Первый голос.В университетской аудитории Лермонтов занимал всегда одно постоянное место – в углу у окна. Оттуда была видна Москва. Вот на кафедру поднимается профессор Гастев. Раскрывает записки, по которым уже лет десять читает курс геральдики и нумизматики, заключающий в себе описание аристократических гербов и старинных монет с изображением королей и полководцев. Все, что он рассказывает, не имеет никакого отношения к науке и никого из студентов не занимает.
В аудитории начинается шепот, покашливание, шелестят страницы. Лермонтов перестал слушать, облокотился на правую руку. За окном университетский двор, отделенный высокой чугунной решеткой от узкой маховой улицы. Над приземистыми кровлями лавок подымается угловая башня и зубчатая стена Московского Кремля, за которой толпятся и красуются кремлевские дворцы и соборы. И над всем Кремлем, надо всей Москвой, над Россией высится в золотой шапке колокольня Ивана Великого.
— Давно ли? — лишь около двух десятилетий прошло с тех пор, как русский народ сражался на Бородинском поле один на один с армиями целой Европы. Давно ли горела Москва, и французские мародеры пытались взорвать кремлевскую стену? Но каким далеким кажется великий 1812 год и вся славная эпоха Отечественной войны и заграничного похода? Уже нет на свете завоевателя Наполеона. Он умер в изгнании на скалистом островке, заброшенном в беспредельные просторы Атлантического океана. Нет и в помине его непобедимой армии, разбитой на полях сражений в России. А Кремль стоит и будет стоять всегда, как символ могущества и славы русского народа-великана.
В шапке золота литого Старый русский великан Поджидал к себе другого Из далеких чуждых стран. За горами, за долами Уж гремел об нем рассказ, И помериться главами Захотелось им хоть раз. И пришел с грозой военный Трехнедельный удалец И рукою дерзновенный Хвать за вражеский венец Но улыбкой роковою Русской витязь отвечал Посмотрел, тряхнул главою Ахнул дерзкой и упал Но упал он в синем море на неведомый гранит Там, где буря на просторе над пучиною шумит Многое видел Лермонтов на своем коротком веку Сколько раз пересекал он равнины России в жару и в пыль И в морозные туманные дни под звон почтового колокольчика Переезжал на паромах, разлившиеся, подобные морям весенние русские реки Любовался синей степью, которую серебряным венцом объемлют Кавказские горы Слышал неумолкаемый шум Черного моря и разговор буйного терека с Каспием Но Москва была его родиной, Москва была его сердцем Великий город, олицетворивший народный подвиг, честь и славу России «Москва, Москва, люблю тебя как сын, как русской, сильно, пламенно и нежно.
Люблю священный блеск твоих седин и этот Кремль зубчатый, безмятежный». Лермонтов гордился тем, что он москвич, гордился принадлежностью своей к числу московских студентов, хотя как раз в то время, когда он учился, 1830-1832 годы, были одним из самых мрачных периодов во всей истории Московского университета. После расправы над декабристами Николаевское правительство более всего опасалось, как бы среди образованной молодежи не возникло какое-нибудь новое тайное общество и принимало все меры к тому, чтобы университет не стал рассадником возмутительных мыслей.
Один важный сановник, которому было поручено следить за учебными заведениями, попечитель московского учебного округа, не скрывал, что он ненавидит университет и считает его местом опасным для Николаевского режима. Профессора, читавшие в ту пору лекции в университете, были, подобно Гастеву, люди бездарные и отсталые, не ученые, а чиновники от науки. И цель их заключалась не в том, чтобы развивать и образовывать юношество, а в том, чтобы готовить верных престолу чиновников.
Лермонтов поступил в университет в 1830 году и ревностно принялся за науку. Но скоро понял, что у этих профессоров ничему не научишься, и продолжал слушать только двух или трех лекторов, у которых мог почерпнуть для себя новое. Один студент вспоминал потом, с каким возмущением отзывался Лермонтов о профессорах отсталых, глупых, бездарных, устарелых, и как он бронил университетское начальство. Однако казенное направление университетской науки не могло до конца подавить идейные и умственные интересы молодежи.
Передовые студенты составляли маленькие дружеские объединения, читали запрещенную литературу, горячо рассуждали о деспотизме царской власти, о взяточничестве чиновников, о казнокрадах министров, о несправедливости и подкупности царского суда, о бедствиях трудового народа. Больше лекций и профессоров, вспоминал один из сверстников Лермонтова, развивала студентов аудитория юным своим столкновением, обменом мыслей, чтений.
Московский университет свое дело делал. К числу передовых московских студентов, которые учились с Лермонтовым в одно время, принадлежали Белинский, Герцен, Огарев, Гончаров. Кроме обеспеченных студентов, живших на собственный счет или, как тогда говорили, на свой кошт и приезжавших на лекции из дому, были студенты казенно-коштные. Они состояли на казенном довольстве и жили в студенческом общежитии. Это были главным образом разночинцы, сыновья врачей, учителей, провинциальных священнослужителей, мелких чиновников.
Почти все они хорошо знали жизнь простого народа, своими глазами видели, как страдает крепостное крестьянство. В числу казенно-кошных студентов принадлежал и Белинский. Сын лекаря из уездного городка Чимбара, он не имел никаких средств для продолжения образования и жил в страшной нужде, довольствуясь казенным обедом и обмундированием. Обитал он в общежитии в комнате номер 11 вместе с такими же, как и он, студентами-разночинцами.
Обитатель этого 11-го номера объединяла общая любовь к родной литературе и горячее желание блага отчизни. Часто по вечерам читали и обсуждали они лучшие произведения русской литературы, сочинения Пушкина, Грибоедова. Диспутами своими это литературное общество прославилось на весь университет. Душой литературного общества 11-го номера был Виссарион Белинский. В этом кружке зародилась у Белинского мысль написать пьесу о крепостниках и разоблачить в ней тиранство людей, присвоивших себе гибельное право мучить себе подобных.
Пьесу эту он назвал по имени героя Дмитрий Калинин. Немного в русской литературе произведений, в которых с такой силой и смелостью была бы выражена ненависть к угнетателям и мучителям трудового народа. Герцен и Агарев составляли ядро другого кружка. политических книг и сосредоточения сил в одном обществе, но пуще всего проповедовали ненависть ко всему насилию, ко всякому правительственному произволу. Лермонтов разделял идейные интересы передовых московских студентов Герцена, Огарева, Белинского. Он всецело принадлежит к нашему поколению, свидетельствовал Герцен и вслед за тем приводил характеристику своих сверстников, чувства которых выражала поэзия Лермонтова.
У Лермонтова был свой кружок, состоявший из близких друзей. Это Владимир и Николай Шиншины, Николай Поливанов, Алексей Лопухин и Андрей Закревский. Николай Шиншин и Закревский учились вместе с Лермонтовым в университете. Друзья всегда появлялись вместе в театре, на гулянии, в парках, в Сокольниках, в Марьиной роще, в Петровском, но еще чаще виделись на Молчановке, у Лермонтова, у Лопухина, у Поливанова. Поливанов жил через два дома от Лермонтова, Лопухин напротив.
Здесь постоянно бывали Шиншины и Закревские. Лермонтов посвящал друзей в свою поэтическую работу, читал им новые стихи, делился с ними сокровенными мыслями, и друзья высоко ценили его ум, талант, пророчили ему великую будущность. Кто-то из них сравнил его даже с великим английским поэтом Байроном, имя которого было в то время у всех на устах. Лермонтов ответил стихотворением. Нет, я не Байрон, я другой, еще неведомый избранник, Как он, гонимый миром странник, но только с русскую душой.
Я раньше начал, кончу ране, мой ум немного совершит. В душе моей, как в океане, Надежд разбитых груз лежит. Кто может океану грюмый Твои изведать тайны? Кто толпе моей расскажет думы? Я или Бог, или никто? Пушкин, декабристы, в том числе поэты Релеев и Кефельбекер, восхищались могучей поэзией Байрона. Восхищался ею и Лермонтов. И все же отклонил это сравнение, казавшееся его друзьям очень лестным. Лермонтов твердо верил, что он рожден для великого поприща, но подчеркнул, он не Байрон, он поэт русский с русской душой.
Лермонтов не искал простого и легкого пути к поэтической славе. Жизнь поэта представлялась ему непрестанной борьбой с ненавистным ему светским обществом, с деспотическим режимом самодержавной власти. Мечтая о свободе, он жаждал этой борьбы и не боялся страданий. Я жить хочу, хочу печали, любви и счастью на зло. Они мой ум избаловали И слишком сгладили чело Пора-пора на смешком света Прогнать спокойствие туман Что без страданий жизнь поэта И что без бури океан Он хочет жить ценой муки Ценой томительных забот Он покупает небо звуки Он даром славы не берет 16 марта 1831 года студенты двух отделений, словесного и физико-математического, сговорившись между собой, решили проучить невежественного и грубого профессора Малого, который позволял себя оскорблять и высмеивать студентов.
К началу лекции Малого аудитория была полна, но дверь ежеминутно отворялась, потому что входили все новые и новые слушатели. Малов уже заканчивал лекцию, когда по знаку, поданному студентам Костенецким, в аудитории началось шарканье. Профессор испугался и стал умолять не доводить дело до скандала. Студенты утихли. Тогда Малов стал издеваться над ними, угрожать, что пожалуются. Все пришло тут в движение. Поднялся невероятный шум. Студенты повскакались с мест, раздались выкрики, в профессора полетели книжки и шапки. Схватив в охапку шубу, Малов кинулся из аудитории. Вон, кричали ему вслед, а ту его! Так гиканьем и криками студенты проводили его через университетский двор и выгнали на улицу.
Университетское начальство перепугалось За такую историю вместе со студентами могли пострадать ректор и попечитель университета Историю постарались замять Малого уволили Шестерых студентов, в том числе Герцена, посадили на несколько дней под арест Лермонтов принимал активное участие в этой истории И ожидал строгого наказания Дело могло кончиться и Сибирью Сидя однажды вечером у друга своего Поливанова, он написал в его альбом «Послушай, вспомни обо мне, когда законом осужденный В чужой я буду стороне, изгнанник мрачный презренный И будешь ты когда-нибудь один в бессонный час полночи Сидеть с свечой, и тайно грудь вздохнет, и вдруг заплачут рочь И молвишь ты, когда-то он здесь в это самое мгновение Сидел тоскою удручен и ждал судьбы своей решенья Через три месяца стало известно, что арестован студент Костенецкий Который был зачинщиком в Маловской истории И с ним еще четверо Все они оказались членами тайного общества Которым руководил брат одного из студентов Сунгуров Молодой человек, незадолго до этого окончивший университетский пансион На допрос арестованные сознали, что мечтали продолжать дело декабристов, что в беседах между собой они говорили о том, что надо владеть Тульским оружейным заводом, поднять восстание, ввести конституцию. Потом выяснилось, что они были связаны с расквартированными в Москве польскими офицерами.
Около этого времени Лермонтов задумал писать трагедию о судьбе студента-разночинца, родом из Поповича или Мещан, который учился в университете, потом воежировал на казенный счет, то есть был сослан, и в ссылке застрелился. Трагедию эту Лермонтов не написал, сохранился только план ее. Но уже из этого плана видно, что Лермонтов хорошо знал студенческую среду и сочинил для своей трагедии очень верный сюжет. Впрочем, он бы даже не сочинил, а взял его из самой жизни.
В 1830 и 1831 годах Лермонтов написал две другие трагедии из русской жизни. «Люди и страсти» и «Странный человек». В «Странном человеке» есть сцена, где с поразительной силой и смелостью изображена жестокость помещицы, истязающей своих крепостных. Эту сцену можно сравнить с трагедией Белинского Дмитрия Калинина. Вообще обе пьесы очень сходны между собой по духу. Их роднит ненависть авторов к миру крепостников и благородный призыв к борьбе за свободу.
В конце второго учебного года у Лермонтова произошли столкновения с профессорами. Те предметы, которые они бездарно и скучно излагали в своих лекциях по устаревшим запискам и конспектам, Лермонтов самостоятельно и глубоко изучал дома по книгам, пользуясь новейшей литературой. Весной 1832 года в университете происходили репетиции, повторения пройденного. Профессор Победоносов, читавший изящную словесность, задал Лермонтову вопрос.
Вопрос. Лермонтов, говорит очевидец, начал бойко и с уверенностью отвечать. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал, я вам этого не читал, я желал бы, чтобы вы мне отвечали именно то, что я проходил. Откуда вы могли почерпнуть эти знания? — Это правда, — господин профессор отвечал Лермонтов. — Того, что я сейчас говорил, вы нам не читали и не могли передавать, потому что это слишком ново и до вас еще не дошло. Я пользуюсь источниками из своей собственной библиотеки, снабженной всем современным.
Так же примерно ответил Лермонтов и профессору Гастеву. Пришлось подать прошение об увольнении. В официальном списке против имени Лермонтова помечено по латыни «Concilium ad eundi» – «Посоветовано уйти». Это была одна из форм исключения. По словам человека, обучавшегося в университете одновременно с Лермонтовым, он вместе с другими студентами был выгнан из университета за нарушение университетского устава. А нарушениями университетского устава назывались любые проявления вольномыслия.
Припомнили, конечно, Лермонтову и участие в Маловской истории. В том же 1832 году был исключен из университета и Белинский. В университетское начальство не постыдилось написать «за ограниченность способностей». На самом же деле Белинский был исключен за непримиримое отношение к насилию и произволу, царившим повсеместно в России, и за ту смелость, с какой он выражал свое отношение к мучителям народа, помещикам в своей драме.
Преследование свободомыслящих студентов, не желавших мириться с произволом Николаевского самодержавия, с удушением мысли, с казенной наукой, окончилось тем, что за несколько месяцев 1832 года университетские власти исключили около 70 лучших студентов. Это был полный разгром университета. Так ответило на проявление политического протеста студентов Николаевское правительство, перепуганное событиями 1830-1831 годов. Вслед за июльской революцией в Париже началось восстание в Польше.
В том же году в связи с эпидемией холеры по всей России прокатилась волна крестьянских восстаний, так называемых холерных бунтов. В следующем году восстали военные поселения близ Новгорода. Проявление студенческого свободомысля Николай I ставил связь с этими политическими событиями. В августе 1832 года Лермонтов вынужден был проститься с Москвой и переехал с бабушкой в Петербург. Он рассчитывал перейти в Петербургский университет. Его там не приняли. Исключенным из Московского университета закрывался доступ и в другие университеты России.
И тогда ему ничего другого не оставалось, как поступить в Петербурге в юнкерскую кавалерийскую школу. Он был возмущен и опечален. Из-за аудитории Московского университета он попал в обстановку Николаевской казармы. Его окружал теперь разгульный и грубый быт. Какова была обстановка в юнкерской школе, можно судить хотя бы потому, что воспитанникам ее было запрещено читать художественную литературу. — До сих пор я жил для литературной славы, — писал Лермонтов своим московским друзьям. — Столько жертв принес я своему неблагодарному кумиру, и вот теперь я — воин.
Друзья утешали его, напоминали, что Денис Давыдов, прославленный партизан 1812 года, одновременно был и воином, и поэтом. Это не успокоило его. Он просил не забывать его в будущем заключении. Уверял, что письма из Москвы послужат для него единственной связью между его прошлым и будущим, которые идут в разные стороны, и между ними барьер из двух печальных тяжелых лет. — Москва моя родина, и такое будет для меня всегда, — восклицал он в другом письме. — Там я родился, там много страдал, и там же был слишком счастлив.