Первый голос.Мы стали встречаться, мы стали много и серьезно говорить о литературе, мы стали обмениваться рукописями, и был даже такой случай, когда я послал Паустовскому рукопись моей повести «Косой дождь», а он взял да и потерял ее, и так страшно расстроился, что у него чуть не был инфаркт. И я тогда сказал ему, что у меня есть копия этой рукописи. Ну, копии у меня не было, сказать откровенно. У меня был ее черновик. Но, в общем, на круг все вышло очень хорошо, потому что по этому черновику я написал новый вариант, который, несомненно, был лучше, чем первый, так счастливый для меня, потерянный Константином Георгиевичем.
Потом судьба и союз писателей свели нас на общественной работе. Он стал председателем секции прозы, а я стал его заместителем. Все, кто знает его, знают, что у него слабоватый, хрипловатый голос. Но этим слабым голосом он иногда отпускал в адрес выступавших ораторов такие остроумные, веткие, точные совершенно замечания, что я всегда не мог нарадоваться и его вкусу, и не мог нарадоваться тому, до какой степени точно он определяет слабости.
И слабости литературные, и нравственные, иных ораторов, которые как на коньках подкатывали к самому важному в литературе, и так же быстро, тоже как на коньках, откатывали обратно, заботились главным образом не о литературе, а о собственном благополучии и о собственной славе. Вообще позиция Константина Георгиевича в вопросах литературных, эта позиция необыкновенно твердая, я бы сказал, железная позиция. Она всегда и во всем сказывалась совершенной определенностью, отчетливостью, я бы сказал, беспощадностью.
При этом, ну кто не знает, насколько он добр, мягок, насколько он отзывчив, как часто и как много он занимается чужими делами, какая у него колоссальная переписка и как ни одно письмо не остается без ответа. Ну, короче говоря, я очень полюбил Паустовского. Мы стали друзьями. И я смею сказать, что и он как будто полюбил меня, потому что мы находим во дружбе этой очень много радости и нравственного удовлетворения. Все его книги полны романтическим ощущением жизни. Ведь это не случайно. Это тесно связано и с чистотой его прозы, и с его любовью к природе.
Эта черта говорит еще о том, что в жизни писателя, в сущности говоря, о жизни Константин Георгиевича, это жизнь сложная, трудная, что в этой жизни ничего не пропадает даром, и что жизнь писателя со всеми ее тревогами, со всеми ее сомнениями, разочарованиями, в конечном счете направлена к тому, чтобы выразить себя до конца, отдать себя другим. Он принадлежит людям сильной, непреклонной души. Он принадлежит к числу подлинных властителей дум. И его книги принадлежат всем поколениям. Ему 75 лет. Но что значит в конце концов годы для такого неутомимого, легкого на подъем писателя и путешественника в жизни и литературе, как Константин Георгиевич?
Вот вам, который апостольский вид, необыкновенный двор.