Первый голос.Дорогие друзья, хорошие знакомые, а может быть и поклонники Натальи Александровны собрались сегодня здесь на этот тёплый добрый вечер. Наверное, большинство здесь присутствующих так или иначе Мальчики прикасались, видели, знали, читали, слышали о замечательной актрисе, о выдающемся человеке, о неучайно одаренной, интересной женщине. И, наверное, нет среди нас ни одного человека, который бы какую-нибудь крупинку радости от нее не получил, не вложил в свою душевную копилку.
И знаете, такой вечер хочется эпиграфом открыть Александра Сергеевича Пушкина. Я очень люблю этот афоризм, который звучит так. Уважение и благодарность к минувшему отличает цивилизованного человека от варвара. Поэтому каждый вечер, который посвящен памяти, деятельности какого-нибудь замечательного, одаренного человека, мне представляется не просто интересным, а еще и наполненным какой-то настоящей человеческой благодарностью.
Я принадлежу к тем людям, которые никогда не были знакомы с Натальей Александровной. Поэтому я написал себе основные какие-то моменты ее биографии, чтобы иметь право достоверно и точно напомнить вам. Ну, вы знаете, что родилась она в 1902 году в семье известного артиста Александра Мироновича Саца в городе Чернигове. По-моему, меня слышно.
Второй голос.В городе Чернигове, так?
Первый голос.Окончила она Черниговскую гимназию, юридические курсы и театральную академию в Киеве. В 1920 году переехала в Москву, работала в театре Романеск, а в 1923 году, после открытого дебюта в пьесе Сумбатова Южина «Измена» в роли Гаяне, была принята в Малый театр, где проработала до 1939 года. В Малом театре Наталья Александровна сыграла очень много ролей. Обигайн, «Стакань воды», Амалия, «Разбойники», Каринкина, «Без вины виноватая», Наталья Дмитриевна, «Горе от ума», Юлька, «Медвежья свадьба», Мэри, «Вольвер и Кромвелли», другие.
И одновременно Наталья Александровна играла в театре, бывшем Корша, где участвовала в многих пьесах и часто сотрудничала с такими актерами, как Юрьев, с которым играла Маскарад, Идеальный муж, Отелло. Интересны были и гастрольные спектакли с Борисовым Это «Дети Ванюшина», «За океаном» С Росселом она играла королеву Елизавету в «Дону Карлисте» В ее репертуаре были «Трактирщица Гальдони», «Королева Анна», «Стакан воды» «Глафира», «Волк и овцы», «Анна Демби», «Кин», «Дюма» и многие другие Наталья играла во многих пьесах Анатолия Васильевича Луначарского Это «Медвежья свадьба», «Кромвель», «Ерцог», «Поджигатели», «Яд», «Бархат и Лохмотье», «Комета», «Банкирский дом», «Голубой экспресс», «Отец моих детей».
С гастрольными поездками и с концертными программами Наталья Александровна объехала почти всю страну. Особенно большой успех выпадал на исполнение пьесы Луи Вернейля «Кто убил» в партнерстве с Рыбниковым. Ну, мелодекламации в сопровождении пианиста и композитора Валентина Яковлевича Кручинина. Во время гастролей Наталья Александровна играла и одноактные пьесы, автором которых являлась сама. Она написала 16 пьес, две в соавторстве с Александром Борисовичем Ивановым.
была переводчиком 17 пьес и автором более 10 инсценировок рассказов и романов Золя, Мопассана, Приво, Муэма, Цвейга. В 1933 году был опубликован перевод пьесы Гауптмана «Перед заходом солнца». В Театре сатиры с блеском шла пьеса «Меркурий» Вернелли в переводе Натальи Александровны. Много и плодотворно работала Наталья Александровна в кино. Такие фильмы, как «Медвежья свадьба» в постановке Эггерта, «Мисс Мент», «Саламандра» в постановке Рошаля по сценарию Луначарского обошли все экраны страны и все экраны Европы.
Наталья Александровна была первой советской актрисой, которую пригласили сниматься в кино за рубежом. Она снялась в двух фильмах в Берлине. Ее партнерами были Аста Нильсен и Варвиг Варт. Венцом литературной работы Натальи Санны Луначарской-Розенель стала книга ее воспоминаний «Память сердца», гламурзом посвященная отображению личности ее мужа и друга Анатолия Васильевича Луначарского. Жизнь с этим удивительным человеком дала, конечно, бесконечно много, помогла раскрыться одаренности художественной, одаренности самой Натальи Александровны, актрисе, переводчику, литератору.
И сегодня мы собрались сюда, чтобы вспомнить об этой выдающейся женщине, послушать рассказы о ней ее друзей, тех, кто знал ее лично, а кто не знал, может быть, читал ее книгу, а значит, стал соучастником ее жизни, полюбил ее заочно, стал ближе и к Анатолию Васильевичу. Мне очень приятно и радостно, что наш вечер сегодня открывает Иван Семенович Козловский.
Третий голос.Сите, разумное, доброе, вечное, сите, спасибо вам скажет сердечное, русский...
Четвёртый голос.Вы записываете или это для усиления вот эта вся штука? Нет, нет, нет. Здесь сидит Оня Прут, поэтому каждое слово сегодня вдвойне рассматривается, вдвойне запоминается, ну и так далее. Вот он здесь сидит, в первом ряду никогда билеты не берёт. Меня пригласили сказать доклад. Причем Борис Никитич перед самым выходом Поэтому он меня посадил здесь И я примирился, что я делаю доклад Я сел в президиуме Ну что я могу говорить, когда он готовился месяц А мне сказали сегодня Прежде всего спасибо вам Вы хорошо и построили и по мысли и по форме Те сведения, которые вы сейчас нам оповестили Спасибо за ваш труд хотя являясь таким же участником, как и все остальные.
Что главное у человека? Это верно я скажу, но свои собственные мысли. Человеческая теплота. И вот это качество было ярко выражено у Натальи Александровны Розенель. Тут много сидит товарищей, которые помнят много, много, много, много лет. Мне казалось, вы не вспомнили, Борис Никитич, в первые дни октября встреча Юрия Михайловича Юрьева с Натальей Александровной. Ихние дуэты, ихние выступления и та творческая дружба. А может, не показалось?
Ну вот, помним, дом на Арбате раньше носил название «Денежный переулок». Там была квартира Анатолия Васильевича Луначарского. Когда в памяти перебираешь те имена, те события, те споры, и главные споры – сердитые и обнажённые. Ну, скажу вам такой эпизод лично со мной. Это было, вероятно, конец 20-х годов в Большом театре. Уже прошёл Леон Грин, много спектаклей. ну сам до москвы я был репертуарный певец и вдруг решили ставить мастер зингере вагнера но знаете в искусстве есть люди которые читают ноты потому что за нотами редко видит свое собственное отношение к тем событиям которые выражают ноты и получилось так что за пультом должен стоять тот человек, которого я люблю, уважаю, он ученик Римского-Корсакова.
Но я понимал, что я потону в этом спектакле. Я не знаю, как это стало известно Анатолию Васильевичу, но он со мной на полном серьёзе начинает доказывать, убеждать меня, чтобы я принял участие в этом спектакле. Причём вспомнил он и историю, и всё так чудно, замечательно, убедительно рассказывает, а я думаю, шутит он со мной, и вправду так говорит. Ведь он же мог как-то дать почувствовать, что я могу и требовать. Вот этого не было.
Этого не было, и я не пел в этом спектакле, ничем он со мной не случилось, и всё, слава Богу. А вот круг людей, которые там бывали, и тут велика заслуга Наташи, Натальи Александровны Розенель, Михаил Чехов, вы, вероятно, никто уже и не помните. А, знаете? Да? Помните. ну вот да спасибо первое слово мы правда не репетировали и если выше следующую фразу услышите невыгодную для вас и для меня я скажу что так мы условились заранее понял так вот Вот Москвин, Качалов, Лоский, Владимир Аполланович.
Пятый голос.Кто такой Лоский?
Четвёртый голос.Вышли две книги, то есть одна вышла, вторая так и задержалась. «Необычайные ценности» – это один из лучших оперных режиссёров. Сам певец – высокоподкованный человек. Это был такой эпизод. Борис Гудунов, 1927 год, в Большом театре. Анатолий Васильевич с послом Италии пришёл за кулисы. Ну и пришли ко мне. В таких случаях два раза у меня была жизнь. И Лосский, представляя меня, говорит одновременно и по-французски, и по-английски, но тогда не очень было модно. Даже те, кто знал язык, как-то не очень счеголяли ими.
Было такое смешное положение, когда вокалист поёт, ты же слов нет, почему вокалист? Ну, это шутки закулисные. Хочу ближе к истине, во имя которой мы собрались. Вот сие доброе, разумное и вечное, о чём сказал Некрасов и Куи, по сути, мы продолжаем ту линию, которой всю жизнь посвятила прекрасная Наташа и в кино, и на сцене, но и главным образом человеческое достоинство. Там были споры, но там были замечательные концерты. Если я влюбился впервые там, то это была Вера Дулова, которая здесь сидит.
Они, Вера Дулова, Вера Георгиевна, Медведевич Шостакович, Борисовский Вадим Васильевич. Они только окончили консерваторию, и сразу теплом, а веяно были домом Анатолия Васильевича Новоначарского. Ну, вероятно, может, то, что я вам говорю, это так известно, что докладчику трудно говорить. Будет интереснее тем, кто после меня будет выступать, будут записки, будут споры и так далее. Скажу вам еще один эпизод, крайне ценный. Наталья Александровна была больна в больнице. Ирочка, которую вы сейчас видели, это дочь Натальи Александровны. Покажись, Ирочка, пусть себе народ посмотрит.
Должно сохраниться фото В те времена, которые я описываю Громадная ваза И вдруг из вазы Совершенно выражительная личика Ребенок 7 лет или 8 лет Было помещено в эту вазу И это было обаятельно Потому что никто не верил Но она мало изменилась И Наталья Александровна знала, что я стою в коридоре, и Ирочке воскликнуло ни под каким видом. Она была больна и очень, и со зрением. Вот эта эстетика даже в тот момент не покидала её. Это желание быть прекрасной, как это ценно в жизни и для мужчин, и для женщин, и для всего живого на свете.
И мне хотелось бы закончить словами, мыслью, вернее, Антона Павловича Чехова, который говорит, вот дерево, оно засохло, но оно качается при ветре со всеми остальными. Так и я, когда умру, то так или иначе буду принимать участие в жизни. И вот сегодняшний вечер – подтверждение этой философской мысли. Розенель живёт и, вероятно, будет жить и в грядущем поколении, потому что грядущее поколение не может существовать, не будучи любознательным.
А при этом качестве, при этих способностях обязательно добром вспомнят дорогую Наташу.
Первый голос.То, что мы сегодня проводим этот вечер именно здесь, в этом доме, не случайно, потому что здесь давно, я не помню сейчас точно, год, был клуб коммунальников. И это была первая клубная сцена, на которой выступала очень часто Наталья Александровна. И здесь, и здесь происходило и прощание с этой песней. Так что, по существу, она здесь с нами, она всегда в этом доме присутствует. Еще один дорогой человек, который так же тепло и нежно, лично был долго знаком с Натальей Александровной, это Вера Георгиевна Дурова, прошу вас.
Пятый голос.У меня дома, да, это не по моему росту, у меня висит фотография с дарственной надписью Натальи Александровны. Это фотография Анатолия Васильевича, но которую мне подарила Наталья Александровна. начинается это так на память о том далеком и памятном вечере когда к нам в дом пришла черноглазая девочка с косичками вундеркинд вера долова получившую путевку в жизнь от от Анатолия Васильевича и дальше, и дальше. Вот как давно и долго я знала, почти с детских лет я знала Наталью Александровну.
Наталья Александровна была необыкновенно, конечно, она была очень обаятельна, она была, как вы сами видите по фотографиям, она была необычайно красива, она была очень остроумна, она была жизнерадостная. И, кроме того, я не могу говорить о ней как об актрисе, потому что мне не пришлось ее видеть в ролях. Я училась в это время в Берлине, когда она здесь играла. Но по картинам, конечно, я ее знала. И я очень часто бывала у них в доме.
Ведь не всякая, мне кажется, понимаете ли, женада еще такого человека, как Анатолий Васильевич Луначарский. Просто я была как своя, я могла прийти в любое время туда, к ним, понимаете. Ну, когда мне захочется, позвоню Наталье Александровне, можно прийти? Приходи. Вот так. Ведь Наталья Александровна, кроме того, что она была актрисой, вы слышали, она же была, она несла очень тяжелое на себя время. Она была женой Анатолия Васильевича Луначарского. Она была и актрисой, и она была хозяйкой большого дома. Она должна была принимать у себя в доме и все это обставлять с каким-то изысканным, я бы сказала, вкусом.
Не только, ну мы молодежь там собирались, но там были люди, очень приезжали из-за границы, приезжали всевозможные ученые, и кроме того, актеры это уже, так сказать, была ее родная стихия. Но вот мне приходилось несколько раз бывать на таких больших суаре, как они назывались, и я постоянно играла там. Ну, как уже говорили, там и Дмитрий Шостакович был завсегда, там Лев Николаевич Аборин там был постоянно бывал. И это, конечно, никогда не забываемо было.
Когда я была, училась в Берлине, а училась я, я имела стипендию имени Луначарского. Стипендия эта складывалась из того, что Анатолий Васильевич очень много читал лекции, выступал, кроме того, с всевозможными диспутами. И эти деньги шли в фонд молодых дарований. Вот к числу таких молодых дарований принадлежала и я, и на эти средства я была командирована Наркомпросом, именно в Луначарске, для дальнейшего моего обучения в Берлин.
самые счастливые дни моего учения были тогда то есть моего пребывания когда я получала телеграмму от натальи санны приезжаем такого-то числа это конечно было для меня величайшее счастье потому что они меня буквально всюду когда-то возможно таскали что называется собой но грубой немножко выражения но благодаря и кем я могла узнать и довольно близко узнать альберта энштейна томаса мана я наркомана бывал у них домик все это было благодаря тому что вот было наталья санна начальская которая с какой-то необыкновенной теплотой отнеслась ко мне а попал я к ним дом тоже совсем случайно я просто сказал что мне очень хочется сыграть анатолий васильевичу это был фонд концерт фонд фонд дети консерватории беспризорным детям был такой концерт вот я знаешь играл в этом концерте антон васильевич суббитное слово делала потом он конечно торопился как всегда его вот-вот не услышите а вот я буду играть а вот это приходи ко мне домой до сыграй я решил что он просто понимаете так это пошутил а потом я когда а в четверг ну я так пришла потом маме рассказала слушать надо позвонить себе луначарскому а как
ты будешь звонить или а у меня телефон дал записал понимает телефон и мне было понимается 14 лет это Ну и я позвонила, подходит какой-то женский голос, потом оказалось, что это была мать Натальи Александровны, Мария Константиновна, которая сказала, Анатолий Васильевич, можно, а кто-то спрашивает, что-то я там пролепетала, она говорит, вот его сейчас нет, но он должен быть через полчаса, он сегодня слушает «Молодой Орфис».
Вот, в общем, если бы я не позвонила, я бы, наверное, не попала бы туда Вот такая демократия была в этом доме Так что я говорить совсем не умею, это не моя специальность Так что разрешите, я лучше сыграю одну пьесу Пальцы, Наталья Семеновна Сейчас Наталья Георгиевна Конюс передала мне письмо
Шестой голос.Которое я прошу разрешения прочитать вслух Дорогая Ирочка, уезжая в Днепропетровск на музыкальный фестиваль Очень жалею, что не могу выступать и рассказать о замечательных встречах с Натальей Санной Розенель Всегда с теплом и нежностью вспоминаю ее обаяние, ее эрудицию во всех вопросах Театрального и музыкального искусства и ее доброжелательность старшего к младшему поколению Обнимаю тебя сердечно, привет Рафаилу и сыновьям, Тихон Хренников
Первый голос.Вы же знаете, что в жизни, в творческой жизни Натальи Александровны большое-большое место занимал Малый театр. Ее работа там, ее творческая работа там, да и просто пребывание ее в Малом театре, это было тоже что-то такое, какая-то особая, ну что ли, эстетическая атмосфера, что ли, вокруг нее. Ее доброжелательность. Ну, естественно, что до сих пор в Малом театре ее вспоминают самыми-самыми теплыми словами, с глубокой благодарностью.
Я сейчас хочу попросить ее партнера непосредственно. Сейчас Малый театр уже на гастролях, и, к сожалению, мало кто мог сегодня появиться здесь. Поэтому особенно интересно выслушать, что нам расскажут о ее жизни в Малом театре. Ее партнер по сцене народный артист Советского Союза Николай Иванович Рыжов.
Седьмой голос.Одну секундочку, Николай Иванович. Как хочешь.
Восьмой голос.Наталья Александровна Розенель, когда произносишь это имя, в моей памяти встает образ очаровательной женщины. синими и даже иногда зеленоватыми глазами, с бархатными ресницами. Необычайного обаяния, тонкое, отзывчивое на человеческие чувства. Прекрасная актриса, это я говорю как партнер, Наталья Александровна Розенель. Прибавляю к этому Наталья Александровна Луначарская Розенель. Вот это замечательное сочетание Луначарской и Розенель, оно дало очень многое Наталье Александровне, того, что она могла воспринять от замечательного нашего первого наркома Анатолия Васильевича Луначарского.
Я вспоминаю особенно тепло о Наталье Александровне и как о человеке, и как об актрисе, потому что я сейчас хочу об ней вспомнить именно с трех даже точек. А первое – это дома, как так я довольно был частным гостем в Денежном переулке, ныне улица Веснина, наверху, как вы помните, где Белый зал. Это первое. Второе – общение с ней на сцене. И третье – встреча с ней как с писательницей, с драматургом. потому что она написала одну вещицу, которую со свойственным ей темпераментом и увлечением мы репетировали вместе.
Мы, это ваш покорный слуга, тоже был помоложе немножко, несколько актеров Малого театра, и мы с громадным увлечением в этом белом зале, с этой сантресолью наверху, приходили и репетировали с Натальей Александровной эту вещь. Анатолий Васильевич частенько заглядывал, поправлял, подбрасывал. И меня что заинтересовало в Анатолии Александровне? То, что она необычайно порывисто, темпераментно всегда шла в атаку. Даже с Анатолием Васильевичем, который, будучи необычайно хорошим и тонким знатоком и литературы, и искусства, и блестящим оратором, парировал ее, она парировала его, и в результате получалось то, что находило очень интересные решения для той или иной сцены, которую мы репетировали.
Это встречи такие вот репетиционного порядка Дома, это, так сказать, кроме театра Потом не могу не вспомнить Как-то особенно запечатлелось у меня это Это одна встреча Нового года в доме Луначерского Простой стол внизу Несколько актеров Анатолий Васильевич, его любимый братан Как он его звал, если вы припомните, Семен Михайлович Буденный. И всем этим, конечно, руководила и направляла. Тут были представители театра, и был Георгий Богданович Якулов, великолепный художник того времени.
Она так умело все это соединяла и ввела общий стол разговора, общий стол ведения темы искусства, что прямо, понимаете, было как-то радостно вступать в спор. Анатолий Васильевич заговорил об Островском, тогда как раз был период, когда были нападки на Островского, на Малый театр, он парировал это великолепно. И Наталья Александровна, как сейчас помню, сказала небольшую такую речь, именно об Островском. Она говорила о том великом значении, которое она придает этому автору, и тому, что он должен быть, и он будет звучать, и ее слова, как и слова Анатолия Васильевича, были, мы это сами видим.
Вот это вторая встреча такая. Я вспомнил Семен Михайлович по просьбе Анатолия Васильевича. Ну, говорит, братан, сыграй, что наша любимая. Растянул свои меха баяна и полила с песней Семена Михайловича, как он ее замечательно играл. Это второе такое воспоминание. Теперь третье, что я хочу сказать, это Наталья Александровна как партнер. Я имел удовольствие быть ее партнером во многих пьесах и сейчас я хочу вкратце их перечислить, что именно было.
Ну, вот это, скажем, была «Медвежья свадьба», где она играла Юльку. Играла великолепно, с большим задором, с весельем, с настоящим посылом театральным. Я играл тогда, как, не смейтесь, пожалуйста, цыгана Стэнко, который плясал с ней краковяк. Прут, по-моему, это помню. Ну вот, делал я это с громадным удовольствием, потому что у меня были способности к танцам, они, правда, и сейчас, несмотря на странный возраст, остались все-таки иногда.
Одним словом, меня даже звали тогда, это я, так сказать, отступаю от темы Натальи Александровны, но позволяю себе серьезно сказать, поскольку я с ней не был связан. Даже звали Коля Рябцев Из малого театра А Рябцев был тогда Танцор Ну вот Начала медвежья свадьба С ней играл прекрасный актер Рыбников Николай Николаевич Он играл Шемета Очень хорошо играл Вообще актер был великолепный И Наталья Александровна тоже как-то Она умела выбирать людей От искусства Которые понимали бы ее и вместе с ней бы шли И она потом привлекла Николая Николаевича Рыбникова в эту нашу группу Она репетировала с ним несколько вещей и ездила на гастроли даже с ним Вот вторая, значит, роль Потом, значит, ну встречались мы в «Горе от ума», где она хорошо играла Наталью Дмитриевну Горич С большим обаянием, очень тонко, необычайно красиво было. И тут было особенно трогательно то, что Анатолий Васильевич необычайно нежно относился к ней, так же, как и она к нему, надо сказать.
И, кстати, я вот сейчас заговорил об театре, о моих встречах с ней в многих пьесах, и я сейчас немножко отвлекусь чуть-чуть в сторону, но расскажу так вроде маленькой новеллы, даже это может получиться. В Малом театре у нас в филиале сейчас стоит большое зеркало с золотой рамой. Громадное зеркало. Вещи, как это ни странно, переживают людей. И это вещь, это самое зеркало, оно было и тогда, в 20-х годах, стояло в филиале Малого театра «Танна-Вулкан», где мы играли прутовскую пьесу Мстислава Удаловича, ты помнишь.
Ну вот, и значит, каждый раз, когда вот теперь я играю в филиале, я иду и, вы знаете, это самое зеркало с золотой рамкой. Всегда вспоминаю, в филиале в том, на Таганке, лестница была прямо из-за артистических уборных. Так ход на сцену налево, направо занавеска женские гримировальные, уборные А так вот стояло громадное зеркало И Анатолий Васильевич так был близо рук, то он несколько раз прямо шел и прямо в это зеркало натыкал Ну это я вспоминаю, почему когда я играю, я вспоминаю вот это, глядя на зеркало Я вспоминаю о спектакле «Разбойники», который я тоже играл. Германа Наталья Александровна играла Амалию. Играла очень хорошо, очень тонко.
И почему я сейчас вспомнил именно этот спектакль, потому что с ним был один занятный казус, если можно так сказать, который рисует и отношения Анатолия Васильевича с Натальей Александровной, необычайно нежные, теплые. Как-то на одном из спектаклей, ход раньше был прямо с таганки в филиале у нас, Анатолий Васильевич приехал на спектакль, просто среди спектакля, зашел за кулисы, поправил свое пассне и не знал куда пойти, хотел как-то туда направо, А тут стояла уборщица, которая с ведром и с метелкой подметала пол.
И посмотрела, и Терен говорит, кого, батюшка? Анатолий Васильевич. Анатолий Васильевич говорит, мне Наталью Александровну. Кажется, тут она.
Седьмой голос.И подошел, постучал, как в лодке. Ты здесь? Ну, выйди потом, пожалуйста. Старуха затряслась, она узнала Луначарского по портретам, побежала к администратору, говорит, Борис Михайлович, что делать?
Восьмой голос.Нарком приехал и кошку требует А у нас кошки все равно на сцене не было Чего же делать? Ну, а Наталья Александровна вышла Потом рассказали эту маленькую новеллу, которую я вам рассказал Но она рисует вот это теплое, тонкое отношение друг к другу Наталья Александровна и Анатолий Васильевич Вот, пожалуй, все, что я хотел рассказать, может быть, в необычном плане, но рассказать о своей милой, очаровательной Наталье Александровне, которая навсегда осталась и в моем сердце, и, думаю, от тех, которые пришли почтить ее память яркой, хорошей, теплой любовью.
Первый голос.В книге воспоминаний Натальи Александровны там много есть об этих вечерах, в которых очень много было музыки. И вот Николай Иванович вспомнил, как Семен Михайлович Будённый играл на баяне в этом доме, в этом европейском доме, в котором разговаривали на всех европейских языках. Мне собирались цвет научной интеллигенции. Ещё был один блестящий баянист, которого обожал Анатолий Васильевич. Это поэт Василий Каменский. Оказывается, тоже был замечательный музыкант, и именно в его руках баян высоко ценил Анатолий Васильевич и Наталья Александровна.
Это написано в воспоминаниях. Я с удовольствием, ну потом скажу об этой книге, если кто-нибудь не читал или забыл, это мне представляется очень интересным и своеобразным произведением, очень интересного человека, с своей оригинальной точкой зрения на все события, со своей манерой какой-то особенной. Даже какие-то странички я хочу прочитать вам несколько позже. Так они мне нравятся, такое глубокое впечатление мне эти странички произвели.
Но есть еще один человек, который, по-моему, знает больше всех нас и умеет об этом интереснее всех нас, по-моему, рассказать. Я обожаю слушать лично я и Василия Леонидовича Прута.
Второй голос.Значит, сегодня было бы 55 лет моего знакомства с Натальей Александровной. Ну, большой срок, в общем. Больше полувека. Значит, что тревожило нас, молодых тогда людей, когда мы общались с этим великолепным человеком? В ней всё было. Как говорили, всё было при ней. Она была образована, она была человеком знающим. Я никогда не забуду, когда один из моих молодых коллег, то есть я тоже был молодой тогда, решил удивить Наталью Александровну своей эрудицией и процитировал Гегеля и посмотрел на Наталью Александровну.
Она сказала, что это прекрасно, но хочу вам сказать, что вашего Гегеля фамилия Энгельс. Значит, мне радостно, что я встречаю здесь моих сверстников, и мы узнаем друг друга. Это не со всяким случится. Я недавно был в Доме ветеранов сцены. Наталья Александровна от великих мыслителей до великих полководцев. Интересы этого дома, интересы Натальи Александровны были необычайной широты. Она следила за современной драматургией и литературой.
Она была великолепной переводчицей, потом она была великолепной хозяйкой, я никогда не забуду, собрались гости, Ирочке исполнилось как раз 5 лет, она уже была большая девочка. А у Анатолия Васильевича выступление. в клуб Зуева на Лесную. Анатолий Васильевич поднялся по лестнице, я за ним. Навстречу выскочил совершенно обезумевший от счастья директор. Мне это показалось странным, чересчур он был рад приезду Анатолия Васильевича.
А Анатолий Васильевич, когда мы ехали, сразу мне сказал, Ваня, вы со мной не разговариваете, потому что тема для меня необычайно сложная. 75 лет Московской пожарной команды. Я, значит, уже тогда журналист, не потревожил моего великого соседа. Анатолий Васильевич, значит, думал всю дорогу о московской пожарной команде. И когда мы, значит, он, директор, объявил о том, что выступает Анатолий Васильевич Ночарский, нарком просвещения, зал разразился аплодисментами, и Анатолий Васильевич подошел к трибуне.
А я стоял с директором в кулисе. Анатолий Васильевич сказал, дорогие товарищи, сегодня, в день 70-летия, Московской пожарной команды из зала сделала так. Директор схватился за сердце и прошептал, Анатолий Васильевич, вы ошиблись, вы у пекарей. Да? Анатолий Васильевич снял пасны и сказал, вы, наверное, думаете, товарищи, что я оговорился. Сегодня, в день 75-летия московской пожарной команды, казалось бы, мне, наркому просвещению, надо было выступать там. Но пекарь Москвы, и уже остановить его было нельзя.
Боже мой, я узнал все. Разницу между батонами в Чикаго и в Марселе. Сорта белого... В общем, это было... Вот какой был партнер Натальи Александровны. А чтобы вы поняли, какой была она, я вам только скажу, назову три фамилии. Эту молодую женщину, сделавшую свои первые шаги в театре, любили три великих актрисы этого театра. Рыжова, Масалетинова и Турчанинова. Мне кажется, что это самый высокий комплимент.
Первый голос.Владимир Яковлевич Лакшин, прошу вас.
Голос 9.У меня весьма скромные возможности для выступления, ибо, к моему несчастью, Наталью Александровну я не знал. Но я присутствовал при одном обстоятельстве её судьбы, её биографии. Думаю, для неё не последним. Речь идёт о том моменте её жизни, её судьбы, когда она работала над книгой воспоминаний своих «Память сердца». И одна из глав этой книги, первая её часть, и, может быть, одна из самых значительных, «Луначарский читатель», была напечатана в журнале «Новый мир», в котором я в ту пору имел счастье сотрудничать.
Вот здесь, на небольшой выставке в фойе, можно прочесть письмо Александра Трифоновича Твардовского, адресованное Наталье Александровне по поводу этого её литературного участия в журнале. Там есть такие слова. Дорогая Наталья Александровна, с интересом прочёл вашу рукопись. Должен сказать, что из ряда иных современных мемуаристов вы очень выгодно отличаетесь тем, что, как говорится, владеете пером, культурой непринуждённой и чёткой русской литературной речи.
Я свидетельствую, что дождаться такой похвалы от Твардовского было необыкновенно трудно. И выступить я сейчас могу лишь как комментатор вот этого литературного события. Свой комментарий я начну с одного личного воспоминания. Когда уже Наталья Александровна не было в живых, Игорь Александрович, ее брат, однажды мне сказал, не хотите ли вы пойти в квартиру Луначарского, где будет музей, но пока никакого музея нет, там нужно заняться кое-какой технической работой, связанной с книгами.
Это показалось мне необыкновенно интересным. И вместе с Игорем Александровичем в один прекрасный день, рано утром, мы отправились в квартиру на улице Веснина. Вот поднялись наверх, потом, значит, вошли в квартиру. Все, кто сегодня вспоминал так хорошо о Наталье Александровне, хорошо эту квартиру помнят, этот зал, эти лестники такие, антресоли. И дальше комнатка секретаря, а секретарем Анатолия Васильевича был Игорь Александрович Саац как раз в те 20-е и в начале 30-х годов.
Дверь открыли, я никогда ничего похожего не видел. В комнате не было мебели, но вся комната была устлана, завалена, я не знаю, какой глагол подобрать, книгами. Настолько, что они примерно доходили до пояса вошедшим, поэтому мы должны были разгрести их, чтобы встать и иметь возможность дальше что-то с этими книгами делать. Ну, мы их раскладывали на какие-то стопки, надо было сортировать книги с пометками Луначарского в одну сторону, а книги без его пометок в другую, а в третью книги, которые, по-видимому, не были разрезаны и не читаны.
Таких оказалось меньше всего. Там почти не было книг, которые бы не читались в этом году. Но чудо заключалось в том, что огромное количество книг несло на себе пометки Анатолия Васильевича. Мы, в частности, нашли там, это был невероятный подарок для этого человека, издание книжки «Критика» Гофеншефера с предисловием Анатолия Васильевича. Анатолий Васильевич, уже написав предисловие, перечитывал, по-видимому, он читал ее в рук, перечитывал эту книгу и сделал массу пометочек на полях.
А в это время Гофеншефер готовил, вот уже в наше время, готовил второе издание своей книги. Представьте, каким подарком было для него это открытие, что его книжку прочитал Анатолий Васильевич, да еще пометки, да можно их как-то использовать и иметь в виду при новом издании. И целый день мы дышали самой полезной, как утверждал один мой друг в мире, пылью, книжной, к вечеру изрядно измаялись, и в конце концов я Игоря Александровича тихонечко спросил, а почему эти книги не в шкафах, почему они здесь свалены, может быть это что-то какое-то недоразумение, может к ним плохо отнеслись, может быть это какой-то непорядок.
Он, посмеиваясь, мне сказал, нет, это не порядок. Это великий ум Натальи Александровны. Дело в том, что после смерти Анатолия Васильевича были какие-то ремонты, что-то происходило, все книги снесли когда-то туда, в эту комнатку. потом они как-то пополнялись, и она не разрешала туда никому заходить. Дело в том, что многие книги из библиотеки Луначарского имели тенденцию исчезать, распыляться. Ну, кто-то уносил на память, почитать и так дальше.
Было и ещё нечто глубоко печальное. В какие-то времена, а вы помните, какие времена были пережиты в конце 30-х годов, Многие чистили свои библиотеки, избавляясь от всевозможных книг, где были какие-нибудь упнания, какие-нибудь фамилии, не дай бог, или какие-нибудь ещё обстоятельства, которые как бы мешали этой книге жить. Из-за этого множество книг исчезло и погибло. Наталья Александровна сознательно сохранила всю библиотеку Луначарского.
И это, конечно, огромный был подарок нашей культуре. Тогда я понял, что стояло за её словами о Луначарском читателе, и почему именно этой темой она открыла свою мемуарную книгу. Если теперь говорить о том, как отнесся к этому Твардовский, то надо иметь в виду, на каком фоне появились в редакции эти сочинения Натальи Александровны. Ну мы печатали много мемуаров, в частности печатали мемуары Оренбурга. Твардовский очень спорил с Оренбургом, бывало, по каким-то конкретным обстоятельствам.
Но когда однажды ему задали такой вопрос, Александр Андреевич, а вот вы печатаете мемуар Элленбурга, не кажется ли вам, что он ошибается в таких-то и таких-то вопросах? Твардовский сказал, да, конечно, возможно, он ошибается, и мы с ним, бывает, и спорим в редакции. Но вы понимаете ли, к нему предъявляют неверные требования. Хотят, чтобы он забыл то, что он хочет вспомнить. И вспоминал бы то, что он решительно хочет забыть.
Это был подход к мемуару. В эти же годы в журнале состоялась довольно обширная дискуссия по вопросу о том, как вообще писать мемуар. Каковы должны быть критерии мемуарной литературы. И я помню, как в одной из статей рассказывался очень убедительно и серьёзно об одном мемуаристе, который три раза принимался за рассказ о своих встречах с Маяковским. Первый раз он написал эти мемуары, скажем, в году в 1933 или в 1934, это были две или три коротеньких странички небольших, Маяковский еще не обладал такой какой-то невероятной посмертной славой, какая пришла к нему позже, и рассказывалось, как мемуарист пришел на вечер Маяковского в Политехническом музее, сидел на галерее, слушал Маяковского, аплодировал вместе со всеми и даже послал ему записку, на которую Маяковский ответил с трибуны.
Следующий вариант воспоминаний мемуарист написал в 1939 году, когда Маяковский уже был лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи по известной характеристике. Мемуары выросли, и количественно они занимали уже страничек 10, и по содержанию, потому что автор рассказал, как он встретил Маяковского у подъезда, Что Маяковский ему сказал, когда он к нему обратился с вопросом И что он сказал Маяковскому Третий раз он обратился к этой теме уже после войны Это была обширная мемуарная рукопись В которой был подробный рассказ о том, как он был приглашен на этот вечер Какие к этому времени сложились у него отношения с Маяковским Как он выкрикнул с галерки что-то Маяковскому Маяковскому ответил Потом как он спрашивал Маяковского подъезда а потом они шли улицей Горького, Тверской и разговаривали о поэзии и о многом другом весьма интересном для читателя.
Я говорю это к тому, что требования журнала к мемуарной литературе были очень высоки. И когда Твардовский эту рукопись получил, как вспоминает, он так немножечко задумался, Не дамская ли это такая мемуаристика, знаете ли, который, значит, у него было такое настороженное отношение. Он был истинно увлечен этой работой Натальи Александровны. И я понимаю, почему. Я понимаю почему, потому что два обстоятельства, конечно, прежде всего его привлекли. Это необыкновенная правдивость автора и точность рассказа о том, что автор видел.
А второе, это вот какое обстоятельство. В мемуарах часто на первый план выходит личность мемуариста, пишущего. Книга Натальи Санны вся посвящена Луначарскому и людям близким Луначарскому, и актёрам, которых хочет вспомнить Наталья Санна. А о себе она пишет в некоторых случаях просто с поразительной скромностью. Обратите внимание на такую подробность. Луначарский увлекся пьесой Гауптмана «Перед заходом солнца». Наталья Александровна ее перевела. Она пишет так.
Потом я перевела эту пьесу, познакомившись с переводом которой, Гауптман это одобрил. В предаточном предложении мы узнаем, что Гауптман знал об этом переводе и одобрил этот перевод. Какой мемуарист решится так скромно написать об этом? Книгу свою Наталья Александровна назвала «Память сердца». Память сердца – замечательная метафора русской поэзии, и то, с каким чувством, с каким отношением она отнеслась к тем людям, о которых она писала, составляет какое-то душевное тепло, душевное богатство, которое не рассеялось в пространстве.
И сегодня в словах тех, кто о ней говорит, в тепле человеческих впечатлений, сердец, который здесь людей собрались, есть как бы ответ на эту память сердца.
Первый голос.О, память сердца! Ты сильней рассудка памяти печальной. Батюшков. Несколько страничек из первой главы. Воспоминания эти ни биография, ни монографии, тем более ни критические статьи. Это только мои личные наблюдения и впечатления. отдельные штрихи, характеристики людей, встречавшихся на моем пути, и зарисовки событий, участницей или свидетельницей которых я была. Во всех, без исключения главах, отображается личность моего мужа Анатолия Васильевича Луначарского, с которым на протяжении последних 12 лет его жизни я делила радости и горести.
В его обществе я воспринимала впечатления от окружающего мира, встречалась с незаурядными творческими людьми, тянувшимися к энциклопедически образованному, мудрому, обаятельному и человечному Анатолию Васильевичу. Во время работы над этими воспоминаниями я почти не пользовался источниками. Главным источником была моя память, главным критерием то хорошее, что осталось в сердце от того, теперь уже далекого, далекого прошлого.
Поэтому я и называю эту книгу «Память сердца». Вот несколько страничек из первой главы «Луначарской читатель». В биографических очерках об Анатолии Васильевиче Луначарском, в рассказах о нем современников прежде всего упоминается его эрудиция, его колоссальная начитанность. В этой небольшой главе мне и хочется поделиться воспоминаниями и непосредственными впечатлениями о луначарском читателе. Еще в раннем детстве Анатолий Васильевич полюбил книгу.
Возможно даже, что это целиком захватившее его увлечение не только способствовало приобретению разносторонних знаний, развитию художественного вкуса, памяти, фантазии, но и невольно ограничивало его в спорте, в детских играх, приводило к постоянному утомлению зрения. Уже с первых классов гимназии он страдал сильной близорукостью. В 13 лет он добился наконец у матери разрешения надеть очки. И как он вспоминал впоследствии, в его жизни произошла резкая перемена. Появились краски. Все кругом ожило, похорошело.
Он впервые почувствовал по-настоящему прелесть красавца Киева, своего родного города. Он полюбил прогулки с товарищами в Дарнице, святоши, катание на лодках по Днепру и Старику. Он сблизился со сверстниками и еще больше полюбил чтение. Чтение привело Луначарского к марксизму, к революции. К чтению дало возможность ему почти подростку сделаться агитатором в одном из пролетарских районов Киева Борщеговки. То, что он узнавал из книг, он умел просто и увлекательно рассказывать в рабочих кружках.
Так еще в юношеском возрасте складывалась личность Луначарского, эрудита, оратора. Многие пишущие, Анатолий Васильевич, на мой взгляд, слишком усердно подчеркивают легкость, с которой ему давались публичные выступления, лекции, диспуты, доклады. Часто пишут о том, что он выступал без подготовки, экспромтом. Действительно, и на моей памяти бывали случаи, когда тему доклада он узнавал чуть ли не в машине по дороге на собрание.
В 1928 году Горькой приехала с Рента в Москву. О том, что приветствовать Горького в Большом театре правительство поручило Луначарскому, сам он узнал только за 40 минут до выступления. Несмотря на это, речь по случаю приезда Горького – один из самых блестящих образцов ораторского искусства Луначарского. Она увлекательна по форме и полна глубокого анализа личности и творчества Горького. Когда некоторые товарищи, знавшие об абсолютной внезапности этого выступления, поражались такому таланту импровизации, Анатолий Васильевич пожимал плечами. Ну какая же это импровизация? Ведь сколько я писал о Горьком еще до революции, и, разумеется, продолжаю как критик заниматься его творчеством.
Мне вспоминается ответ Луначарского заместителю президента Государственной Академии Художественных Наук Амаглабели, который получил задание во что бы ни стало уговорить Луначарского выступить на торжественном вечере в Гахне. А Маглобелли приехал в наркомпрос и просил передать наркому письмо президента Гакон-Когана, в котором он заклинал Луначарского приехать хоть на полчаса и сказать хотя бы несколько слов. А Маглобелли твердо решил не терять Анатолия Васильевича из виду и не расставаться с ним до начала вечера.
Он сидел в секретариате наркома, когда тот принимал посетителей, затем отправился на заседание ГУСа, ученого совета, где председательствовал Луначарский, сопровождал его на жюри по процуждению архитектурных премий, на заседание редколлегии издательства Академии, наконец оба они отправились в ГАХН. В машине Анатолий Васильевич казался очень усталым. Мне стало немного совестно за свою настойчивость, — сознавался впоследствии Амаглабель. — Чего же хочет от меня Гахн? Какая, собственно, тема моего доклада?
А Маглобель ответил, тема была эстетико-философская, сложная, остаток пути. Анатолий Васильевич молчал, молчал и его спутник. А через 10 минут Луначарский выступил с полуторачасовым докладом, вызвав настоящую овацию писателей и ученых, составлявших аудиторию этого вечера. От Гаттена до нашей квартиры на улице Веснина было совсем близко, и Анатолий Васильевич пригласил своего спутника поужинать с нами. За столом оглобели воскликнул. Я не могу понять, я просто поражен. Весь день я не отставал от вас ни на шаг. Мне кажется, это чем-то непостижимым. Ведь вы же не готовились к этому докладу?
Анатолий Васильевич ответил ему очень серьёзно. «К этому докладу я готовился всю свою жизнь». Это была чистейшая правда. Как у пианиста-виртуоза сложившийся пассаж кажется лёгким, чем-то само собой разумеющимся, а на самом деле является результатом многолетнего упорного труда, так и ораторские выступления Луначарского, помимо врожденного таланта, требовали огромной предварительной работы, колоссального напряжения и колоссального накопления знаний, умения мобилизовать эти знания.
Анатолий Васильевич был чрезвычайно активным человеком. С юношеских лет и до конца своей жизни он упорно, жадно учился, собирал знания. Годы эмиграции, вынужденные разрухи с родиной, он использовал для изучения культуры и искусства Западной Европы. Годы ссылки тюремного заключения были для него годами интенсивной работы. Например, в одиночном заключении в киевской Лукьяновской тюрьме он изучил английский язык. Даже в тюремной камере он не поддавался унынию и продолжал работать. Читал в подлиннике Шекспира и Бекона, немецких философов и поэтов. Много писал. Луначарский вспоминал Лукьяновскую тюрьму.
В последние недели моего пребывания в одиночке, когда меня за какую-то провинность лишили прогулок во дворе, я начал страдать от бессонницы. Следовательно, читал и писал до утра. Почерк у меня, ты сама знаешь, возмутительный. Но каждое слово, написанное в тюрьме, подвергалось самой тщательной цензуре, и жандарский ротмастер, которому полагалось проверять мои рукописи, совершенно замучился. Ради всего святого, господин Луначарский, пишите разборчивее. У меня теперь из-за вас нет личной жизни, я ночи напролет сижу над вашими каракулями.
Меня эти жалобы не слишком растрогали. Хуже, что я сам позднее разобрал далеко не все свои рукописи из Лукьяновки. Во время ссылки в Калугу он сделал стихотворный перевод интереснейшего поэта Мистраля, писавшего на провансальском языке. За эту юношескую работу Анатолий Васильевич в 20-х годах был избран действительным членом Академии Мистраля. Живя на Капри, Анатолий Васильевич ежедневно отправлялся в Неаполь, где он работал в публичной библиотеке.
Меня жутко укачало в Неаполитанском заливе. Вспомни описание качки в господине из Сан-Франциско Бунина, и поймешь, что это не подарок судьбы дважды в день совершать подобную морскую прогулку. Ну и как же ты поступал? Никак. На пароходе я прочитывал газеты лежа и сосал лимон. Но это не помогало. Сотни раз я проделал этот путь, и каждый раз страдал морской болезнью. Вдобавок меня изводил горькой, его совершенно не укачивало. И он пытался уговорить меня, что никакой морской болезни нет на свете, и что все это самовнушение. Он предлагал повторять по модному тогда методу доктора Куэ, я чувствую себя отлично, меня ничуть не тошнит.
Но эти попытки автогипноза приносили самые плачевные результаты, мне делалось еще хуже. Зато удивительно хорошо работалось в неаполитанской библиотеке. Тихо, прохладно и пол не качается. Вообще, Анатолий Васильевич очень любил обстановку хорошо организованной публичной библиотеки. Очевидно, сама атмосфера большого книгохранилища настраивала его на спокойную и вместе с тем интенсивную работу. Луначарского иной раз упрекали друзья за то, что он не собирает настоящие, подавающие ему, как писателю и учёному, библиотеки.
На это он возражал, шутя, «Несомненно, я люблю книгу, и, быть может, больше всего на свете, больше всех вещей, созданных людьми, люблю книгу». Конечно, я самый настоящий библиофил, но не библиоман и тем паче не библиограф. В Луначарском читателе поражало его исключительное умение сосредоточиться. Среди шума, разговоров, присутствия посторонних людей он мог, если это было нужно, читать и запоминать самые сложные вещи. Когда я пыталась навести порядок дома в часы занятий Анатолия Васильевича, выключала радио, не позволяла играть на рояле, громко разговаривала в соседних комнатах и тому подобное, он всегда останавливал меня. Мне это ничуть не мешает. Напротив, мне приятно читать серьезные вещи и слышать, что кругом жизнь, музыка, смех, голоса.
Итак, Луначарский говорил и читал на многих европейских языках, к которым в последние месяцы его жизни в связи с назначением его послом в Мадрид прибавился испанский. Знание латыни, французского и итальянского облегчало ему изучение испанского языка. На его ночном столике появились испанские словари-учебники. Он прочитывал ежедневно 2-3 испанские газеты и читал роман Мадарьяги, подаренный ему автором подлинниками. Осенью 1933 года Анатолий Васильевич лечился в клиническом санатории в Париже, помещавшемся на одной из тихих улиц в районе Пасси. Он уже почти что не вставал с постели. Изредка врачи разрешали ему недолгую прогулку в машине.
По утрам я выходила к большому газетному киоску в нескольких кварталах от санатория и покупала ему ежедневный, как он выражался, рацион прессы. Правду, известие, юморитет, Матен, Тайнс, Морнингпост, Фигаро, Секвело, Газет, Бирома, АБЦ, Фосешицайтун, Гвинвицайтун, Журналь де Женев, Бунт, Эмигрантскую газетку, Паризи, Тагеблат, Сатирические лески, Грингуары и так далее. Через несколько дней владелица киоска издалеприветливо кивала мне и продавала газеты вне очереди. Вероятно, это была привилегия для оптовой покупательницы. Еще через некоторое время она сказала, мадам, вы, очевидно, управляющая какого-нибудь большого пансиона для иностранцев, напишите на бланке вашего пансиона список нужных вам газет, я думаю, что смогу устроить вам скидку.
— Вы ошибаетесь, я не имею отношения ни к какому пенсиону. Но в таком случае я не понимаю, зачем вам газеты на семи языках? Для моего мужа она вытращила глаза. Для вашего мужа, о, мадам, значит, ваш муж — самый образованный человек, о котором я когда-либо слышала. Возможно, с этим я не стану спорить. По своей натуре Луначарский меньше всего был кабинетным ученым. Когда сердечная болезнь уже заметно подточила его силы, он сердился на врачей, советовавших ему отказаться от лекций и публичных выступлений, государственной и политической деятельности и заняться исключительно научным и литературным трудом.
«Как я могу провести такой влдораздел в своей работе? Чепуха какая! В ноябре 1932 года в Германии широко и торжественно отмечалось 70-летие Герхарда Гауптмана. К этим юбилейным дням Макс Рейнгард поставил в своем театре новую пьесу юбиляра «Перед заходом солнца». Спектакль прозвучал очень драматично, политические события в Германии, близкая реальная угроза фашизма, упорные слухи об автобиографичности пьесы заставляли следить за всеми перипетиями драмы с напряжённым вниманием.
Возвращаясь домой под впечатлением спектакля, Анатолий Васильевич сказал, «То, что мы и видели сегодня вечером, настолько захватывает, что я боюсь довериться только спектаклю. Чтобы судить о пьесе, я должен прочесть её». На другой день Анатолию Васильевичу прислали экземпляр пьесы, и он тут же, не отрываясь, прочитал все пять актов. Закончив чтение, он сказал, да, это действительно большое явление в театре. Невольно вспоминаешь раннюю пьесу Гаупмана «Перед восходом солнца» и, сделав несколько коротких карандашных заметок, он вызвал стенографистку и начал диктовать.
Вскоре позвонили из нашего посольства и просили передать Луначарскому, что машина, которая должна отвезти его в клинику на операцию, уже ждет у подъезда. «Я сейчас кончу», — сказал Анатолий Васильевич и продолжал диктовать. Меня поразило его присутствие духа. Через несколько минут я услышала, как он увлеченно и страстно произнес последние слова статьи. И как бы ни покрывала буржуазия своими похвалами Гауптмана, мы, не имея, к сожалению, возможности сказать о нем «он наш», имеем полную возможность крикнуть ей «Вы лжете! Он не ваш!».
«Иду, иду, надеваю пальто» – так была создана статья «Перед восходом и заходом солнца», которую критика называет маленьким шедевром исторического анализа. Впоследствии я перевела эту пьесу под редакцию Анатолия Васильевича, и Гауптман авторизовал мой перевод. Чудо. Щедро от всего сердца делиться тем, что казалось ему талантливым, интересным, нужным, было как-то органически свойственно Луначарскому. В начале 20-х годов были обу... Что? Плохо слышно? Нет? Хорошо. Но в последние годы своей жизни он стал гораздо строже и требований выбора чтения.
Луначарский замечательно читал вслух, особенно мастерски он читал драматические произведения. Я часто слышал отзывы больших актёров, которые утверждали, что в нём театр потерял крупного артиста. У нас в доме читали свои пьесы и Ромашов, и Афиногенов, Кершон, Сельвинский, Глоба, Глебов, Нароков, Чижевский, а моглобели и многие-многие другие. Анатолий Васильевич очень любил, когда ему читали вслух. Изредка он прерывал, просил повторить, иногда делал короткие заметки в блокноте. Таким образом, больной глаз не мешал ему по-прежнему продолжать свою писательскую и научную деятельность.
Жизнь Анатолия Васильевича прервалась слишком рано, ему едва исполнилось 58 лет. Он до конца сохранил огромную работоспособность, яркую эмоциональность, точную память, интерес и любовь к жизни, к людям. Только не выдержало сердце, изнарённое царскими тюрьмами, эмиграцией, нечеловеческой напряжённой работой первых лет революции, когда он свою деятельность наркома по просвещению совмещал с поездками на самые тяжёлые ответственные участки фронтов гражданской войны, как уполномоченный реввоенсовета.
И в дальнейшем, после разгрома врагов советской власти, он продолжал также щедро, не щадя своих сил, работать для партии, страны и народа. Анатолий Васильевич любил повторять изречение из Корана. «Человек, вырастивший дерево или написавший книгу, не умирает до конца». Луначарский многое сделал, чтобы вырастить новую смену советских людей. Он написал много хороших книг. Александр Ильич, а потом Ирина Анатольевна, да? Хорошо. Итак, Александр Игоревич Сац.
Голос 10.Я хочу сыграть память Натальи Санны. Хочу сыграть память Натальи Санны. Вальс, который сочинен композитором Хата, братом Натальи Санны Ильей Сац. Вальс к пьесе, к драме Йошкевича Мизера.
Шестой голос.— Дорогие товарищи, я понимаю, что уже поздно и вы устали. Я максимально сократила то, что я считаю своим долгом вам прочитать, вам рассказать. Это ответ на то, о чем говорил Владимир Яковлевич Лакшин, то, что читал Борис Никитич Толмазов. Это то, что писал в своих письмах о своем отношении к ней Анатолий Васильевич Наталья Александровна. Это нигде не публиковалось. И это очень интересно. Вообще, это поразительный совершенно раздел «Эпистолярное наследие». Вот мы с Рисамолычем все думаем, что надо подготовить его к публикации.
огромное количество писем анатолий васильевич и диапазон тех проблем тот уровень которым написаны эти письма показывает каким собеседником каким другом каким вторым я для васильича была наталья И его поразительная, совершенно поразительная любовь к ней, его восхищение её не только красотой, но и её многогранностью, её талантом, её умом. И если вы разрешите, я просто прочитаю несколько отрывков из этих писем. Всё, что ты пишешь о литературе и театральных делах, мне страшно интересно. Продолжай писать об этом.
Твои письма переполняют мое сердце счастливой гордостью. Это основной устой всей моей жизни. Мне самому смешно и трогательно с этими письмами. Только отправлю одно, уже хочется писать другое. Чувствую себя ближе к тебе, когда пишу. Писал Анатолий Васильевич ежедневно, зачастую в форме дневника. Он начинал утром, продолжал днем, потом после обеда, потом, возвращаясь в заседание, вечером, а когда плохо спал, он страдал бессонницей, то и ночью приписывал.
И поэтому это такие письма, дневники, по которым можно проследить просто за всеми заседаниями Комитета по разоружению Лиги наций о дипломатических, культурных, политических событиях всего мира и всего того, что Анатолий Васильевич читал, слушал или смотрел. Его встречи с Роланом, Корбюзье, Виктором Маргаритом, Полем Баумкуром, другими государственными деятелями. И вот в круговороте этих заседаний, совещаний, встреч Анатолий Васильевич, обращаясь к Москве, писал ей, как я был все время счастлив прекрасно тобой устроенной нашей квартире, как мне в сущности там уютно, когда есть хоть капля свободного времени.
Я люблю горячо и глубоко квартиру номер один в денежном переулке 9А. Хочу, чтобы и близкие мои, и будущие читатели моих мемуаров знали, какой красивый, многозначительный и светлый кусок жизни я прожил в этих стенах. И в другом письме «Я себе вполне отдаю отчет, что самое лучшее во мне и в моей судьбе – это все, что у меня сейчас есть на денежном 9А. Это мое самое прочное, солнечное, счастливое, самое интимное мое, верное на веки веков».
Анатолий Васильевич был необыкновенно любящим, заботливым, преданным мужем, семьянином, и даже мысли о том, что с близкими, особенно с Натальей Александровной, что-то может случиться, приводило его в ужас. И вот письмо, которое он написал ночью, вернувшись в Женеве из кинотеатра, в котором смотрел фильм Дюпона «Атлантик» о гибели корабля «Атлантик». Он пишет, Наталья Александровна, у нее в картинах есть очень большая достоверность и значительные недостатки, но прежде всего она мучительная. Страшна всякая катастрофа, конечно, для одинокого.
Голос 11.Я рассказала даже с каким-то злорадством, встал мне на мой хвост, и я, конечно, не могла никуда двинуться, потому что я понимала, если он оторвется, то я действительно предстану перед публикой абсолютно голой. А мне по мизанца не нужно было тогда метаться и уговаривать этого же министра, чтобы он помог моему мужу. Но я, к счастью, Натальи Александровны на этом спектакле не было. Я ей рассказала об этом. Она была страшно возмущена и на следующий спектакль приехала высказать свое возмущение артисту Холдову. Холдов был очень красивый молодой человек. С блеском играл эту роль и в этой роли он был особенно красив.
И когда Наталья Александровна к нему пришла, он, конечно, с присущим и мужским обаянием стал говорить ей, ну что вы, Наталья Александровна, ну как я мог это позволить? Она просто сама запуталась в своем хвосте. И потом, я даже не понимаю, как она могла сказать вам и вас, огорчить вас, такую женщину, и стала ей там сыпать всякие комплименты, конечно. Ей же было всего 32 года, она же была посвящена девочке, с моей точки зрения теперь.
Она пришла ко мне смущенная и говорит, Капчиков, по-моему, вы ошиблись. Рафа говорит, что он этого не делал, вы сами запутались. Ну, я тут взорвалась и говорю, да как вы могли поверить Наталье Александровне этому? И она так с присущей женственностью сказала, ну, вы знаете, он такой красивый молодой человек. Она, значит, гримеру, она говорила, да, мне гример сделал такую прическу нашу, изумительный художник, что вот я сколько живу, сколько работала в театрах, я ни разу не видела еще на сцене у актрисы такой прически.
Действительно, это была какая-то уникальная, Ирочка, помню, кто-то увидел спектакль, наверное, помнит. Она только говорила, только бы не было у нее парфюмерной внешности Но, впрочем, слава богу, с ее данными этого не будет Ее одержимость, страстность, остроумие – это победя Она наделяет характер человеческими качествами и земными Вот такую записку мне принес наш гример И сказал, Клавдия Васильевна, вот эта характеристика вас, как актрисы восприятием мадам Луначарской.
Я переписала, конечно, эти слова к себе в роли, и перед тем, как идти к вам, я вот их перечисла, поэтому запомнила. Спектакль имел огромный успех. Там играли прекрасные актеры. Поль, Корф, Курихин, Нурм, Холдов. Да вообще все актеры играли превосходно. И Наталья Александровна, по-моему, была очень довольна им. И потом у меня еще с Меркурием связан, я даже не знаю, как сказать, очень такой смешной случай. Это мое первое выступление на дипломатическом поприще.
Как-то Наталья Александровна на один из первых спектаклей перевезла французского посла. Послу спектакль очень понравился. И он пригласил всех на прием. Режиссера и всех ведущих артистов, которые играли главные роли. Ну, это был 1934 год, учтите. Наш директор страшно взволновался, вызвал нас всех, и мы видим, какой-то товарищ стоит, и вдруг этот товарищ стал нам читать лекцию, как мы должны себя вести на приеме, что мы должны делать, что мы не должны много кушать, вести себя прилично, и как мы должны быть одеты.
Это, в общем, невероятно вообще, нас пугало, как я говорю. А, знаешь, это самое, а Горчаков так похихикивал. Да, и что вы будете отвечать, послой, если он задаст вам вопросы? А Горчаков, который прекрасно владел французским языком, он сказал, они, собственно, не будут отвечать. Будем отвечать я и мадам Луначарская. Тот говорит, а при чём Луначарская? Он говорит, это её пьеса и её спектакль. Он сказал, ну тогда все, он ушел. Прошло некоторое время, и я вновь получаю приглашение вместе с Натальей Александровной на дневной прием на Прандер-Дюте. Я прихожу к директору и говорю, что тогда нельзя было без разрешения никуда ходить, и я говорю, что вот я получила опять приглашение.
Он сказал, нет, Светлана Васильевна, нет, нет, нет, этого не будет. Я говорю, почему? Ну, потому что, ну, в общем, зайдите завтра. Завтра я прихожу, опять стоит какой-то гражданин уже другой и говорит, никуда вы не пойдете. Мы знаем эти прандеры, кричал он. Это наедине. Вы мне не говорите, что он вас схватит, а вы что, по морде ему, да? И у нас с Францией начнутся вот такие отношения. Я, значит, ушла огорченная и позвонила тут же Наталье Александровне. Наталья Александровна мгновенно приехала. Этот человек еще не успел уйти.
И очень смешно, она вошла к директору вместе со мной, и она этому человеку, понимаете, какому, она сказала, ну, голубчик, ну, правда, Дюте, это на чашку чаю, совсем не наедине, и потом мы будем вдвоем, я не позволю Пугачевой бить посла. у нас останутся просто с франции очень хорошее отношение ну таким образом зачем вот моё такое выступление потом в моё театральное знакомство перешло в дружбу я стала бывать в доме наталья сагина ну тут уже много говорилось об этом там всегда конечно было масса интересных людей друзей ее друзей, Анатолия Васильевича, прекрасные застолья, веселья, шутки, выступления.
Но в этом обществе блистала Наталья Александровна. И я считаю, что дружба с ней – это подарок судьбы.
Первый голос.Пожалуйста, свет, пожалуйста. Нам зарядит еще один фрагментик. Я прошу вас, Галина Сергеевна, прошу вас, Кравченко, киноактриса, партнерша. Хотите сюда?
Голос 12.Уже вы устали, много говорили, поэтому я буду очень краткой. Ой, к счастью, ушел Лоня Прут, так что совсем легко. Ну, мое знакомство с Натальей Александровной Розенель Луначарской, мне, так сказать, меня познакомил с ней кинематограф. В 1926 год Юрий Викторович Тарич, очень знаменитый тогда режиссер, фильм его «Крылья холопа» обошел весь мир и большой был резонанс. Главной ролью играл Ивана Грозного тогда артистом Хата Леонидов.
Он начинал ставить фильм «Свои и чужие». На одну из главных ролей Юрий Викторович пригласил Наталью Санну. Ну, мы тогда были очень молодые, я тоже участвовала в этом фильме, только мы были в разных, в два лагеря, я играла комсомолку Катьку, озорную девчонку, Наталья Санна играла такую женщину-вамп времен НЭПа, которая обольщала героя. Так что мы с ней в съёмках вместе, в объектах не встречались, но познакомились на картине, как участники все, и надо сказать, что меня совершенно потрясла её внешность, когда я первый раз её увидела.
Её такую красивую, ну, необыкновенная была внешность, причём глаза её меня поразили, они были добрые, от неё веяло какой-то невероятной добротой. Позже, уже в 1928 году, мы встретились на замечательной нашей киностудии, пожалуй, лучшей киностудии в Советском Союзе до сих пор, она осталась лучшей, это Межрапонфильм, где мы снимались, Наталья Александровна тогда снималась у Григория Львовича Рошаля в фильме «Саламандра».
Её партнёром был знаменитый немецкий актёр Бернард Гёцке, который играл роль профессора Цанге. Там мы только общались и сидели, у нас была огромная гримерная, и там мы все встречались, так сказать, в перерывах и по началу картин. Сидела Наталья Александровна, тут сидела я, и рядом где-то Василий Иванович Качалов, который тоже в какой-то картине снимался. Ну, мы сидели все вместе. А позже уже, в 30-х годах, уже мы как-то с Натальей Санной уже подружились и даже стали знакомы домами. Я бывала в Наталье Санной, и Наталья Санна бывала у нас.
Я не помню, был ли это Новый год или какой-то такой торжественный день, но в этом случае мы устроили, у меня была возможность, тогда большая квартира, устроили вечер. Даже вот такой экран принесли, был у нас аппарат, и мы взяли фрагменты, я в прокате взяла фрагменты из «Саламандры», из моих, из «Весёлой канарейки», из «Куклы с миллионами», и просматривали фильмы. Был написан кинотеатр, а перед этой комнатой мы устроили кассу, шуточную, конечно. И вот я никогда не забуду, как Наталья Александровна приехала, и Анатолий Васильевич, шутя, сказал, пожалуйста, я не знаю вашего кинотеатра, но дайте мне такое место, откуда лучше всего видно.
Я очень люблю хорошо сидеть и смотреть картину. Надо сказать, ну, я не буду говорить ни о книге, ни о чём, потому что уже всё было сказано, не буду задерживать вас поздно. Скажу только одно, что Наталья Александровна была поразительным человеком, и общение с ней доставляло невероятное какое-то наслаждение. Вы знаете, вот ведь очень многие говорили, ну, конечно, прожить жизнь с таким эрудированным, умным и замечательным человеком, как Анатолий Васильевич, по неволе сделаешься умной. Нет, это неверно.
Наталья Александровна сама по себе была очень умна. Это был даром Бога ей. Она от рождения была такая. Конечно, очень много она приобрела в совместной жизни, безусловно. Но ум её, он был какой-то особенный. Она была талантливой человекой, она была талантливой писательницей, талантливой актрисой. Она умела как-то всё видеть по-настоящему, глубину всего. И вот ведь я хочу закончить одним парадоксом. Вот ведь говорят, принято говорить, если женщина красива, то она почти всегда не очень умна.
И наоборот, если женщина очень умная, то бывает редко, чтобы она была привлекательна. Вот у Натальи с Анной было невероятное совпадение необыкновенно красивой женщины и необыкновенно умной. И я навсегда, как-то у меня остаётся в памяти, очень мною любимая Наталья Санна, очень красивая не только внешне, но и внутренне.
Первый голос.— Дорогие друзья, я прежде всего должна всем присутствующим передать от Григория Рошаля своё огромное сожаление, что он не может быть среди вас и не может поделиться своими непосредственными впечатлениями о замечательном в его биографии, решающем, может быть, великолепном, неповторимом,
Голос 13.Анатолий Васильевич Муначарский, который также неотделим потом в дальнейшем в его работе и встречах от Натальи Александровны Розенель. Вы знаете, ему пришлось быть мальчишкой, выбранным по назначению Анатолию Васильевича, в государственный учёный совет при нём по вопросам искусства, начиная с 1922 года. И вот общение на этих вечерах, на этих встречах, которые состояли вначале из 14 человек, и там были все, и Станиславский, и Немирович Данченко, и Мерхольд, и Таиров. Вы понимаете, какая это была среда, какая была великолепная эпоха.
Я для него ещё была незабываема, когда он был в числе приглашённых гостей на юбилей Академии наук в Ленинграде. Это был 1925 год, и Анатолий Васильевич выступил на всех языках, в то время как до этого учёные, впервые учёные мира, приехавшие в Советский Союз, ожидали увидеть человека с Маузером и в кожанке. А человек начал с выступления на латыни, древнегреческом, я не помню, это было потрясение мира. что такие у нас наркомы, что такие большевики.
И, понимаете, вот, собственно говоря, эти этапы встреч Рошаля с Анатолием Васильевичем и привели к тому, что Анатолий Васильевич, слушая некоторые выступления Григория Львовича Рошаля, считал, что Григорий Рошаль лучший оратор после него. вы понимаете это доброе отношение его к этому к той работе которую он взял в это время созданию первого педагогического театра и так далее и так далее перевод к тому что после господ скотин где анатолий васильевич был некоторым консультантом нашим я была один из авторов сценария очень Очень маложаво выглядело на 17 лет, понимаете, что заставляло Анатолия Васильевича удивляться.
Но вот когда возникло закономерно из этого его отношение к Рошалю и предложение его, чтобы Савамандру ставил Рошалю. И это воспоминание Хорошаля есть о встрече, когда с заметкой в газетах о смерти и самоубийстве доктора Каммерера, который поставил вопрос о наследственности и был с ответственной средой в Германии буквально уничтожен, Это послужило ему сразу, с хода, предложением создать вот такой фильм, посвящённый впервые, может быть, учёному на немом экране.
Но я не буду касаться и не имею права всех перипетий этой жизни, и тут перехожу просто к некоторым своим маленьким личным воспоминаниям. Например, маленький подвал Межапомфильмы, и был тот просмотровый зал, куда приезжал Анатолий Васильевич смотреть. Я тоже приезжала туда смотреть материал. В силу своего плохого воспитания я прямо говорила то, что я думала. Это удивительно просто, как какая-то на вид девчонка делает замечания по сценарию, по игре актёров и так далее.
Анатолий Васильевич всегда относился с огромным вниманием. И получалось так, что он посмотрит и спрашивает меня, а тут же Олейников сидит, директор, там все. И в этом был весь Анатолий Васильевич, для которого не было ни возрастов, ни чинов, ничего, а было отношение к человеку. И вот это необычайно, конечно, объединяло его с дорогой Натальей Александровной в этой интересной в то время работе. Но я хочу... В моей жизни было ещё несколько встреч.
Были встречи в процессе работы, спускался он, и очень любил подвал Пименовский. Помните, в Пименском переулке была первая цедра? И вот там был соответствующий, безусловно, Анатолий Васильевич был гурманом. этого отрицать никто не может и он знал цену всему поэтому для меня которая привыкла к скромной жизни и который честно скорее сказать слишком элегантные костюмы натальи гасанны даже иногда смущали с с точки зрения нашей психологии, но всё равно она была также всегда непосредственно, и шва за Анатолием Васильевичем чистоту, непосредственность и детскость которого невозможно описать.
Надо сказать, что тогда могли сервировать совершенно исключительно в первом цитре. И для меня воспоминания связаны с тем, что Анатолий Васильевич пытался меня научить кушать устрицы, голодать устрицами, но ничего не получилось. Но я так просто говорю. Но за столом это был такой блестящий собеседник, что после одной из встреч я сказала, вы знаете, Анатолий Васильевич, вы не нарком. Вы, Анатолий Васильевич, просто случайно, а на той фразе с партбилетом.
Этому очень понравилось. И у нас были вот такие непосредственные какие-то разговоры и встречи. Саламандра, актёры, съёмки, конечно, блестяще были организованы Межапом. Межапом умел это делать, Олейников был настоящий директор. Я его вспоминаю с нежностью, хотя у меня потом были с ним ссоры. Но не в стенах Межапома, а несколько позже, когда ему пришлось работать на Мосфильме, просто референтом и консультантом. Этот тихий, скромный человек, конечно, управлял большим государством.
Вот эти съёмки, Гецке, понимаете, на фоне Москвы, очень интересный актёр, очень интересно контактирующий с Натальей Александровной. Наталья Александровна была вся в упоении своей роли. Ну, кое-что снимал с Берлини, кое-что, понимаете, здесь, но в целом это всё было очень интересным, высокого класса работа, тем более, что Принца играл Хмелёв, это была его первая роль серьёзная и большая в кино. такие интересные вообще актеры были разные по школе своей но просто удивительно как они все-таки вошли в единый какой-то ансамбль потому что с одной стороны детский с другой стороны ты мари потом значит наталья санна хмелев это все как-то компоновался очень хорошо но была школа и другого клана это был комаров это был очень интересный актер но вы сами увидите фрагменты как-то в доме кино на юбилей григорьевича рашаля были показаны пары частей да но в общем были показаны пару частей полной тишине зала с легким комментарием ильи Я должна сказать, что почему-то эти части произвели в этом требовательном зале, переполненном состоящими людьми, и всё это произвели очень интересное впечатление, и разговоры были очень интересные.
О том, что как интересно взято это, и по существу элементы новой волны и прочего уже были тогда, в то время, как мы начинаем только от матери влияние на западное кино. А это уже существовало и в этом фильме. Но это благодаря Анатолию Васильевичу, который предвидел фашизм в этом фильме и будущие, может быть, какие-то черты немецкой среды. мимоходом я хочу вспомнить о двух вещах это на что меня поразило поразило то что анатолий васильевич давайте честно говорить на него обрушились кучи неприятностей он шумом был сняться своего поста из-за ошибок которые были сделаны не понимаете но я его встретила в одессе где шли наши съемки работы я его встретила таким же самым полным жизни полным любви к людям как как будто бы ничего не было.
Он был совершенно настоящий большой человек-большевик. И поэтому его все, всё, что других бы приводило в пессимизм, его не касалось. Он шёл по земле, желая отдавать себя людям с большой любовью к ним. И вот тогда он мне показал фотографию очаровательной девочки и сказал это моя дочка ирочка это была очаровательная девочка это меня очень что было интересно еще потому что я не расставался какие-то два-три дня понимаете с анатолий васильевичем во время его пребывания и лекции в одессе и с ним рядом бы всегда игорь которого которого мы называли ещё тогда Игорёк Сац, понимаете, и явно административный человек.
И вот как-то мы шли по какой-то такой весенней дороге, и вот впереди шёл явно, и вдруг Анатолий Васильевич сказал, вот идёт моё тяжёлое еврейское счастье. Это вот так трогательно сказано, и ничуть, без обид, без ничего, а он сыграл как раз в какой-то момент не совсем хорошую роль. Но, как вы видите, Анатолий Васильевич не расставался с людьми и никого не предавал за всю свою жизнь. Это безумно интересно, и это очень ценно.
В одном из разговоров я так спросила, а почему вам понравилась Наталья Розенберг? И он ответил, Верочка, разве вы не знаете? Она же знает всего Шекспира наизусть. И тут я поняла, как глубоки корни встречи, взаимоотношения людей. И я навсегда потом, встречаясь с Натальей Александровной, помню эти слова. Последняя наша встреча с Анатолием Васильевичем была перед его отъездом окончательным в Ленинграде. И там был мой с ним интереснейший, как раз этой встрече помогала Наталья Александровна, это было в Астории, в каком-то номере, где мы, значит, встретились, было очень тепло, очень хорошая встреча, очень много говорилось.
И как-то отойдя в сторону, я спросила Анатолия Васильевича, он очень одобрил, что я стала работать над партийной темой. Потом из этого всего, из всех разговоров вырос такой мой фильм «Поколение победителей». И вот был прекрасный разговор о Ленине, о Ленине в жизни, о его гармонии как личности, как человека, у которого мысль, дела и поступки не расходятся. И Анатолий Васильевич, как всегда, немножко красиво сказал, он был эллин, так высоко он сказал олень.
Это был очень дорогой мне, незабываемый разговор. Анатолий Васильевич, как вы знаете, он был привезён в чёрном каком-то гробу, и мы стояли в карауле у гроба, и рядом стояла траурная Наталья Александровна, и этого не забыть. Когда мы вернулись в комнату, где готовились к тому, что где составляли почётный караул, один из человек сказал с огромной болью, так ли надо хоронить Анатолия Васильевича Уначарского. Это мне запомнилось так же навсегда.
И поэтому, когда Наталья Александровна продолжала вести свою большую борьбу, частичного о ней рассказали в этих книгах. Она собирала друзей в дни Луначарского. Она делала, как всегда, день его рождения. И там мы встречались и с Козловскими, и с Верой Дуловой, и с вами, и со всеми. Это были такие встречи. Она старалась сохранить всё, что заставляло жить её эпоху и образ Анатолия Васильевича для всех. Дом Чарского должен был жить той широкой жизнью, которой он жил перед его уходом из жизни.
И это для меня незабываемо как высочайшая характеристика, как высочайшая вещь. Это тот долг, который мы должны отдать Наталье Розенель, которая нам написала и сохранила живого в жизни Анатолия Васильевича Луначарского. Это грандиозно, и это память навсегда.