотя это отнюдь не разбор и отнюдь не логика, а близость к дыханию, я бы сказал, и только.

В 1922 году Пастернак приехал в Берлин. Цветаева не успела к нему приехать, а вернее не могла. Было дорого, было трудно. Они условились встретиться в 1925 году в Ваймаре, куда Пастернак рассчитывал приехать спустя два года. В 1925 году, после конца романа с Радзевичем, после того, как семейный союз Цветаева был подкреплен рождением Мура, Цветаева писала Пастернаку, что она посвящает ему своего сына. Переписка, тем не менее, не слишком клеилась.

Письма были редки, хоть и значительны. В конце 1925 года, во второй половине 1925 года, Пастернак увидел в Цветаевой человека, которому доступно то, что он делает, и доступно его тогдашнее отчаяние. Он был на перепути. Лирика возможна только тогда, когда ее подхватывает хор исторической среды. Если поэт лирический ведет свою партию как человек, одиноко поющий на площади, то это производит отвратительное впечатление. Гибель лирики, гибель лирической стихии характерна для 20-х годов всей Европы после мировой войны. И конец такого немецкого поэта, как Рильке, такой же характерный эпизод, как конец Есенина и Маяковского.

В ответ на отчаянное письмо, что он хочет бросить писать стихи, Цветаева написала Пастернаку, что ты у Лиры крепостной, что ж после этого с моста да в реку? Не мы бросаем поэзию, а она нас бросает. И Пастернак по совету ни одной Цветаевой, но вероятно прислушиваясь больше всего к голосу Цветаевой, начинает писать очень трудные для него эпические революционные поэмы. В 1605 год и лейтенанта Шмидта. В письме к Ариадне Сергеевне он писал «Я любил тогда вас больше всех на свете» и писал «Для вас пятый год, а для мамы лейтенанта Шмидта».

Часть глав пятого года была послана сразу же в версты, которые издавал муж Цветаевой Сергей Яковлевич. В начале 26-го года в переписке происходит скачок, и вот это первое обстоятельство, на котором я остановлюсь подробно. Борис Пастернак получает не от Цветаевой поэму «Конца». И трагизм этой вещи, ее искренность, возможность так писать, потрясает. Одновременно Цветаева посылает ему запрос. Ее интересует судьба Есенина. Она просит о материалах. Вот что она пишет.

Час, день, число, название гостиницы, по возможности номер. С вокзала прямо в гостиницу? Подтвердите, по каким улицам с вокзала в гостиницу, вид и название? Я Петербурга не знаю, мне нужно знать. Еще год рождения, по возможности число и месяц. Были, наверное, подробные некрологи, коротко биографию, главные этапы. Знал его в самом начале войны, Склюева. Рязанская ли губерния или какой? Словом, все, что знаете и не знаете.

Понимаете, внутреннюю линию всю знаю, каждый жест до последнего, и все возгласы, слух и внутри, все знаю, кроме достоверности. Поэма не должна быть в воздухе. Вот то, что Цветаева все знает о самоубийстве, Пастернака заставила о ней заботиться. Он написал, не оперные поселяния, Марина, куда мы зашли? Общественное гулянье с претензиями земли. Ну как тут отдаться занятию, когда по различию путей, как лошади в римском сенате, мы дикие среди этих детей.

Походим пока по поляне. Разбито с десяток эстрад. С одних говорят пожелания, с других пожеланью острят. Послушай, стихи с того света им будем читать только мы, как авторы ветвь и заветов и пира во время чумы. Но только не лезь на катурный, ни на паровую трубу. Исход ли из гущи мишурной, ты их не напишешь в гробу. Ты все еще край непочатый, а смерть — это твой псевдоним. Сдаваться нельзя, не печатай и не издавайся под ним.

Одновременно Пастернаку становится известно, что великий немецкий поэт, И тогда самая уже признанная фигура европейской лирики, последняя такая характерная и великая, Райнер Мария Рильке, знает о его существовании. В ответ на письмо моего дедушки Леонида Пастернака об этом Пастернак пишет Рильке письмо и в этом письме просит Рильке написать Цветаевой и послать ей его последние вещи и вообще держать с Пастернаком связь через Цветаеву.

Тут две причины. Одна, практическая, простейшая, у нас тогда не было дипломатических отношений со Швейцарией, письма просто прямые не шли. Вторая, желание приобщить Цветаеву, которая в эмиграции чувствовала себя одиноко, отрешенно и несчастно, к европейской поэзии, дать ей выход в широкий лирический простор. Пастернак лелеет мечту через год поехать к Рильке вместе с Цатаевой в Швейцарию. Лелеет несбыточную мечту, что три великих лирика могут существовать в лишенном лирическом воздухе мире.

Этой переписке посвящено 11 писем Пастернака, 6 писем Рильке, 6 писем Рильке к Цветаевой, 1 письмо Рильке к Пастернаку и 8 писем Цветаевой к Пастернаку. Цветаева оставила свои письма Крильке в Бернском архиве с запретом не печатать их 50 лет. В 1976 году запрет истек, письма открыли, прислали их исследователям в разных странах мира, в том числе и в Советский Союз, а одновременно начали готовить их публикацию в Германии.

Узнав об этом, мы подумали, что публикация только песен Цветаевой была бы страшна. Примерно так же страшна, как страшно сегодня звучало письмо Цветаевой к Пастернаку в отрыве от обстоятельств, в которых оно было написано и в отрыве от тех отношений, которые его тогда вызвали. В воле и судьбе эта часть Цветаевского архива полностью была нам передана хранительницей его, Александрой Петровной Рябининой, женщиной революции, потом заведующей редакцией народов СССР в Гослитоздате, которой Цветаева оставила этот драгоценный конверт на хранение как самому надежному хранителю.

Мы с переводчиком писем, с немецкого на русский, писем Цветаевой, Константином Марковичем Азадовским, сделали из этого книгу. По лицензии ВААПа она вышла в Италии, сейчас выходит у Галимара во Франции, в Америке, в Англии, в Югославии и в Германии. В Советском Союзе я предлагал ее только в одно издательство. Я ее предлагал в памятники литературные Дмитрию Сергеевичу Лихачеву, поскольку это двуязычная книга, которая требует серьезной научной базы. Он сказал, что он ее печатать сейчас не может.

Она готова для передачи в любое издательство, которое выразит к ней интерес. Мы ее не скрываем. Кстати, пятая часть этой книги напечатана нами в «Вопросах литературы» в 1978 году в четвертом номере. Наиболее ее такая, ну что ли, историко-литературная часть, потому что там есть взаимный разбор лейтенанта Шмидта и Крысолова. Рильке умер в конце 1926 года. Его смерть потрясла и Цветаева, и Пастернака. Но их отношение было совершенно разным.

В первом же письме к Пастернаку Цветаева пишет «Для тебя его жизнь была в порядке вещей, а для меня его смерть в порядке вещей, а жизнь его не в порядке вещей». Вот романтическое отношение. Пастернак пишет в ответ. Когда я узнал об этом, за окнами шел черный снег. Настали страшные холода. Все как-то обесцелилось для меня. Теперь давай жить долго, оскорбленно долго. Это мой и твой долг. Какой долг? О чем речь идет? Речь идет о долге того, кто пишет, того, кто владеет словом, давать бессмертие тем, кто этого заслуживает в его глазах.

Вот о каком долге художника Пастернак пишет. О долге, который он ставил выше всего, выше своих бед, обид, выше обстоятельств собственной жизни. В 1927 году переписка снова вспыхивает, потому что сестра Марина Ивановна Цветаева, Анастасия Ивановна, ездила к Горькому и в Париж к Марине Ивановне. Вокруг этого сюжета большинство писем и письма Пастернака к Горькому. Поэтому Марина Цветаева продолжает звать Пастернака, но он не едет. Причем в том, что он не едет, есть и сознательный момент. В 1929 году он надписывает книгу Гоффеншеферу.

Милый читатель, лучший поэт нашего поколения Марина Цветаева. Не всякая роль в эмиграции добровольного, как не всякая и у нас. Вот долг художника, который выше, нежелание попасть в чисто, вот с точки зрения чести, в двойственность, до 29-го года, до конца 29-го года удерживает Пастернато от просьб о выезде. В 1929 году он просит Горького, и Горький ему отказывает. В 1931 году наша семья распалась, и у моего отца появилась вторая семья.

Зинаида Николаевна Пастернак пленила Пастернака возможностью заботы и любви в чисто практическом, чисто домашнем плане, без чего жить и работать было невозможно. Моя мама была художницей и судьба двух художников в тяжелое время бывает невыносима. Она была живописцем, ей нужно было работать, мы с ней ненадолго поехали к бабушке и дедушке за границу. Пастернак не думал, что мы вернемся. Когда мы вернулись, все было уже кончено.

Узнав о новой женихе для Пастернака, Марина Цветаева 20 марта 1931 года пишет Пастернаку. Весна моя начинается грустно. Неожиданно в гостях узнала от приезжего из Москвы, что Борис Пастернак разошелся с женой, потому что любит другую. Боюсь за Бориса. В России морно поэтов. За 10 лет целый список. Катастрофа неизбежна. Во-первых, муж. Во-вторых, у Бориса жена и сын. В-третьих, к России. Но новая любовь. Так, летом 26-го года, прочтя где-то мою поэму в конце, Борис безумно рванулся ко мне. Хотел приехать. Я отвела. Не хотела всеобщей катастрофы.

Годы жила мечтой, что увижусь. Теперь пусто. Мне некому в Россию. Жена, сын чту. Но новая любовь отстраняюсь. Поймите меня правильно, дорогая Анна Антоновна. Не ревность, но раз без меня обошлось. У меня к Борису было такое чувство, что буду умирать его позову, потому что чувствовала его, несмотря на семью, совершенно одиноким, моим. Теперь мое место замещено. Только женщина ведь может предпочтеть брата любви. Для мужчины в те часы, когда любит, любовь – все. Борис любит ту совершенно так же, как в 26-м году заочно меня.

Я Борису написала, если бы это случилось пять лет назад, но у меня своя пятилетка. Острой боли не чувствую, пустота. В 1931 году Марина Цветаева написала Пастернаку не только эти слова, она ему написала и такую фразу. На страшном суде будешь отвечать не за меня. Я с тобой не осуществилась. И вот во всем том, что вы слышали о Марине Цветаевой и читали, вы должны были понять, что это был конец, и что следующие и последующие письма – это уже другие письма.

В 1931 году кончился роман в письмах, используя жанровое определение, и начались другие отношения. Отношения дружбы, поддержки, заботы со стороны Пастернака это подтверждается. Отношения поисков опоры и в то же время внимания каждому промаху даже и неправильно понятым со стороны Марина Ивановна. В 1935 году больной Борис Пастернак был вызван, после того, как он отказался ехать на Конгресс защиты культуры в Париж, был вызван машиной, приехавшей из секретариата Сталина, увезен в Москву, одет обут и с двумя чемоданами привезен в Братовщину к жене попрощаться.

Ее, Зинаида Николаевна, взяли провожать его на вокзал. Он ехал с Бабелем, с сопровождающим, кроме этого, и его деньги находились у Бабеля, чтобы он чего не выкинул. В Берлине была остановка на 6 часов. Туда смогла приехать из Мюнхена только его сестра, которая его и видела, последняя из всех родных. Отец и мать были в Мюнхене, и Пастернак в Мюнхен не мог заехать, хотя он брал всегда вину на себя. Он говорил, что он вот не мог заехать, потому что он не проявил достаточной настойчивости.

Его привезли в последний день на конгресс. Он познакомил Цветаева с советской делегацией. Они вместе ездили в Фонтенегро, в Версаль. Но это были отношения такие, с его стороны все было как-то очень хорошо. А Цветаева написала, Тесковой, никогда не рассчитывала на такую невстречу. Цветаева написала Тихонову, сидела он со мной говорил, я плакала, потому что он то, что я считаю правым, считает болезнью его, Бориса, пусть высокой, но он тогда не говорил.

Я ему слезы, а он мне говорит, вот приедешь сюда, полюбишь колхозы, я из себя всячески выжимаю неврастению и лирику. Когда Пастернак сказал Сергею Яковлевичу Эфрону, что он поехал, потому что его вызвали по распоряжению Сталина и он испугался, а Сергей Яковлевич передал это Цветаевой, то Цветаева ответила, он для меня кончен, потому что я не понимаю мужчин, которые чего-то боятся. Знала она, чего можно бояться, а чего нет. И несколько слов о последних днях Марины Ивановны. Об этом много говорят, и поэтому я вот задержу немножко ваше внимание.

Цветаева страстно любила сына, боготворила Мура. Я их наблюдал один раз вместе, а Мура потом много, ну несколько лет, три года. Здесь читали дневники молодой Цветаевой, она пишет, страстная материнская любовь не по адресу. Как она угадав это и написав, потом годы и годы, 14 лет могла так любить своего сына, загадка. Но она его именно так любила. Мальчик был смелый, эгоцентрический. Он лазил, как все мы, в начале войны по чердакам и тушил зажигательные бомбы. Это было минимальное, что мог делать подросток. Дом был шестиэтажный. Марина Ивановна так испугалась, что вывезла Мура на пароходе с младенцами писателей. На этом пароходе не было детей старше шести.

Распределили в Елабугу, именно поэтому, потому что оставляли в Чистополе интернат Литфонда. Там работала Зинаида Николаевна, у которой Ленечка был совсем маленький. Марина Ивановна в Елабуге встретилась с жизнью, которую она не понимала, с отсутствием каких бы то ни было привычных условий. Что до привычек, я скажу коротко. Когда Боков и Пастернак приехали провожать Цветаева на пароход, то она сидела на вещах. Посадка только начиналась. Они спросили, Марина Ивановна, вы взяли что-нибудь с собой в дорогу поесть? Она сказала, как же, на пароходе-то будет буфет?

Они бросились в гастроном, тогда еще карточки не ввели, это были первые дни, вот, и, ну, первые дни августа, и купили ей на все деньги какой-то колбасы, хлеба, то, что можно было вот купить, чтобы. Мур хотел существовать самостоятельно. И материнская опека была ему тяжела. Ему хотелось к людям. Он знал от матери, что он гениальный поэт, что он великий художник, что он похож на Наполеона. Ему хотелось хоть как-то это проверить. А где же в Елабыге три мальчика? Три мальчика, равно считавшие себя гениями, равно трудными. Один покончил самоубийством, другой жив и поныне, мур, погиб на фронте.

Первый голос.Третий тоже уже умер.

Голос 12.Теперь уже умер, да? Простите, не знал. Значит, были сцены, были простейшие сцены между матерью и сыном. Говорились разные слова. В результате Цветаева поехала в Чистополь, и последние ее два дня в Чистополе зафиксированы точно и красиво в дневнике Лидии Корневной-Чуковской. Они описаны подробно. Буквально. Цветаева приехала, чтобы ее прописали и дали ей место судомойки. В Литфонтовской столовой. Но столовая открывалась только в ноябре, а была августа.

Чтобы ее прописали. Она пошла просто, вот Треневу и Асееву, она их знала. Они ей сказали что-то неопределенное, что она приняла за отказ. Общественность возмутилась. И это вот узнала Лидия Карманова. Она поговорила с Квитко, который тогда был, уезжал в Москву и дальше на фронт. Квитко поговорил с Асеевым и с советом эвакуированных, который решал эти вопросы. Он сказал, что она же не ссыльная она, почему? Чисто бальтовица, незакрытое место, что это за глупости?

Прописывали любого, кто мог найти комнату. И на следующий день на совете эвакуированных Асеев написал письмо, что он просит. Только Тренёв был против. Он говорил, что у Цветаевой до войны были иждивенческие настроения. Объясняется это тем, что когда Цветаева искала комнату, и ей нужны были деньги, она приехала в Переделкино, и Зинаида Николаевна Пастерна водила её по писателям, и собирала ей деньги, в частности у Тренёва. Иждивенческие настроения.

Вот. Цветаеву дали бумагу на прописку и сказали, что как только будет столовая, у нее есть некоторый приоритет, потому что она писатель, и все понимают. Она провела вечер удивительно вместе с Татьяной Алексеевной Арбузовой. Арбузовый. Нет, ну я понимаю. Арбузовый. Арбузовый. Который она читала «Тоску по родине» без последней строки. Но Цветаева все время говорила, что все кончено, все кончено. Это была присказка на каждом слове.

И утром, не перерывав у Арбузовой, где стояла раскладушка, а зайдя в общежитие, после какого-то разговора в гостинице непонятно с кем, она уехала в Елабугу, чтобы привезти сына и тогда найти комнату и прописаться. Всем это было естественно. Ну, конечно, рассынул так и исчез. Через два дня пришла страшная новость. А до этого был такой разговор. Было утро, подростков и работоспособных посылали расчищать аэродром города, который должен был быть отрезан зимой.

Кама становилась, в Елабугу можно было только кукурузником, самолетом. Мур торопился уйти. Цветаева ему что-то говорила и кончила разговор так. «Я препятствие на твоем пути, и мне надо устраниться». Он, уходя, бросил. Об этом надо подумать. И ушел. Он кончал разговор. Это не умысел, это просто отвязка. Будет время, подумаем, можно и так перевести этот раз. Придел, настал, застал, все уже кончено. Вот мур. Разговор ли я о какой-нибудь вине, о каких-то обстоятельствах, о чем-то?

Да нет. Разговор о жизни. Разговор о том, что романтическое сознание, лишенное пищи, лишенное той романтической отдачи и работы, приходит к самоубийству. И нечего это проверять на частностях, это общий случай. И точно об этом написано в опыте автобиографии у Пастернака. Он и написал, как только она бросила творчество как увлекательную забаву, как увидела хаос и сунулась в смерть, как суют голову под подушку. Борис Пастернак написал, после того, как Мур в Москве ему рассказал об этом, написал Зинаиду Николаевну письмо, где брал на себя всю вину за то, что Цветаева покончила с собой.

Он говорил, что если бы он был к ней внимательнее, если бы он ей надоедал, короче, если бы в ее окружении, которое было очень тесное, он бы нашел и пришел бы к ней вот и так, может быть, бы этого не произошло. Но он мог бы написать и другое. Потому что каждый из нас отвечает за все, что случается с людьми, нам известными и неизвестными. И если мы вправе какую-то вину уменьшать, то тем не менее отрицать ее мы не вправе.

Голос 11.Поколению с сиренью и с Пасхой в Кремле, мой привет поколению, поколено в земле, осединами в звездах, вам слышней камыша, чуть зазыблится в воздух говорящим душа. Только душу испавшим из фамильных богатств Современником старшим вам без равенств и братств Руку веры и дружбы, как кавказец кувшин С виноградным врагу же две протягивавшим Не сиреной, сиренью заключенная в грот Поколение с парением, с тяготением от земли над землей, Прочь от и червя, и зерна, поколение без почвы, Но с таклою до дна, днища узренной бездной, Что из впалых орбит ликом девы любезной, Как живая глядит.

Поколение, где краше был, Кто жарче страдал, Поколение, я ваше продолжение зеркал, Ваше сутью и статью, И почтением куму, И презрением к платью, Плоти временному. Вы ребенку поэтам обреченному быть, Кроме звонкой монеты, все внушившие чтить, Кроме бога Ваала, всех богов, всех времен и племен, Поколению с провалом мой бессмертный поклон. Вам в одном небывалом умудрившемся быть, Вам средь шумного бала так умевшим любить До последнего часа обращенным к звезде Уходящая раса, спасибо тебе.