Первый голос.И мы можем начать уже в прошлый раз. Хорошо.
Второй голос.В прошлый раз мы с вами остановились на том, как в начале 20-х годов вокруг поэзии Ахматовой возникла острая полемика. Одни критики считали, что Ахматова, ее стихи нужны новому читателю, что она вовсе не такая чужая, как может показаться на первый взгляд, писал Калантай. Другие же, такие как Лилевич, говорили, что это зарианская поэзия, которую нужно выбросить и которая теперь никому не нужна. В этих спорах и в этом отрицании поэзии Ахматовой была, несомненно, своя историческая закономерность.
Не стоит представлять дело так, что были какие-то злонамеренные люди, которые по каким-то своим личным причинам хотели уничтожить поэзию Ахматовой. Несомненно, что в тех исторических условиях, если просто так назвать, первые попавшиеся события, которые когда-то потрясали страну, кончалась гражданская война, голод в Поволжье, Геннадийская конференция, нота Керзона, все все избыблено. И, конечно, вот в таких условиях кому-то были странно, кому-то было читать.
Вышла первая предреволюционная книга «Белая стая», которая в 18-18-19 году дошла до читателя. Широкий жёлтый вечерний свет, Нежна апрельская прохлада. Да, опоздал на много лет, Но всё-таки тебе я рад. Сюда ко мне поближе сядь, Смотри весёлыми глазами Вот эту синюю тетрадь С моими детскими стихами. Казалось, ну кому это нужно? Вот Маяковский пишет приказ номер два по армии искусств Который он обращается ко всем бывшим маженистам, акмистам И прочим истикам, запутавшимся в пути неритм Вам, говорю я, гениален я или не гениален Бросивший безделушки и работающий в роста Говорю вам, пока вас прикладами не прогнали Бросьте, прости, что я жила скорбя Что солнцу радовалось мало Прости, прости, что за тебя Я слишком много принимал Бросьте, забудьте, наплюньте И на арии, и на розовые кусты На прочие мерехлюнди из арсеналов, из куст Кому это интересно?
Что вот он, бедненький, как он любил, и каким он был несчастным. Мастера, а не длинноволосые проповедники, нужны сейчас нам. Двойство бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире двоиздель. Слушай, Николай Тихонов, или в 1923-1924 году начинают с Светлов, Уткин. Ночь стоит у взорванного моста, Польница запуталась во мгле, Парень, презирающий удобства, Умирает на сырой земле. Вы, мужчина красивый, скажете, зять, как зять, Так почему ж моей ривы вам бы не взять?
Отцу хвалить не годится, но другим не в упор, Скажу вам, моя девица, девица до сих пор, И куда они торопятся, эти странные часы,
Первый голос.Ах, как сердце в них колотится,
Второй голос.Ах, как косые усы, ша, за вами же не гонятся, Хоть немножечко назад, но стихи вперед, Как гонница, все летят, летят, летят. Вот какая поэзия входит в российскую словесность. Или с Сильвинской ранние стихи Выхожу на арабах, она и кружу, Я по пузу молодой золотой бамбер Мусью, сколько время? Легко подхожу, дрысь промеж нороги И амба Только полез было снятие часы Хетошмара шипит шестая Я, конечно, дело зачук Зависы от речков, да цельная стая Идет эксперимент в самых различных областях Вот и Цехместичковый Говор и Арговоровское И совсем сложные построения Молодого Асеева и пастернака и вот во всем этом писать словами старым классическим размером это просто казалось архе реакционным вызовом современных литератур книга обо мне пишет она полна испуга как бы ему Почему из-за меня не оказаться в литературном обозе?
В то время, — пишет она, — все ждали чудес от Джекал Тауста. Так что вот эта резчайшая, резкая твистка Ахматовой, причем не только за содержание, но и за форму стихов, когда Маяковский выступает на дифисе, он говорит, вот вы и восхищаетесь Ахматовой, Светаевой. А что там восхищаться? Они ж просто не умеют писать, помимо того, что их тему устарели. Вы посмотрите, вот умершим, вы все встречаетесь с сероглазым королем, а в жизни творения не замечаете, что написано на мотиве «Ехал на ярмарку ухарь-купец». И Маяковский демонстрирует это в полицейскому залу.
«Слава тебе, безысходная боль! Умер вчера сероглазый король!» Так что то, что Ахматова в это время отходит от литературной жизни, несмотря на то, что ее ранняя книга чет и переиздается, и не переиздается, несомненно, она оказывается на периферии тогдашнего литературного процесса. Мы не можем сочувствовать женщине, которая не знала, когда ей умереть. Писал обо мне один из критиков журнала «Лев», говорит Ахматова. Это еще самое приличное фраза из его статьи.
Свет выключите. Я вам уже показывал вот эту фотографию Ахматовой и Николая Николаевича Кумина.
Первый голос.Ну, он же как-то остыл.
Второй голос.В начале 20-х годов, когда мы все живут вместе, в фонтанном доме, и ты мне все простишь, и даже то, что я не молодая, и даже то, что среди меня моих, как сглажившим огнем плетворный дым, слилась навеки клевета глухая. Это двадцать пятого года стихотворения. Двадцать седьмого, когда они в Кисловодске оба летят. Десять лет и год твоя подруга не слыхала, как поет гроза. Десять лет и год святого Юра не видали в грешных глазах.
А вот 1922 год, немного вернемся назад. Тарип Яковлевна Райт пишет, что когда-то она очень любила стихи Ахматовой, но в начале 20-х годов у нас наткнула новая поэзия. Маяковский, Пастернак, Верников. И ранняя Ахматова осталась только в ранней молодости, первой влюблённой. И вот в одну из ленинградских зим, кажется, в 25-м году, меня пригласил в Большой Драматический Театр Евгений Иванович Замятин. Шла премьера какой-то шекспировской пьесы в переводе Анны Радовой и театра Паукова.
Первый голос.Мы сидели с третьим митингом.
Второй голос.Замячен был в строгом, притормученном, слишком длинном серпухе и разговаривал в полголоса, чопотном, премьерном голосе. Я отвечала так же чинно и вдруг ахнула на весь третий ряд. В ближайшую ложу медленно вошел портрет. Это была не просто высокая красивая женщина в черном с накинутой на плечи шальгой. Это был именно портрет. Аминковская шелковая челка, альтмановский горбоносый профиль. — Смотрите, там это, это... — Да, это Ахматова, — сказал занятие. Он поклонился, и ему в ответ наклонили голову. А мне показалось гораздо более естественным, если бы он сказал «Да, это Мико Мэн». Настолько неожиданно было появление Ахматова.
Вот Ахматова и занятие. Содержание очень плохое, потому что оно выяснится из большой группы, президиуме какого-то литературного вечера. Это примерно 1922-1923 год. Весь спектакль я смотрел не на сцену, а в ложку, стараясь уложить каждое движение рук, каждый поворот головы. В этой первой встрече Ахматова так и осталась для меня не человеком, а произведением искусства. Она жила замкнута, отчуждён, в стороне от тогдашней литературной жизни.
Изредка кто-то из литературных знакомых говорил «Вчера я был у Анны Андреевны». Это звучало так, как «Вчера я был у Всевышнего». Царское село, фонтан, белье – это были понятия уже не географические, а поэтические. И жить там значило жить в стихах, а не в стенах. Ахматова перестает печататься совершенно с 24-го года, он сейчас вышел в библиографический указатель, и там, когда его откроется, вы увидите поизияющий провал последнего публикации в 24-м и потом только в 40-м году.
Значит, ни одного стихотворения ни в одном газете и журнале в 1925-1926 году не печаталось, и стихи она писала все меньше. В это время она живет в фонтанном доме. Теперь это Ленинградский фонтан, и там теперь институт арктики. но можно зайти во двор и слева пройти и иногда там бывают открытые ворота во двор, а иногда просто через щелку вы можете увидеть большой там сад, то есть в порте тех кленов, которые когда-то были в аспекте Ахматовой.
И вот там она живет, а когда она показывала вот эту фотографию ее в фонтанном доме, она говорила, что вот я там 8 лет провалялась на диване, не писалась. А когда ты там помещал хранилище различных музеев, и еще когда Матва там жила, вот часть была не в запасниках, а просто во дворе какие-то статуи. Вот это такая шутливая, стилизованная фотография. Эта решета там до сих пор цела, огораживающая двор вот от этой арки. Вот 30-х годов уже фотографии Ахмадовича Пунина в дворе фонтанного зона.
С Николаем Николаевичем Пуниным. Я на первом вечере говорил, что это известный институтовед, специалист по западной жилописи. А потом его книги какое-то время не печатались, но теперь снова недавно вышло большой его сборник, и его имя достаточно весомо вот среди искусства. Николай Николаевич Путин стал мужем Ахматовой вот в 23-м, примерно в 24-м году. И вот еще к этому времени относящаяся фотография, сделанная профессором Готландом.
Так вот, Ахматов в это время стихов не пишет, а занимается архитектурой старого Петербурга, и в автобиографических набросках есть у меня такая запись. Если бы раздавали для описания петербургские места, я взяла бы такую трещинку, начиная от конюшенной площади, церковь на конюшенной площади, откуда был вынос кончины, этот подлый, полускрытый у вас тело поэта из столицы. Потом Екатерининский канал, убийство Александра Второго, дом братьев Адамини. Это всё там же, рядом.
Этот дом смотрит на канал Грибоедова, Екатерининский канал. Там в подвале потом было кафе «Привал комедиантов». Все Марсово поле, вот если это касается Марсового поля, то в одну сторону вы увидите мраморный дворец, где перед этим жила Ахматова, а в противоположной стороне Михайловский замок, про который Ахматова пишет. Павел смотрит из окна комнаты, где его убили напавовцы, которые выходят из казармы, а вот слева казармы напавовские, напавовцы, в которые все курносые и загримерованные.
И Ахматова упоминает дом Мурузи, этот дом рядом с филармонией. Там жила Лиза Кузьмина-Караваева, пишет Ахматова, и происходили первые собрания цеха поэта. И, конечно, есть лица, с которыми Ахматов читает много связей. Это все она пишет, сама выбирала, сама учила. Видите, это не столько архитектура, сколько история города и история литературы. Ну а с пушкинскими работами Ахматовой вы уже знакомы по отдельным журнальным экспликациям и вот по сборнику, где теперь они все вместе сведены. Нет возможности, конечно, хоть как-то их характеризовать и пересказывать, я только скажу, что Аня Андреевне удалось сделать целый ряд основополагающих открытий пушкинских дел.
В частности, очень интересно предлагаемая ей трактовка «Каменного гостя». Очень верно, интересно и глубоко она объясняет, почему Пушкин интересовался Невским с морем, и какие прозаические отрывки и стихотворные ему посвящены, и почему так горячо он обвинял Николая за то, что тот не выдал тела казненных декабристов их семьи, а приказал закопать где-то на пустыре. Ахматова идет к постижению тайн Пушкина не так, как шли до нее, во всеоружии исторических фактов, с изучением биографии, а она сейчас идет интеллективно, следуя логике поэтической и человеческой Пушкина.
И вот как страстно и трепетно она пишет, допустим, о каменном госте, я просто два абзаца вам приведу. Она доказывает, что это никакая не историческая пьеса, что пушкинский Тонжуан и не делает, и не говорит ничего такого, чтобы не сделал, не сказал современник Пушкина, кроме необходимого для сохранения испанского местного колорита, вынес его под Япончоев и так далее. И гости Лауры, очевидно, мадридская золотая молодежь, друзья Дон Жуана, больше похожи на членов зеленой лампы, ужинающих у какой-нибудь тогдашней знаменитости, вроде Колосовой, и беседующих об искусстве, чем на знатных испанцев какого-то ни было века.
Жуан резвится с лаурой, как любой петербургский повес из актрисы, меланхолично вспоминает погрубленную им Инезу и соблазняет Донну Анну по всем правилам светской стратегии. Однако затем случается нечто истинное и до конца неосмысленное. Последнее восклицание Дон Жуана, когда при упорстве не могло быть речи. Я гибну, кончено, о Донна Анна убеждает нас, что он действительно переродился во время свидания с Донной Анной. И вся трагедия в том и заключается, что в этот миг он любил и был счастлив, а вместо спасения на шаг, от которого он находился, пришла гибель. Заметим еще одну подробность. Брось ее, говорит Станкин. Значит, Дон Жуан кинулся к Доне Анне. Значит, он только ее и видит в этот страшный мир.
Вот как-то тонко, проникновенно, наблюдательно, на основании иногда одной фразы, одного слова Ахматова раскрывает нам те значения кучинских вещей, о которых мы не знали. Очень пристрастно она пишет о Наталье Николаевне Гончарове. Большая с несправедливостью, очень резко, не может ей простить многого. Но такое отношение она позволяла только себе. Когда при ней начал знать кто-то критиковать Наталью Николаевну, она, как пишет Лидия Корнеевна Чуковская, обычно обергивала такого собеседника.
Однажды довольно резко ответила кому-то, позволившему себе сказать, что Наталья Николаевна достаточно почтительная. Надоело, наконец, сказала Анна Андреевна. Он ее любил и этого достал. Виктор Евгеньевич Максимов, известный профессор ленинградский, специалист в поэзии начала века. У него есть несколько публикаций об Ахматове, он хорошо был с ней знаком. И вот как-то, когда с ним зашел разговор о Пушкине, и Анна Андреевна что-то особенно пристрастно там возрождала, Максимов спросил, Анна Андреевна, вы его любили?
Этот разговор, может быть, и есть ключ к одной тайне, которая до сих пор не раздавлена Ахматоведами. Ну, вообще, очень трудно, конечно, определять адресаток ее велики. И в прошлый раз я говорил, что это, в смысле, очень опасно. Подчас в художественном произведении у Ахматовой, в частности, в одном и том же образе, конечно, наслоение происходит многих жизненных впечатлений. но все-таки конечно любому читателю заманчиво попытаться отгадать а кто же стоит затем или другим стихотворным образом за той другой строчке вот есть у ахматова такое стихотворение где она пишет что своим возлюбленным она всегда приносила счастье если у нее прямо противоположное стихотворение ну вот если говорить об этом то я вам прошу приводить а если говорить об этом там дальше такие строчки один и сейчас живой свою подругу влюбленный и бронзовым стал другой на площади оснеженной ну на первого кандидатуры намечались блок и там еще полотна но это не блок но можно а вот тоже второй бронзовым стал второй на площади оснеженной тоже современник охматываю достоился по всей вероятности это пушкин а бронзовый пушкин обычно с москвой
но в ленинграде издавна была бронзовая фигура пушкина только она малоизвестная должна очень удачная так называемый банный пушкин так ахматова его называл он стоял там недалеко от невского немножко стороне там были два очень и когда отмечался юбилей столетний со дня смерти пушкина то было решено эту убрать но пишет ахматова в статье пушкин и и дети. Она была в том же литературной газете напечатана. Но, пишет Ахматова, рядом с этой фигурой испокон веков была песочница, и всегда было массово ребятишек там возилось. И когда приехали грузовики, там самосвала, опутали фигуру эту тросами, стали стягивать, то детишки бросились и подняли ужасный виск.
Первый голос.Они просто, так сказать, не давали рабочим срыть,
Второй голос.значит, убрать фундамента память растерянный прораб позвонил в горсовет сказал что вот дети не дают Ну, черт с ними, остатки. Давно, пишет Анна Андреевна, в 1937 году дети пошли в ад. Эти занятия историей и литературой затягиваются на много лет, а стихи будут писаться только в 1936 году. Вот в январе Анна Андреевна сама отмечает, что вдруг неожиданно стала писать стихи. Первое стихотворение будет посвящено Борису Пастернаку.
А он ей посвящает стихи уже давно, они давно знают друг друга. В начале 20-х годов Ахмат Лазарев Пастернаку свой портрет. А он в двадцать восьмом году пишет, мне кажется, я подберу слова, похожие на ваши первозданцы, ошибусь, мне этот рынк права, я все равно с ошибки не расстанусь. Я слышу мокро в крови говорок, В торцовах крит заглотшие клоны, Их шорох настигает с первых строк, И слышится при каждом новом слове. Таким я вижу облик ваших взглядов, Он мне вручен не тем столбом из соли, Которым вы пять лет тому назад из пуха глядки кричали.
Это в начале 20-х годов, у Ахматовой было несколько стихов и стихотворений на библейские темы. И вот там о жене Лота. А тут как Лот с женой спасается из обреченного города. И праведник шел за посланником пол, Огромный и светлый почетный горец, Но громко жене говорила тревогу, Не поздно ты можешь назад посмотреть На красные башни родного Содома, На площадь, где пел, на дом, где жила, На окна пустые высокого дома, Где милому мужу детей родила.
И вот жена Лота оборачивается И превращается в соляной столб. Кто женщину эту оплакивать будет? Не меньше или мнится она из утра, Лишь сердце мое никогда не забудет Отдавшую жизнь за единственный год. Ну а Пастернаку от Марта ответит вот много позже, в 36-м году. Он сам себя сравнивший с конским взглядом, с конским глазом, косится, смотрит, видит, узнает. И вот уже расплавленным алмазом сияют лужи, изнывает лед. В лиловой мгле покорятся задворки, платформа, бревна, листья, облака, Свет паровоза, хруст арбузной порки, В душистой лайке робкая рука.
За то, что дым сравнил с лаопооном, Кладбищенский воспел чертополох. За то, что мир наполнил новым звоном, В пространстве новом отраженных стров. Он награжден каким-то вечным детством, той зоркостью и щедростью светил, и вся земля была его наследством, и он ее со всеми. Ахматова была очень привязана к своим друзьям, и дружба доказывала не только стихами, но и делом. Много раз она приходила на помощь Мандельштаму. Вот эта фотография сделана в Москве в 33-м году.
Это Андрея Атматова. Слева после Мандельштама. Справа Мария Сергеевна Петровна. Замечательнейшая поэтесса. Анна Андреевна считала, что ее стихотворение «Назначенные свидания на этом свете» принадлежит к шедеврам мировой лирики. У Петровых только один сборник стихов, но он есть, существует, вы можете с ним познакомиться. А Мандельштам подразумевает опыт Петровых два стихотворения, в одном из них он называет ее «Мастерица виноватых узлов».
Так вот, это 1933 год, а потом, как вы знаете, для Мануэльштама на старые трудные времена, или, как можно предисловить в предисловии недавно выслушанного Мануэльштама, «Дышит в Санкт-Питере». Трудно сложились для поэта житейские обстоятельства. После кратковременного пребывания в Чердыне на Кане он поселился в Воронеже и живет там в 1935-1936 годах. И вот Атмакова была в Москве, и тогда, когда Мандельскан вынужден был выехать в Чернышево, и тогда, когда он потом вернулся оттуда и поселился в Воронеже, она тоже навестила опального поэта.
И написал об этом стихисте творение, как называется, «Воронеж». Оно было напечатано впервые еще в 1940 году и кончается так. А в комнате опаренного поэта дежурит страх и муза в свой черед. И ночь идет, которая не едет в рассвет. В последнем, конечно, последнем. В архиве Ахматовой есть стихотворение, на полях которого написано «Мангельштамп и Пастернак считали лучшим». Это вот стихотворение. Приборьем пахнет дивенет, пыль солнечным лучом, Пиалкаю девичий рот, а золото ничем.
Водою пахнет резидент и яблоком любовь. Но мы узнали навсегда, что кровью пахнет только кровь. И напрасно наместник Рима мыл руки пред всем народом под зловещие крики червей. И шотландская королева Напрасно с узких ладоней Стирала красные брызги В душном мраке царского. В 1932 году, читаемом в предисловии к Игнатову Кумбриджану, оборвался творческий путь поэта. Умер он в начале 1928 года. Анна Андреевна и потом, в связи с тем, что старался увековечить память в своих стихах, и то в одном месте возникнет строка Монте-Читамо как эпиграф, то в другом месте возникнет его образ.
Там, где наши проносятся тень, над Невой, над Невой, над Невой, там, где плещет Нева оступень, это пропуск бессмертия твой. И интервью 1964 года, данное ею одному из членов коллегии журнала «Вопросы литературы», а в 1964 году Ахматова станет уже, кстати, столь признан, что к ней будут приезжать братьями интервью, ведущие московские издания, Она назовет Мандельштама в числе и своих друзей, и своих учителей, и в числе тех поэтов, издавать которых совершенно необходимо для последующих молодых поколений русских поэтов.
Ахматова верный друг и многим другим писателям. Я вам рассказывал уже, как, когда умер Булгаков, это, в общем, событие было почти незамеченным, что у графа родной пьесы, как именно, мама просветила его память о стихотворении. Я не помню, в прошлый раз я его приводил или нет, но просто напомню. Вот это я тебе взамен могильных роз, взамен кадильного курения. Ты так сурово жил и до конца донес великолепное презрение. Ты пил вино, ты так никто шутил, и в душной келье задыхался, И гостью страшным ты сам к себе впустил, И с ней наедине остался, и нет тебя, И все вокруг молчит о скорбной и высокой жизни.
Лишь голос мой, как в лето прозвучит, И на твоей безмолвной тризме. О, кто поверит смело, что полоумный мне, Мне, мне, плакалищице дней небывших, Мне, леющей на медленном огне, Все потерявшей, всех забывшей, Придется поминать того, кто полный сил И светлых запасов и воли, Как будто бы вчера со мною говорил, Скрывая дрожь предсмертной боли. Они дружили, хотя Булгаков не любил стихов, И Ахматова своих стихов почти никогда не читала. И с его романом она полностью познакомилась только в 1942 году, когда в Ташкенте жила в том же доме, где Елена Сергеевна Булгакова. И вот мне получила полную рукопись, и она читала всю эту ночь напролет и говорила Фаине Раневской, он же гений, он совершенно гений.
И, несомненно, что следы не то что влияния, но все-таки какого-то взаимоотношения поэма без героя и мастера, и Макариты, несомненно, можно предположить. Могла ли Ахматова думать, что будет время, когда ее пригласят в президиум Большого вечера, посвященного памяти Михаила Булгакова, Ильяна Сергеевна и Ильяна Павлова, и будут с трибуны раздаваться голоса ведущих наших современных образцов, которые будут говорить о большом мастере русской литературы Михаиле Булганове.
В фонтанном доме, где живут Ахматова и Пунин, там живет и дочь Пунина первого брака Ирина, там временами приезжает и живет сын Анны Андреевны, Лев, в то время уже начинающийся студент первого курса. и то ли их уплотнили то ли и раньше жила эта женщина, но просто когда все собрались стало так тесно, я это еще не понял но там еще в одной из комнат жила она работала в какой-то артели, Смирнова некая у нее было два мальчика иногда она их поколачивала а когда уходила на работу то знаешь, просто как оставляла без призора и с ними нянчилась Ахматова и это Смирнова на дворе похвалилась, нянька у меня, вот, и бесплатная. Так вот, охота очень привязалась к этим мальчикам, есть фотографии с одним из другим, и она была замечательный педагог, Петровский педагог, вот, в архиве Ахматовой, среди сложных записей, вдруг я встретил такое лицо.
10 января 40-го года я, Валентин Смирнов, обещаю Анне Андреевне Ахматовой больше никогда не кривляться, за что она, Ахматова, будет со мной дружить. И отписи высоких договаривающих сторон. Валентин Смирнов. В том же году относятся и трагичные стихи Ахматовой о том, как уходит из жизни большая любовь. Этот цикл разрыт. Первая стихотворение написано было еще в 1934 году, вернее, оно стало последним в этом цикле. А вот первые два — в 1949-м.
Ни недели, ни месяцев, годы расставались, И вот, наконец, холодок настоящий слабо, И седой под висками зима. Больше нет ни измен, ни предательств, И до света не слушаешь ты, Как струится поток доказательств, Несравненный моей правоты. И как всегда бывает в дни разрыва, К нам постучался призрак первых дней, И ворвалась серебряная ива Седым великолепием ветвей. Нам, иступлённым горьким надмерным, Не смеющим глаза поднять из земли, Запела птица голосом блаженной О том, как мы друг друга берегли.
И снова к этой же теме разрыва и ухода из фонтанного дома Ахматова вернется уже в 50-х годах в одно из ленинградских ленивых. Так вот он, тот осенний пейзаж, Которого я так всю жизнь боялась, И небо, как расплавленное бездно, И звуки города, как с того света, Услышанные, чуждые навеки. А в ту минуту за плечом моим Мой бывший дом еще следил за мною, Прищуренным неблагосклонным оком, Тем навсегда мне памятным окном. Пятнадцать лет, пятнадцатью веками Гранитными как будто притворились, но и сама была я как гранит. Теперь моли, терзайся, называй морской царевн, все равно не надо.
И голос мой, и это верно было всего страшнее, сказал из темноты. Пятнадцать лет назад Какой ты песней встречал этот день Ты небеса и хора звезд И хора вод молила Приветствует торжественную встречу С тем, от кого сегодня ты ушла Устала вода, замутнен канат И крапива запахла, как рожа, но только сильней. Было душно от зорь нестерпимым в височке хаос, Их запомнили все до конца наших дней. Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежи, И весенняя осень так жадно ласкалась к нему, Что, казалось, сейчас забелеет прозрачный подснежник.
Вот когда подошел ты спокойно к крыльцу моему Девятнадцать лет назад, какой ты песню встречал в этом дне. Так вот твоя серебряная сладкость. Завидостей, красунцев. В сороковой год, годом, когда Ахматова пишет ученицы всех предвоенных годов, это, пожалуй, из самых продуктивных годов, и в сороковом году она широко печатается снова и в газетах, и в журналах, и несколько неожиданно и для Ахматовой, и, вероятно, для читателей.
Вот Уздат издает ее книгу из шести книг Очень полное собрание Очень большим по тому времени тиражом Ну вот у меня святое стихотворение Конца 30-х годов, это подайбаши Тот город, мой любимый с детства В его декабрьской тишине Моим промотанным наследством Сегодня показался мне Все, что само давалось в руки Что было так легко отдать Душевный жар, моления, звуки И первые песни благодати Все унеслось прозрачным дымом И стлело в глубине зеркал И вот уж по невозвратимым Скрипач без носа и заиграл Но с любопытством и астралки Плененной каждой новизной Глядела я, как мчатся самки И слушал язык родной И дикой свежестью и силой Мне счастье веяло в лицо, Как будто друг от Веры милый Сходил со мной в лицо.
Первый голос.И было еще в этой книге несколько стихотворений,
Второй голос.несколько необычных, по своему особенно трагичному тротуару. Но для более поверхностного читателя эти стихи воспринимались как стихами о каких-то любовных переживаниях, ведь Ахматов в сознании читателей прежде всего связан с этой тематикой. Но для более внимательных читателей и для тех людей, которые знали, что в это время был арестован ее сын по несправедливому обвинению, было ясно, что за этими стихами стоят еще более трагические вещи.
Ахматова носит передачи пока еще, вот он в Ленинградской тюрьме, пишет всякие письма в прокуратуру. Вот однажды в тюремной очереди ее опознал кто-то, и женщина сказала шепотом, в этой очереди все говорили шепотом, а это вы можете описать? И я ответила, могу. И вот в этом сборнике из шести книг было напечатано одно из центральных стихотворений цикла «Редкие приговоры». Оно потом перепечаталось во всех изданиях, вот даже во что в детгизовскую книжку.
И упало каменное слово на мою еще живую грусть. Ничего, ведь я была готова, справлюсь с этим как-нибудь. У меня сегодня много дел, надо память до конца убить. Надо, чтоб душа окаменела, Надо снова научиться жить, А не то горячий шелест лета, Словно праздник за моим окном. Я давно предчувствовал этот Светлый день и опустевший дом. Кто знает, как пусто небо на месте упавшей башни, Кто знает, как пусто в доме, когда не вернулся сын.
Вот в этом сборнике еще есть одно из стихотворений из цикла «Распятие», которое тоже входит в этот цикл реплики. Там тоже как бы перемежаются сцены более отдаленного прошлого современности. Магдалина билась и рыдала Ученик любимый каменел А туда, где молча мать стояла Так никто взглянулся Эта тема входит в поэзию Ахматовой, конечно, не только потому, что вот как-то лично ее семьи коснулась этой пещеры. Нет, вы знаете, вероятность литературы, В то время были случаи нарушения социалистической законности. Об этом говорилось в недавних официальных документах, когда обсуждалась последняя конференция. Она была дружна с этим писателем незадолго.
Это шел 1936 год, когда были построены первые дачи в Переделке. Помните, у Булгакова есть Перелыгино? Вот то самое Перелыгино, наконец открылось, там первые 20 дач были построены. И вот не успели в них въехать люди, еще пахло свежей стружкой, еще целые горы, эти стручки лежали, подвели деревянные, очень красивые двухэтажные дачи, и огромные участки сосна, сосны, если выстает потом пастерна, ручей, который тоже, если будет пастерна, то звучит, и на прогалинах между сосен ландыши, масса ландышей, прекрасный пруд, озеро, проточный пруд, плотина, усаженная столетними ивами, и вот она, Приезжала тогда туда, к Пельнику.
Но вот вдоль ручья идут дачи. Так, перед полем шесть дач, а четыре вдоль ручья. И вот все вдоль ручья опустили. Арестован Зазубрин, известный сибирский писатель, о котором высоко отзывался Владимир Ильич Леонидович Пельняк, Бруно Есенский, Правдухин, савтор пьесы Веринея вместе с Ефимовым. Ахматова не знает, что с Пятником. Судьба этих людей еще неизвестна. В 1938 году она пишет, это стихотворение тоже есть в этом спорте.
Все это отгадаешь ты один. Когда полночный мрак кругом, Все это отгадаешь ты один. Когда полночный мрак вокруг хлопочет, То солнечный, то плавышевый клин Врывается во тьму дикарской ночи. И по тропинке я к тебе иду, И ты смеешься беззаботным смехом, Но хвойный лес и камыши в пруду Отверствуют каким-то странным эхом. О, если этим мертвого бужу, Прости меня, я не могу иначе, Я тебе, как о своем тужу, И каждому завидую, кто плачет, Кто может плакать в этот страшный час, О тех, кто там лежит на дне оврага.
Но выкипела, не дойдя до глаз, Глаза мои не освежила лад. К тому же времени относится еще Такие стихи, как Магдалина и Клеопатра. Уже целовала Антония мертвый губ, Уже на коленях пред августом слезы лила. И прегресс луна грохочет по бедной ветру Над римским орлом и вечерней стельцем гладь. И входит последний, гляненный ее красотой, Высокий статный и шепчет святейный он. Тебя, как храбрый, в триумфе пошлёт пред собою, Но шелебяжий всё так же спокоен наклон.
А завтра детей закуют, о, как мало осталось, Ей дело на свете ещё с мужиком пошутить, И чёрную змейку, как будто прощальную жалобу, На смуглую грудь равнодушной рукой. Которая напоминает Маргариту Иосифовну Алигер В недавних своих воспоминаниях, Кричат на фонарь Москва. Нет, это не я, это кто-то другой страдает. Я бы так и могла. Маргарита Иосифовна решила дать мне самую сильнейшую из стихов Ахматова. С полным правом Ахматова могла сказать о себе Нет, и не под чуждым небосводом, И не под защитой чуждых крыл, Я была тогда с моим народом Там, где мой народ несчастье, а впереди и ее народ ждут еще трагические испытания, приближается вторая мировая война.
Время Великой Отечественной войны, а ее стиха в военном времени, написано уже довольно много. Но в этих статьях и некоторых воспоминаниях меня всегда удивляет некоторая такая умилительная нотка, Когда рассказывает о том, как Ахматова сшила мешки для песка, которыми укрепляли бомбоубежище в саду Переметевского дворца, о том, как она дежурила у ворот с противогазной сумкой через плечо, о том, как она писала листовки. Ну а что же тут, чему же тут удивляться и чему же тут умиляться? Что же иное могла делать или писать Ахмад?
Мы знаем, что ныне лежит на весах, и что совершается ныне. Час мужества пролил на наших часах, и мужество нас не покинет. И охватно, оказывается, принадлежали вот эти лозунги, которые как листовки в Ленинграде расклеивались. Я это недавно только узнал, хотя этот текст мне раньше и помнился. Вражья стая Растает, как дым Правда за нами Победит Вот и такие строки Нужно было писать И такие строки Чеканные, почти народные Поэтому вполне естественно, что Не был известен акт Писал Ахматов Важно с девочками Простить На ходу целовали мать Во все новое Нарядились, как солдатики Шли играть Ни плохих, ни хороших, ни средних Все они по своим местам Где ни первых нет, ни последних Все они обочины там Щели в саду вырваны Не горят огни Питерские сирды Деточки мои Перед землей не дышатся Боль сверлит весок, сквозь бомбежку слышится детский голосок.
Сзади нацкие были ворота, впереди была только смерть. Так советская шла пехота, прямо желтые жерла берд. Вот о вас и напишут книжки, жизнь свою за други своя, незатейливые парнишки, Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки, внуки, братики, сыновья. Сын Андрея Ахматовой после того, как кончился срок его заключения, пошел на фронт и пишет матери, моя дорога в Ленинград лежит. Когда уже замкнулось кольцо блокады, Ахматову самолетом вывезли из этого города, она живет в Ташкенте.
Через Ташкент идет эшелон с эвакуированными, в котором находится больной Николай Николаевич Пунин. Подъезжает в Ташкент и пишет, что я не надеялся вас видеть. Я обрадовался до слез, когда вы пришли, и еще больше, когда узнал, что на другой день вы тоже были на вокзале. А в апреле 42-го года Ахматова получит от Пунина уже из Самарканда, из больницы, такое письмо. Когда я умирал, то я знал, что я непременно умру. Это было еще в Ленинграде, на Петровском острове, у Голубева, куда на время переселился, потому что там, как мне казалось, была единственная в Ленинграде теплая комната.
Я думал о вас много. Думал потому, что в том напряжении души, которое я тогда испытывал, было нечто похожее на чувства, жившие во мне в двадцатых годах, когда я был с вами. Мне кажется, что я в первый раз так всеобъемлюще и широко понял вас, именно потому, что это было совершенно бескорыстно, так как увидеть вас когда-нибудь я не рассчитывал. И мне показалось тогда, что нет другого человека, жизнь которого была бы так целью и потому совершенна, как ваша.
От первых детских стихов, перчатка с левой руки, до пророческого бормотания и гула поэра. Я тогда думал, что эта жизнь цельна не воле, и это мне казалось особенно ценным, а той органичностью, то есть неизбежностью, которая от вас как будто совсем независима. При первой же возрождении Ахматова возвращается в Москву и потом в Ленинград. Еще на всем печать лежала Великих бед, недавних гроз, И я свой город увидал Сквозь раду последних слез.
Ее дом поврежден снарядом, ее квартира. Она пока живет у знакомых Рыбаковых. такая семья, очень близких людей, выезжает на недалекие еще от Ленинграда передовые, где читает стихи бойцам, участвует в митинге, который был после освобождения царского села города Пушкин. О, горе мне, они тебя сожгли, О, встреча, что разлуки тяжелее. Здесь был фонтан, высокие аллеи, Громада парка древнего вдали. Заря была самой себя аллеей, В апреле запах премии земли И первые поцелуи.
Этой ивы листы в девятнадцатом веке бувяны, Чтобы в строчке стиха серебриться свежее сто крат. Одичалые розы пурпурным шиповником стали, А лицейские гимны все так же заздравно звучат. Полстолетия прошло, щедро взыскано дивной судьбой, И я в беспамятстве дней забывал о теченье годов, И туда не вернусь, но возьму и за лето с собой Очертанья живых моих царскосельских садов. В 45-46 году Ахматова печатается довольно широко, Целыми цифрами и в журналах, и в газетах Вот несколько из этих стихотворений Из цикла Чингля, пять стихов корей Я не любила с давним дней, чтобы меня жалеть А с каплей жалости твоей иду, как солнце в пель Вот отчего вокруг заря иду я, чудеса творя Вот отчего, знаешь сам, что не стану славить Нашей встречи горчайшей идеи.
Что тебе на память осталось, тень мою, на что тебе тень? Посвящение сожженной граммы, от которой и пепла нет, Или вышедший вдруг из рамы новогодний страшный портрет, Или слышим мы еле-еле звон березы, угольков, Или то, что мне не успели рассказать по-чужому. Эти стихи печатаются довольно широко и довольно часто Ахматова выступала. Вот в 45-46 году была необыкновенная тяга к лирической поэзии. Ну вот люди постарше должны вспомнить, как были очень знаменитые и известные не только стихи Симонова о любви, но и стихи Щипачева. Та слабость, известность Щипачева, которая тогда была, сейчас даже трудно вам представима.
Очень был популярен лирик, молодой тогда лирик, Шефнер. Именно тогда был первый взлет его популярности. Потом его забыли уже в 50-е, 60-е годы. Опять он стал очень, кстати, популярен. Это, к этому были какие-то объективные, конечно, причины. Вот в конце войны появились песни, которые сейчас, наверное, смешно слушать, синий платочек. Тогда для людей это значило очень многое. Именно тогда в списках широко стали распространяться стихи Есенина.
Оказалось, что во время войны лирика особенно была нужна людям. Вы, наверное, читали про Ленинградское радио, о том, как тогда в замерзшем, глухом городе, вымирающем, как тогда слушали поэзию. А я как-то листал дневник одной женщины, которая была в окружении, это было такое страшное место, Мясной Бор, где погибла почти вся вторая ударная армия, недалеко от Ленинграда. И вот дни, которые вёл Сергей, очень трудные дни, и там выписаны строки Цветаря. Вот то, что было людям нужно в тяжелейших, не человеческих условиях.
И вот эта популярность лирики в 1945-1946 году, она естественная, поэтому естественно, что Ахматова всё больше и больше печатается и всё большим успехом пользуется её выступлением. А когда она приехала в Москву, эти вечера просто превратились в триумф Ахматовой. Хотя это была группа целых европейских писателей, но они выступали на самых больших концертных площадках, в политехническом, в колонном зале. И вот когда в колонном зале ведущий объявил, что выступает Анна Макова, зал не только аплодировал, но и облегчал депрессивовацию, и зал встал. Зачем они это сделали?
вот тут приезд часто Ахматова встречается с Пастернаком, сделана была тогда эта, а позже, когда Анна Андреевна показывала эту, то обычно она говорила, это я зарабатываю восстановление. Но постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», что постарше из вас проходил в школе или в институте, так что, наверное, все вы в общих чертах знакомы с ним, иногда встречается мнение, что это постановление отменено. Нет, его путают иногда с постановлением о Шостаковиче и Мурадере. Вот то постановление действительно было потом отменено, а постановление о журналах «Звезда и Ленинград», где так резко критиковались стихи Ахматовой, рассказы Зощенко, пародии Хазина и еще несколько произведений других писателей, это постановление не отменено.
И в том ее части, где там говорится о том, что литература должна воспитывать народ и должна быть жизнеутверждающей, и что нужно бороться с искусством для искусства, эти все постановления, эти все положения совершенно справедливы. Но по отношению к Ахматовой ни в одной из книг об Ахматовой обосновления этого просто сейчас не упоминают. Я специально просмотрел все три книги, вышедшие в последние годы. В прошлый раз я вам, кажется, говорил, что в 1977 году вышла книга Академика Жермунского. Перед этим Ахматовой посвящено специальное исследование Добина и книга Павловского.
Так вот, в этих книгах об основлении ни слова не говорится, и я не собираюсь нарушать этой традиции, которая уже складывается в Ахмакубедении. Не скажу просто вам о тех обстоятельствах, которые вот вокруг лично Ахмаковой в то время сложились. Конечно, это были для нее очень тяжелые годы. Друзья ее в Ленинград привезли ее в Москву. Когда шли с вокзала к Ангелам, Нина Антонна Альшевская рассказывала мне, она была на юге, когда прочла в газетах об этом, бросила там, оставила своих детей, рванулась в Ленинград.
застала Анну Андреевну, конечно, в очень плохом, тяжелом состоянии. И вот она ее привезла в Москву. Когда они шли с вокзала, подходили к Ордынке, они увидели на встрече им идущего бывшего большого поклонника и друга Ахматова, известного переводчика. Увидев их, он перешел в другую сторону. В таких случаях было, конечно, нелегко. Но были и поздние друзья у Ахматовой, которые старались как-то ее, ну если не успокоиться, как-то отвлечь, разбежь даже.
Еще в один из следующих приездов Каржева, Ахматова жила в Москве, то у Артова, то у Петровых, то у Алигер, то у Игиной, Натальи Игиной, тоже недавно воспоминания о своей напечатала. И вот в одном из сборников «Дни поэзии», кажется, в 62-м или 63-м году, в «Дне поэзии» напечатано вспоминание реформации Надежды Васильевны о том, как Ахматову в то время привезли в музей Маяковского. Она в то время старалась не бывать на людях, просила, чтобы это был такой нерабочий день. И вот выходной день музея, Надежда Васильевна, вы заметили, приехала и привезла ее.
Анна Андреевна с большим любопытством посмотрела и комнаты. Маяковского очень скромные, такие простые. Это было еще в том настоящем музее за Таганской площадью, в Генриховом переулке. Смотрела портреты редкие Маяковского. Таким Маяковским она почти не встречалась. Она рассказала, что в 1927 году однажды они на Кузнецком мосту встретились. Маяковский почтительно с ней раскладывался, но контактов у них не было. Она помнила молодого Маяковского.
Я тебя в твоей дне знала, Славе, Помню только бурный твой рассвет. В арт-деле фондов смотрела она различные документы, Обратила внимание на статьи последних месяцев жизни, О настроениях мелкого глаз неливизны В художественной литературе. «Разгромная статья» Георгия Жива. Зашел разговор о предсмертной записке Маяковского.
Первый голос.Извините.
Второй голос.Всем, кто умирает, не винить никого. И, пожалуйста, не скрепчите покойника этого ужасного людьми. Вспомнили стихи Пастернака на смерть Маяковского. Ты спал, послав постель на сплетне, Спал и оттрепетал был тих, Красивый двадцатидвухлетний, Так предсказал твой дотростник. Ты спал, прижав к подушке щеку, Спал со всех ног, со всех лады, Врываясь вновь и вновь с разлету В разряд ряданий молодых Ты в них врывался тем заметней Что их одним прыжком достиг Твой выстрел был подобен Эркне Пред горе трусов и трусих Да, сказала она Андреевна Мужчина этого вынести не может Потом ее проводили в библиотеку Там же было огромное прекрасное собрание поэзии начала века Были многие редкие сборники Все первые книги Ахматовой Библиотека попросила писателя Андрея Макунти с книг Ахматова сказала сказала, я неграмотная и теперь ничего не пишу.
Мужик, надо как-то на что-то. Тем более, что судьбе было, казалось, всего недостаточно, и сына Ахматовой арестовали опять. Надо было ему слать посылки, надо было зарабатывать деньги, И Ахматова переводит катарских поэтов, молдавских поэтов, любых поэтов, которые ей удается получить. Когда один из ее собеседников напомнил Иоанна Андреевну, ведь вы же говорили, что вы никогда никого не будете переводить. Да, сказала Ахматова, это нельзя делать в творческом гриве.
Тогда для поэта это смертельно, это все равно, что есть собственный мозг, а теперь мне уже все равно. Иногда она переводит поэтесс своих подражателей, скажем, национальной республики, и очень трудно, кстати, удержаться, чтобы перевести на том уровне, на котором написано в этих стихотворениях. Переводят много из литовской поэзии Там ей нравятся стихи Сламейна Рис Переводят из армянской поэзии А там, где штуки на свободных горах Огонь разожгли и друг друга забухли Яуки, яплени, бакируты идут А там пастухи на свободных горах С китайцем мне мирный неведом приют Во власть я чьей-то, я в чьих-то руках А там пастухи на свободных горах Огонь разожгли и друг друга зовут Переводит из Исаакян, из Чарльза и пишет даже стихотворение, увлеченное вот этой народной армянской поэзией.
Пишет Ахматова в это время стихотворение «Подражание армянскому». Оно было напечатано в недавнее время в одном из журналов, журнал «Радиоэксперимент». Я приснюсь тебе, черный овцой, На нетвердых сухих ногах. Подойду за блею, за вою, Сладко ли ужинал, падишах? Ты вселенную держишь, как бусу, Светлой волей Аллаха храни. Не пришелся ли, сынок мой, во вкус? И тебе, и деткам твоим. Вот и с корейской поэзией Так жизнь твоя становится все проще.
И вот при мне остались, наконец, Лос виноградных, может быть, десяток, И списки всех любимых мной стихов. И никогда меня не покидают, А значит, любовь, ветер и луна. В начале 50-го года, пишет Олегер, неожиданной радостью была публикация стихов Ахматовой в тонком московском журнале. Стихи были всеми замечены, но в них ощущалось усталое напряжение и некоторая задовость. Близким людям было ясно, что стоим за напряжением и усталостью этих вроде бы безоблачных стихов.
Инна Антоновна Альшевская рассказывала, как ей в конце 1949 года позвонил главный редактор одного из журналов и сказал, что он согласовал вопрос с Фадеевым, секретарем Союза писателей, что будут напечатаны оригинальные стихи Ахматовой в его журнале. Пусть Анна Антоновна тут же едет в Ленинград и привезет стихи, которых от нее ждет редакция от Ахматовой. И вот Анна Андреевна написала такие стихи, и они в начале 50-го года были опубликованы.
Одно стиховое имя называется «21 декабря 1949 года». Пусть миру этот день запомнится навеки, пусть будет вечность и завещан этот час. Легенда говорит о мудром человеке, что каждого из нас от смерти спас. Еще стихарик. И он орлиными очами увидел с высоты Кремля, Как пышно залито лучами преображенная земля. Его трудов, его деяний, пред ними смертные плоды, Громады величавых зданий, мосты, заводы и сады И благодарного народа он слышит голос Мы пришли сказать, где сталь, там свобода Мир и величие земли Ну действительно, о легендах права в этих стихах несомненно Существуется некоторая загадка Я считаю, что это все Я не понимаю, почему вы смеетесь.
Я считаю, что эта стихия один из величайших подвигов, которые совершила Ахматова для своего сына. Она получила большой гонорар, и она могла послать ему очередную партию посылок. Она получила право снова печататься, хоть как-то утвердить свое имя. В 50-м году решением секретариата Союза писателей Ахматова была восстановлена в членах Союза советских писателей. Конечно, это все не так уж и смешно, как может показаться на первый взгляд.
В 50-х годах собирается первая ее книжка стихов. Она вышла уже, по-моему, в конце 50-х годов. Такая бордовая книжка, очень тоненькая. В предисловии я написал Сурков, Алексея Александровича Суркова, который многое сделал для того, чтобы вышла в свет эта книга. И еще через несколько лет выдастся советский писатель. Выходит книга Ахматова уже более объемная. Ее помогал ей составлять и держать корректуру Марии Терешкиной. Это в серии «Советская поэзия».
Какая там одна часть обложки одного цвета, другая другого, а посредине полоса. Ахматовская была очень красивой, ядовитой полосой, она была очень облегчена, но работники издательства настолько высоко ее ставили, так глубоко ее уважали, что допечатали еще 200 экземпляров, а здесь 100 экземпляров белых. с такой обложки, с той черной, очень красивые такие обложки. И Анна Андреевна имела возможность своим друзьям подарить вот такой вот вид книги.
И все эти книги она раздарила. Вот как много у нее было настоящих друзей. И вот постепенно происходит ее очередное возрождение в жизни поэзии. Я, кажется, в первом вечере упоминал вам слова одного поэта, который говорил о том, что его всегда удивляла воплотной эта способность к самовозрождению. Что, казалось бы, из таких тяжелых жизненных ситуаций, из-под такого горя, она находила в себе силы писать и находила в себе вкус к высокой и подлинной поэзии.
Ну вот несколько стихов этого периода, конец 50-х годов. Забудут, вот чем удивили, Меня забывали сто раз, Сто раз я лежала в могиле, Где, может быть, я и сейчас, А муза и глотла, и слепла, В земле истлевала зерном, Чтоб после, как феникс из пепла, В эфире восстать голубом. Пятьдесят седьмой год. Наследница. Казалось мне, что песня спета, Среди этих опустела зал. О, кто бы мне тогда сказал, что я наследую все это, Фелицию, лебедя, мосты и все китайские затеи, Дворца, сквозные галереи и липы дивной красоты, И даже собственную тень, всю искаженную от страха И покаянную рубаху, и замогильную сиренью.
Из-под каких развалин говорю, Из-под какого я кричу обвал, Как в негошенной извести горю Под сводами зловонного подвала. Я притворюсь беззвучную зимой И вечный навек захлопну дверью, Но все-таки узнает голос мой, И все-таки ему опять поверь. Если б все, кто помощи душевной У меня просил на этом свете, Все юродивые и немые, брошенные жены и коллеги, каторжники и самоубийцы, мне прислали по одной копейке, стал б я богаче всех в Египте, как говаривал Кузьмин покойный. Но они не слали мне копейки, а со мной своей делились силой, и я стал всех сильней на свете, так что даже это мне не трудно.
Слушая пение, женский голос, как ветер, несется, черным кажется, влажным, ночным, И чего на лету не коснется, Все становится сразу иным. Заливает алмазным сиянием Где-то что-то на них серебрит, И загадочным одеянием Не бывало шелков шелестит. И такая могучая сила За их чаровный голос влечет, чёрт, будто там впереди не могила, а таинственная лестница взлёта, написанная в декабре 61-го года в больнице. Один инфаркт, второй инфаркт, но она Андрея Михайловна находят в себе силы жить дальше.
И вот всё более широко печатаются её стихи, и вот И вот ее выбирают уже делегатом на один из съездов, писателем России. Рассказанная об этом съезде, Анна Андреевна говорила, что ко мне подходили поэтессы всех республик и почтительно на меня смотрели, а мне все казалось, что я пиковая дама. И я все ждала, что какая-нибудь из них вцепится в меня и потребует три карты, три карты, три карты. Пересмотрено, наконец, дело Льва Николаевича Кумелева, и сын Ахматовой возвращается в Ленинград и продолжает свои исследования в области истории Сибири.
Он потом выпустит несколько книг о очень древних временах, и он станет доктором исторических наук, а потом еще и доктором географических наук. готовится большая книга Ахматовой сейчас, которая потом получит название «Бег времени». Прошло несколько радиопередач Ахматовой, и она получает массу писем из самых далеких уголков. Когда я был у Ахматовой один раз в жизни, она мне с большим удовольствием показала письмо краснофлотцев полученные его после передачи потом в архиве уже в публичной библиотеке и поступковой щедриной этого письма не нашел но зато встретил целый ряд других аналогичных от лесорубов от самых разных людей которые писали так и им стихи от матвы и Вот тогда я записывал Ахматову на магнитофон Но чтобы иметь какой-то повод прийти к ней Я принес ее в старую запись, которую вы слышали в первые дни Анна Андреевна прослушала ее довольно равнодушно И думая, что это происходит от того, что запись очень плохая Я стал напоминать, что это был тогда, вы помните, такой аппарат Поэтому запись такая плохая, Анна Андреевна сказала, что нет, мне всегда фатально не везло на запись.
Один раз, когда меня начали записывать, даже началась бомбежка. Вот я сообразил, что надо уже записывать ее саму, переключил аппарат воспроизведения на запись, и вот часть ее фраз записалась.
Первый голос.Да, тут у меня же совсем.
Третий голос.Я так думала, вы слышали, неожиданно, или они мигают друг к другу, чтобы мне не говорили, чтобы я их не слышала. А все, так что я читала, что сделал, в виде фона. То есть, вы смотрите, в каком порядке читают? «Ветер войны»?
Первый голос.Да.
Третий голос.Я прочту стихи из цикла «Ветер войны». Они написаны во время войны в Ленинграде и Ташкенте. И войдут в свою новую книгу «Бег времени». Важно с девочками простились, на ходу целовали мать. Во все новое нарядились, а к солдатике шли играть. Ни плохих, ни хороших, ни средних. Все они по своим местам, где ни первых нет, ни последних.
Второй голос.По всем правилам полагается вот эти посторонние шумы вырезать. И возможно я бы так и сделал, но как-то было недоступно. А потом прошло несколько месяцев, когда я жанру стал сутки швырнуть, а потом сутки вырезать нельзя ни сантиметра, это шелестятка, они так матовы. И потом она читала поэмы без героя, потом из цикла «Восточные тетради». А мне всё хотелось, чтобы ранние стихи она прочитала, тогда я сосчитал, что вот эти любовные стихи, ранние, самые интересные.
Аня Андреевна не хотела с этого читать, Но, сдаваясь, просто в конце она читала.
Третий голос.Сжала руки под темной вуалью, Отчего ты сегодня бледна? От того, что я терпи печалью, Напоила и вода пьяна. Как забуду, он вышел, шатаясь, И скривился в учитель народ. Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот Задыхаясь я крикнула Шутка Все что было Уйдешь я умру Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне Не стой на ветру
Второй голос.Потом по этим записям Была сделана пластинка А теперь уже вышло Три пластинки Ахматовой И теперь готовится Большая Которую войдут и бывшие записи и новые. Ну вот еще одно из стихотворений последнего времени, можете сейчас послушать.
Первый голос.Как у облака на краю, вспоминаю я речь твою, О тебе от речи моей стали ночи светлее дней. Так отторгнуты от земли, Высоко мы, как звезды, шли. Ни отчаяния, ни стыда, Ни теперь, ни потом, ни тогда, Но живого и наяву Слышишь ты, как тебя зову, И ту дверь, что ты приоткрыл, Мне захлопнуть не хватит сил.
Второй голос.А потом я окончательно смелел, освоился, просил Анну Андреевну выйти на крылечко и сам сфотографировать ее, потому что в комнате, мне казалось, не получится. Жила она в маленьком таком домике, уже неоднократно описанном мемуаристом, финский домик в Комарово, пустынный такой заброшенный участок. И она древняя пригладила волосы, взяла зеркало и как-то вот долго смотрела на себя как-то так вот отстранена. Я сделал одну фотографию, другую.
И она гладила зеркальце, мы вышли на улицу, и вот на крылечке этого своего домика она стояла так величественно, как будто это, по крайней мере, какой-нибудь дворец. А за несколько месяцев до этого была сделана вот эта фотография. Это связано с ее поездкой в Италию. Здесь слева Брейтбург, заведующий одним из иностранных отделов Красной Италии, он занимался в Союзе писателей. Сурков в глубине, в то время председатель иностранной комиссии, и Вигарелли, итальянец.
Анна Андреевна показывала, мне даже подарила одну из фотографий, сделанных в Италии, когда ей вручали премию Этна Туармина. Рассказывала о том, что ей предстоит поезд в Англию, и то и другое, конечно, все это было приятно,
Третий голос.Но особого значения этим поездкам она не придавала.
Второй голос.Но для мировой общественности, конечно, это было большое событие. Вручение Ахматовой международной премии в Италии. И все газеты и журналы об этом писали, туда съехались поэты всех стран. И Ахматову сопровождали от нашей страны Твардовский, Симов и Бажанов. Вот недавно было интервью с Бажаном, он обещает написать воспоминания об этой поездке с Акма. Каждый раз, будь это английские, исландские, болгарские или румынские стихи, все происходившее напоминало, пусть не прощать это правление, новогодний прием при дворе монархии.
Царица поэзии принимала поклонение дипломатического корпуса мировой литературы. Причем выступавшие здесь не требовалось предъявлять верительных грамот. Их заменяли стихи, посвященные Ахматову. Потом кто-то сказал, что Ахматова устала, и вот она же уходила, высокая женщина, на голову выше всех поэтов среднего роста, подобная статуе, о которой раздевались волны времени с 1889 года до наших дней. Видя, как она шедствует, я внезапно понял, почему в России время от времени правили именно царицы.
Потом в Советском посольстве в Риме был дан торжественный прием в честь Анны Ахмановны. Вот, а в следующем году выходит сборник «Бег времени», выиграет нам вот эту фотографию, знаете, в этой книге. С Ахматовой приезжают уже, чтобы брать интервью, такие видные наши литературоведы, так как это проф. Расспрашивает ее, кто был ее учителем, каковы ее творческие планы, кого из молодых она считает интересным поэтом. Потом она едет в Англию получать мансию доктора.
И впервые, впервые в истории Оксфордского университета была нарушена традиция. Не получающий мантию, заходил по мраморной лестнице, а напротив, ректор университета по этой лестнице спускался к Анне Ахматовне. В это время в Англии гастролировал Райкин, и он, конечно, пришел на это торжество, и был очень расстроган, и Ахматова была очень рада видеть Райкина в зале. И потом она рассказывала, что Райкин от умиления плакал вот такими слезами. И в журнале «Звезда» большой честью для себя считает напечатать одну из последних работ Ахматовой о Пушкине.
Это небольшая статья, слово может быть приготовленное для какого-то вечера, которое начинается несколько неожиданно. Мой предшественник Щеголев, когда Ахматов говорит, мой предшественник, ждешь Блок, Анинский, Пушкин. Мой предшественник, а Щеголев вы знаете, это известный пушкинист Павел Елисеевич Щеголев. Вот Ахматов говорит, что «мой предшественник Ёгорь скончает свой труд о дуэли и смерти Пушкина рядом соображений о том, почему высший свет ненавидел поэта и изверг его, как панороннее тело, из своей среды».
Теперь, продолжает Ахматов, настало время вывернуть эту проблему наивно и громко сказать не о том, что они сделали с ним, а о том, что он сделал с ним. После этого океана грязи, измен, лжи, равнодушия друзей, глупости идиотов-кавалергардов, ханжества высочайшего двора и членов Государственного Совета, не постеснявшись установить тайный полицейский надзор над поэтом. После всего этого, как торжественной и прекрасной, увидеть, как этот чопорный, бессердечный, свинский, как говорил сам Александр Сергеевич, и уж, конечно, безграмотный Петербург, Стал свидетелем того, что, услышав роковую весть, тысячи людей бросились к дому поэта и навсегда вместе со всей Россией там остались.
Через два дня его дом стал святыней для его Родины, и более полной, более лучезарной победы свет не видел. Вся Экопа, не без скрипа, конечно, мало-помалу стала называться Пушкинской. Все красавицы, фрейлины, члены высочайшего двора, министры, аншефы и неаншефы постепенно начали именоваться Пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотетах и именно в указателях пушкинских изданий, с перебранными подчас датами рождения и смерти.
В дворцовых залах, где они танцевали и сплетничали о поэте, висят его портреты и хранятся его книги, а их бедные тени изгнаны оттуда навсегда. Про их великолепные дворцы и особняки говорят «здесь бывал Пушкин» или «здесь не бывал Пушкин». Все остальное никому не интересно. Государь-император Николай Павлович в белых лосинах очень величественно красуется на стене в Пушкинском музее. Рукописи, дневники и письма начинают цениться, если там обнаруживается магическое слово «пушки», и что самое для них страшное, они могли бы услышать от поэта За меня не будете в ответе, Можете пока спокойно спать.
Сила правы, только ваши дети За меня вас будут проклинать. Он победил и время, и пространство, Я гашу те заветные свечи. Мой окончен волшебный вечер, Палачи, самозванцы, предсечи, И, увы, прокурорские речи, Все уходит, мне снишься ты, Доплясавшись в свое плед ковчегом, За дождем, за ветром, по снегу, Тень твоя над бессмертным бредом Голос твой из метр темноты И по имени, как не устану Слух зовешь меня снова, Анна Говоришь мне, как прежде, ты Тринадцатая мая, комарово Холм, сыр, мелкий дождь И было этим летом так отрадно, Не отвыкась от собственных имен, В той тишине почти что виноград, И в яре отработан под сон.
И музыка со мной покой делила, Сговорчивей нет в мире никого. Она меня нередко уводила к концу существования моего. Анна Андреевна Ахматова умерла 5 марта 1966 года в Москве. Потом в Ленинграде было отпевание в одном из самых больших бездействующих соборов в Никольском соборе. Я не окончаю ничего.