Первый голос.Кино не моя основная профессия, не мое основное занятие. Это, так сказать, какой-то зигзаг судьбы. Творчество, которое я посвящаю очень много времени и сил, это песня. Писать я стал песни очень давно, в начале 50-х годов, когда я был студентом. Было такое время, когда кончилась эпоха замечательных, прекрасных военных песен, Которые составили целую эпоху, целую жизнь советской песни Когда работали такие мастера, как Фатьянов Очень, так сказать, энергично Соловьев-Седой, Хренников, Богословский, Жарковский, Макроусов Полоса военных песен кончилась Начиналась другая жизнь, мирная, с ее проблемами Мы были молодыми студентами, очень энергичными людьми, туристами, альпинистами.
Всем нам хотелось петь, всем нам хотелось петь песни про нашу жизнь, в которой мы жили. Таких песен не было. Были другие песни в то время, которые решали свои задачи, но, так сказать, оставалось значительно много свободного, я бы сказал, места. Вот, поэтому мы стали сочинять свои песни. У нас в институте, я учился в Московском педагогическом институте имени Ленина, был такой период, когда одновременно поступили учиться люди, в общем, в то время очень способные, а потом выяснилось, что они и талантливые.
Значит, это поэт Юрий Ряшинцев, Виталий Коржиков, поэт, член Союза писателей, Юра Коваль, знаменитый детский поэт и писатель, Юлий Ким, сейчас, который работает под псевдонимом Юлий Михайлов, Ада Якушева, Борис Вахнюк. И поэтому отсюда было очень много песен чисто туристских, студенческих. Но потом жизнь брала своё, и туристская тематика перерастала в какую-то более общественную, гражданскую. Я занимаюсь журналистикой практически 25 лет.
Когда я кончил службу в рядах Советской Армии, я вернулся в Москву и стал пробовать свои силы в качестве, не скрою, поэта. В итоге это вылилось в журналистскую работу. Я долгое время вел жизнь специального корреспондента. Когда я ездил, у меня примерно в год было 10-12 поездок. и по нашей стране, и за границу. Ну, я не знаю, мало мест в стране, в которых я не побывал, в которых я не работал, понимаете, и поэтому вот общение с большим количеством людей, с прекрасными, сильными характерами, особенно в Сибири, на Дальнем Востоке, в морях, понимаете, Это все, конечно, переполняло меня сквозь, через край, я бы сказал.
В 1958 году я поехал на нефтяные камни. Это была моя первая командировка. Я относился к ней исключительно трепетно. Я приехал на нефтяные камни, это известный нефтяной промысел, недалеко от Баку, в Каспийском море. Пришел в бригаду, о которой я должен был писать, и сказал, что, ребята, я вот такой-то и такой-то, я хочу вас писать но предварительно хотел бы с вами поработать но хотя бы несколько дней они так удивились несколько но выдали мне спаги значит спецовку шляп такой брезентовые рукавицы и я с ними значит никакой журналистка и занимался просто осваивал такую как говорится смежную профессию менял что цера там ремонтировал стакану в общем занимался всем чем занимался Страшно подружился с этими ребятами.
И вот в один прекрасный день мы сидим в люльке под эстакадой, которая была поломана предыдущим штормом, и меняем одну стальную балку. Подъезжает машина начальника нефтных камней Мамедова Бахтиары. И из машины высовывается сначала очень хороших форм женская нога, а потом и обладательница этой ноги. Она нас поманила пальчиком, мы быстро закрутили лебедку, Поднялись наверх. Выяснилось, что это женщина, корреспондент молодежной газеты азербайджанской. Она нас таким табунком погнала в дежурку. Мы пришли в дежурку. Переписала все фамилии. Я ей тоже сказал свою фамилию, не рассказывая, кто и откуда.
Вот, и было, конечно, чрезвычайно любопытно наблюдать, так сказать, свою профессию с другой стороны. Эта женщина спросила, ну что, ребят, были пожары? Ну, пожар на нефтяном промысле – дикое бедствие. Все говорят, нет, бог милый, пожаров не было. Но она так расстроилась страшно. Она говорит, да, и ни одного пожара. Он говорит, нет, ни одного пожара. Она так постучала пальцами по стану, говорит, ну, может, кто-нибудь тонул?
Ну, а такой Вася Хомутов был, такой там, значит, нефтяник. Ну, так он инженер вообще, с высшим образованием, большой юморист. Он говорит, да, вообще, тонуть тонул. Она говорит, ну видите, а вы говорите, что ничего не случилось. Она стала быстро записывать, говорит, ну спасли товарища. Говорит, нет, он утоп. Ну как же, бригада ком-труда, как же он смог? Ну это что его спасать-то? Топор вот уронил Потапов, он и утоп. Я, в общем, на этом интервью сильно научился, надо сказать.
Я лично считаю, когда пишешь о человеке, нужно обязательно попробовать то, чем он занимается. Но если он не сверхфизик или какой-нибудь сверххирург, понимаете, нужно попробовать обязательно его труд. Поэтому вот через проникновение в труд людей, я сам, ну, что могу сказать, я водил самолеты. Водил, знаю штурмовское дело, бурил скважины, стоял у перфораторов на проходке туннелей, или здесь вот на трассе Абакан-Тайшет, рыбачил, шкерил рыбу.
Ну, всё, чем занимались мои герои, я пытался заниматься этим и сам. Вот, и от того, что ты не только, там, ну, знаешь человека, но ты приобретаешь хоть маленький свой, но всё-таки опыт какой-то жизни, хоть дилетантский, но всё-таки он опыт, он тебе даёт очень многое, понимаете, очень многое. И поэтому, так сказать, многие герои, о которых я писал в песнях, то есть не многие, а почти все, это реально живущие люди. Отсюда, собственно говоря, и появился, когда я стал работать в журнале «Кругозор», и появился такой жанр под названием «песня-репортаж».
Когда я соединял документальные записи реального человека с песней, написанной о нём, о его деле, о его жизни и так далее. Ну вот есть такая песня «Кругозорья». Она была сделана, одна из наиболее удачных песен репортажей. Был такой курсант одного из приволжских военно-воздушных училищ по фамилии Павел Шклюрук. В 19 лет во время одного из полетов на учебно-тренировочном самолете реактивном у него отказывает двигатель на высоте 300 метров.
Положение у него ужасное, потому что самолет начинает падать на огромный город. По инструкции он может, имеет право катапультироваться, оставив самолет. Но Шклярук, практически неуправляемую машину, проворачивает на Волгу. В это время, по несчастному стечению обстоятельств, перед ним находится огромный пароход. Это был воскресный день, полный людей. И Шклюрук отворачивает от этого парохода. Но уже у него, так сказать, после этого у него практически не хватило высоты, и он направляет свой самолет в Волгу.
Ну, в общем, этот парень спас не один десяток жизней ценой своей смерти, безусловно. Я, узнав об этом, в общем, подвиге, приехал туда и встретился с теми людьми, которые должны были погибнуть, с людьми, на дома, которые он должен был упасть, с людьми, которые ехали на этом пароходе. И мне помогли военные летчики, которые мне передали пленку с записью последних разговоров Павла Шклярука с землей. Она очень короткая была, но очень впечатляющая.
Отсюда вот написалась песня о Павле Шкляруке. но должен сказать что это было все в шестьдесят шестом году в шестьдесят шестом году но после этого на лет десять я получал письма на журнал кругозор самых разных людей в чем было всего одно издание этой пластинки в обычном журнале нашла были названы и целые пионерские дружины именем павла клюрка обознакомился родителями которые живут в одессе улице назывались его В общем, это была, так сказать, значительная работа из песен и репортажей.
Я всю жизнь мечтал стать летчиком и кончил аэроклуб. В общем, эта песня о тех моих ребятах, тех моих приятелях, с которыми я вместе учился. Ну и что скрывать, некоторых из которых уже нет. Нет. Понимаете, дело всё в том, что здесь исключительно прозаические случаи. Ну, я не учился на актёра. То, что я, так сказать, снимался в фильмах, это ни о чём не говорит, во всяком случае. Правда, я имел возможность выбирать роли, безусловно, потому что я не профессиональный актёр, и мог, имел возможность, имею такую возможность отказываться.
Но после Бормана, например, на меня с жутким потоком повалились какие-то страшные предложения играть каких-то преступников, пытателей, главарей банд, я уже был крайне разочарованный. Борман был очень разрушительный, печальный, поэтому я печален был крайне. Ну, видите, в чём дело. Дело в том, что, конечно, работа Татьяны Михайловны Лёзновой в этой картине, она, как мне кажется, принципиально отличается от очень многих произведений, посвящённых этой теме, войне.
Дело всё в том, что в своё время мы в своём искусстве изображали фашистских главарей как параноиков с зазубренными топорами на плече, с окровавленными руками. Ну, безусловно, время этого требовало, и война этого требовала, и, наконец, была слишком маленькая дистанция после войны, чтобы отстраниться от всего этого ужаса, в котором ввергла нас война. Но 30-летний период уже дал нам какую-то дистанцию. Уже мы можем рассмотреть фашизм как социальное явление, более объективно, с более глубоких позиций.
И в этом смысле Лиознова как раз, она точно ставила задачу показать всю фашистскую верхушку правящую, как обыкновенных бюргеров, лавошников. Михаил Ильич Ромов придумал, конечно, гениальное название – обыкновенный фашизм. Ведь дело все, в этом и заключался весь страшный ужас этого дела, что это были обыкновенные люди, которых выдвинула, так сказать, жизнь Германии после 1933 года. И вот в своей обыкновенности-то они и были ужасными.
Я думаю, что у современного человека должны быть как минимум две профессии. Поэтому я журналист по своей профессии, а профессия моей души – это песня. Вы теперь к разлукам привыкайте, к пуританству телеграфных строк. Вы теперь, пожалуйста, на карте разыщите порт Владивосток. Там, оставив берег за кормою, в море отправляются суда. Тихо там восходит надо мною тихоокеанская звезда. Вы теперь, пожалуйста, простите Все ошибки сухопутных дней Вы теперь, пожалуйста, любите Нас и посильней, и поверней Вы в комод другие звезды спрячьте Чтобы вам светило иногда Тихо восходящая над мачтой Тихо океанская звезда На перрон приморского вокзала мы придем, когда настанет срок.
Поезда отсюда лишь на запад, пароходы только на восток. В жизни может многое случиться, но теперь, сквозь все мои года, тихо будет надо мной светиться тихоокеанская звезда.