Первый голос.Счёту 186-й вечер Клуба любителей книги Центрального Дома Работников Искусств. Сегодня наш вечер посвящен замечательному московскому издателю Иосифу Николаевичу Неделёнку. Мне хотелось бы вспомнить о том, что вот в этом же самом зале 13 лет назад, в 1971 году, состоялся первый вечер, который был посвящен Иосифу Николаевичу Кнепперу. Ну, заслуга проведения этого вечера председателя нашего клуба Анатолия Филиппча Иваненко, который, видимо, и сказал первое слово в этой области.
Надо сказать, что специалисты не забывали имени Иосифа Николаевича Клеппеля. Превосходно помнили его искусство беды, ну а библиофилы охотились за его изданиями, которые вы видите здесь. И тем не менее получилось так, что вот в основных наших курсах по истории книги, таких книгах, как известная, наверное, вам книга Барен Баума «Истории книги», вот недавно вышедшая третьим изданием, как очерк истории издательского дела в СССР Малыхина Николая Григорьевича и даже двухтомник юбилейный 400 лет русского книгопечатания, там мы к великому сожалению Иосифа Николаевича Кнебеля, имени Иосифа Николаевича Кнебеля мы не найдем.
И вот возрождение, что ли, из небытия началось с этого вечера 1971 года. Профессор Александр Алексеевич Говров, который должен был у нас сегодня выступать, но, к великому сожалению, только-только он позвонил сейчас, он прийти не сможет, он заболел. Вот он-то впервые включил имя Кнебеля и рассказ о его делах в тот курс истории книжной торговли, который читается в Московском полиграфическом институте, и в учебник свой, который посвящен этому курсу.
А затем он одному из своих аспирантов, Леониду Иосифовичу Юнивергу, посоветовал взять деятельность Кнебеля в качестве предмета своего диссертационного исследования. И надо сказать, что Леонид Иосифович очень много сделал в этой области. Много сделал и для популяризации превосходных кнепелевских работ. Прошли две выставки, была открыта мемориальная доска памяти Кнепеля. Вот я и хочу сейчас дать слово Леониду Иосифовичу.
Второй голос.Дорогие товарищи, я очень рад, что на такой вечер пришло так много народов. В общем-то много, потому что, к сожалению, не всегда сейчас мы собираем полную аудиторию, по разным причинам. Я хочу немножко поправить Евгения Ивановича относительно того, когда Александр Алексеевич Говоров посоветовал мне заняться этой темой. — Дело в том, что это было на втором курсе института, и в начале не как диссертационное исследование, а как просто дипломную работу, будущую дипломную работу. Вначале даже курсовую, а потом уже и дипломную работу. Вылилось вот мои занятия первые.
— Я, конечно, очень жалко, что Александра Алексеевича нет, ибо он, как мало кто другой, умеет привить любовь к истории книги. Это вот хорошо знает его студент, которые слушали его курс. Значит, мне хочется сказать несколько слов вначале о том, что вот за 13 лет, как за 13 лет, прошедших с заседания, организованное Анатолием Филипповичем, что вот произошло за эти 13 лет в область популяризации издательской деятельности Кнеппеля, так можно сказать.
— Действительно, наверное, самым значительным событием это было то, что к 125-летию со дня его рождения была установлена мемориальная доска в библиотеке номер один имени Герцена, которая находится в Петровских линиях, дом 20, дробь 1. Это не случайно, что именно в этой библиотеке, потому что помещение этой библиотеки и служило Иосифу Николаевичу Кнебелю в течение всей его издательской деятельности и книготорговой деятельности, и книжным магазином было это помещение, часть его.
Часть была отведена под издательские дела, там контора издательская была. Наконец, там был склад наглядных пособий, и в-третьих, над этим первым этажом, где помещалась фирма, находилась его квартира. И вот буквально сейчас заканчивается ремонт этой квартиры. Она передана, значит, выселены жильцы, и квартира передана библиотеке. Так что библиотека стала теперь двухэтажной. И вся, как говорится, это, можно сказать, мемориал Кнебелевский.
Мечтается создать когда-нибудь в этой библиотеке специализированную библиотеку по изобразительному искусству. Так, во всяком случае, на обсуждении прошедшей выставки к 125-летию говорилось, Что хорошо бы, чтобы здесь имя Кнебеля и доска мемориальная были не случайны, а чтобы это было вполне естественно, чтобы сюда приходили читать книги по изобразительному искусству, чтобы это был своего рода Московский центр по изобразительному искусству, книг по изобразительному искусству.
— Что еще сделано? Было проведено, вернее так, лучше начать с того, что на родине Кнебеля в Бучиче в конце 1982 года был открыт раздел, посвященный Кнебелю. Значит, в этом историко-клиническом музее. Собственно говоря, открыт он был вместе с открытием самого музея, в старом здании ратуши. Вот там фотографии как раз этой ратуши Бучевской есть, вот можно будет посмотреть. Ну и сейчас земляки Кнебеля хорошо представляют себе деятельность издательства и деятельность самого Кнебеля, как книготорговца.
Был там проведен вечер, посвященный Кнебелю в связи со 130-летием, со дня его рождения. И, наконец, была выпущена газета в день его рождения, в сентябре, полторы полосы, которые были посвящены как раз этой дате дню рождения. И был такой широкий рассказ о деятельности издательства, и опубликованный впервые отрывок из вспоминаний Марии Осиповны Кнебель «Петровские линии», которые вы сегодня во фрагментах прослушаете. — Наконец, стоит сказать, наверное, о том, что были проведены две выставки, о которых упоминал Евгений Львович. Одна из них была к 125-летию Кнебеля, то есть 10 лет назад. Она проходила в Доме детской книги на улице Горького. Продолжалась 3 недели.
И затем уже к 125-летию Кнебеля, в связи с открытием мемориальной доски в помещении библиотеки имени Герцена, была проведена также и выставка, которая, как и в первый раз, сопровождалась каталогом специальным. На двух выставках побывало около двух тысяч человек. Большие отклики были в печати, и о ней сохранились очень приятные воспоминания не только у строителей, но и у тех людей, которые были. — Теперь хочется сказать, что много интересных отзывов было оставлено в книгах отзывов на этих выставках. В числе тех, кто написал эти отзывы, были Миракли Андронников, Михаил Ваншаров, Ильяс Амазузов-Бирштейн, присутствующий здесь Вадим Владимирович Лазурский и многие другие.
Отрадным фактом является то, что сведения о деятельности Иосифа Николаевича Кнебеля вот за прошедшее время вошли, во-первых, в однотомный советский энциклопедический словарь. Вот здесь впервые Иосиф Николаевич объединился со своей дочерью Марией Иосифовной, как раз на страницах вот этого энциклопедического словаря. Кроме этого, в энциклопедическом словаре «Книговедение» была помещена большая статья, посвященная Кнебелю. Евгений Львович Кнебель Сам, будучи редактором перевода книги Функе «Книговедение», в виде дополнения включил рассказ об издании книг по искусству в России и в том числе упомянул в этой главе о бездательской деятельности Кнебеля.
И также, Евгений, вы, честно, не ошибаетесь, в кратком справочнике книголюба тоже ваши сведения как раз были помещены.
Первый голос.Только я его купил сейчас.
Второй голос.Значит, это уже третье издание. Во втором было издание, и вот, видимо, в этом, которое я, к сожалению, просто еще не видел. — Теперь хочется сказать о том, что было опубликовано свыше 20 статей в центральной и местной печати. — Статьи помещались в таких журналах, известных как «В мире книг», «Детская литература», «Декоративное искусство», «Библиотекарь», «Газете книжное опозрение» и ряде других газет. Но, наверное, среди публикаций стоит выделить статьи в научном сборнике Ленинградского института культуры, который вот здесь помещен как раз в витрине.
Наверное, стоит сказать о статье в немецком журнале «Маргиналии», библиофильский немецкий журнал. В 1981 году была опубликована там статья. Ну и тезисы докладов на третьей конференции книговедческой, которая проходила в библиотеке Ленина. Там были тезисы докладов Кнебеля. Ну, стоит также сказать, что вот помимо той дипломной работы и диссертации, которой довелось мне заниматься, вот сейчас уже нынешнее поколение студентов тоже обращается к издательской деятельности Кнебеля.
Как раз идет здесь среди нас руководитель этой дипломной работы, Ольга Тараканова, которая вела такой диплом издания Кнебеля в букинистической оценке. Так что вот такая тоже интересная дипломная работа появилась. Наверное, она библиофилов должна заинтересовать. — Начиная с майского заседания в Цедре, в Москве, Ленинграде, Львове и Бучиче прошло около 20 вечеров, посвященных Кнебелю. — Несмотря на разные аудитории, от секции книги «Дома ученых» в Москве и в Ленинграде до рабочих Львовского объединения «Сельхозмаш», даже там была такая реакция, Значит, интерес к Небеле как к издателю, как к человеку вызывал аудитории неослабевающий интерес.
Чем это вызвано? Вот, на мой взгляд, это, с одной стороны, наверное, неожиданным поворотом его судьбы. Неожиданными поворотами, можно сказать, судьбы, потому что там было много интересного, о чём будет как раз в воспоминаниях Малёсь, но более подробно рассказано. Наверное, целеустремлённостью издателя, наверное, также творческим отношением к делу. Это с одной стороны. А с другой стороны, безусловно, поразительным, совершенно поразительным качеством его изданий по изобразительному искусству и детских книг.
Это действительно поражает даже сейчас, потому что при всей нашей технике, совершенной и современной, мы чаще всего не можем приблизиться к уровню изданий, которые достигал Кнебель. Потому что, видимо, здесь мало одной техники. Нужна та любовь, то неравнодушие, которое вкладывал Кнебель в каждое свое издание. Вопрос в том, что все выступления сегодня говорят о мощнейшем безобразии. Это лучшие детские книги. В типографии Голики Вильберг, петербургской типографии, это лучшая частная типография того времени. А сейчас это, вы знаете, типография Ивана Федорова. Тоже, как ни странно, продолжает оставаться лучшей начечественной типографией.
А в Москве он печатал в типографии Левинсона. Сейчас, к сожалению, типография не смогла удержать свой уровень дореволюционный, она была лучшей типографией по художественной печати. Ну а сейчас это совершенно такая заурядная, даже филиал, вот эта типография превратилась в филиал седьмой типографии «Искра революции». Вот, и я недавно был в ней, ну, конечно, она совершенно старое оборудование, в общем, уровень свой совершенно потеряла.
Не случайно Алексей Викторович Щусев назвал Кнебеля пионером художественно-издательского дела в России. Это не случайно. Действительно, «Кнебель» был основателем первого в России специализированного издательства по изобразительному искусству. Это было первое издательство, которое так планомерно во всех своих направлениях прививало эстетический вкус читателю. Это было и в издании книг по изобразительному искусству, это было и в детских книгах, и в наглядных пособиях.
Мы здесь стараемся не останавливаться подробно на его деятельности издательской, потому что предполагаем, что аудитория в основном знакома с его работами в этой области. Но нельзя не напомнить, конечно, о том, что самым большим вкладом Кнеппеля вообще в отечественное искусство знания и в издательское дело, безусловно, по изобразительному искусству является многотомная история русского искусства, которую вы видите здесь в прекрасном издании с золотым обрезом, как раз пятитомная.
Вообще оно выходило в выпусках первоначально, а потом ряд изданий вышел вот в таком коричневом переплете, оформленном Добужинским, а затем уже и в белом переплете, но это совсем такие считанные экземпляры. Кроме того, справа вы можете видеть совершенно замечательную серию монографий по изобразительному, монографий, иллюстрированных монографий о русских художниках, изданную Кнебелем, В которую вошли такие замечательные работы, как монография Грабаря о Серове, как монография Глаголя о Левитане, Еремича о Врубеле и еще две работы о Нестерове, Глаголя и Ростислава о Рябушкине.
Вот пять монографий из, в общем-то, задуманных тридцати, по крайней мере. Ну, вы, наверное, знаете, с чем это вызвано было тоже. Эпизод, который не хотелось бы сейчас, этот торжественный вечер, останавливаться. Просто назову, что это был немецкий погром в пятнадцатом году, 28 мая, когда было разгромлено издательство и погибли все подготовленные материалы к этим монографиям. И должно было девятитомное издание по истории русского искусства выйти.
Значит, вышло пять томов, были уничтожены все материалы и к оставшимся четырем томам. Хочется сказать, что издательство Кнебеля, будучи первым специализированным издательством в России, оно явилось и прообразом, явилось предшественником всех наших советских специализированных издательств. И искусство, и изобразительное искусство, советский художник, художник РСФСР. В свою очередь, издательства, эти издательства начинают уже вспоминать о Кнебеле и переиздавать ряд его изданий.
Вот хочется назвать вот эти три книжки из серии «Художники детям. Из истории детской книги».
Первый голос.Вы знаете, это переиздание Соловья Андерсона с иллюстрациями Нарбута, это 1980 год.
Второй голос.В том же 1980 году вышло переиздание книги Поленовой «Сказка сынко Филиппка», это в её пересказе и с её иллюстрацией. Ну, там, наверное, помните, вот эту знаменитую иллюстрацию как раз, вот, все хорошо знают, это хрестоматийная иллюстрация Палема. Вот, и, наконец, уже в 1982 году вышла книга Густавсона «Баржа» с иллюстрациями Митрохина. Ну, вот тоже книжка очень известная, и вот тоже очень известная иллюстрация как раз из нее.
Вот эти три книжки пока вот даны Кнебелю, вернее сказать, конечно, художникам, которые работали у Кнебеля. Ну, Мария Успеновна здесь вот такой жест сделала, несколько пренебрежительный, в отношении книжки «Соловей». Даже всех. Это, надо вам сказать, вполне понятно, потому что эта книга вызвала письмо Марии Успеновне, главному редактору издательства «Художник РСФСР». Мне как-то доводилось в этой аудитории несколько слов по этому поводу сказать, на вечере, посвященном детской книге.
Но не могу не сказать и сейчас, когда это уместно, тем более, что Мария Иосифовна дала знак, что можно, видимо, поругать. Но дело в том, что, понимаете, «Соловей» — это одна из поэтичнейших книг, сделанных Нарбутом. Просто, может быть, лучшая книжка его. Книга, которую, когда берешь ее в руки, подлинник, то, понимаете, ощущение поэзии и вообще красоты книжного искусства, и вообще благодарность издателю, художнику, все это совершенно восстает, понимаете, так переполняет.
Я помню просто по себе, когда я в отделе редких книг в библиотеке Ленина, еще будучи студентом, взял ее впервые в руки, потом видел ее в руках у подлинника, до сих пор не имею, к сожалению, хотя на выставке меня библиотеку выдавали. Так вот, дело в том, что вот это переиздание стоит 10 копеек. Обычно от таких книг говорят, что оно больше 3 копеек не стоит. Я обращаю внимание на то, что идея издания открыток с этих картин тоже принадлежит Кнебелю.
Здесь у нас представлены две открытки Кнебелевские, и об этом стоит немножко сказать. — Дело в том, что открытки, их всего 54, которые Кнебель сдал, но даже в этом малом полиграфическом жанре Кнебелю удалось подняться на европейский уровень. То есть, издание этих открыток было событием тогда, и, ну, будем надеяться, что и этот нынешний, если потребуется, тоже предоставит их. Кто был на последней выставке Кнебеля, вот, видели всю эту коллекцию.
Вот, качество действительно просто удивительно. Я не знаю, какая сейчас типография способна у нас воссоздать вот таким образом эти сюжеты. Я даже пока затрудняюсь сказать. Вот мне, когда приходилось в течение многих лет заниматься этой темой, часто приходила на ум такая мысль, вот кто из современных, собственно, издателей мог бы быть поставлен рядом с Кнеппелем? В конце концов, ведь годы идут, но, в общем, рождаются новые настоящие любители книги, книжники и так далее.
И мне показалось, что я вот знаю одного такого человека, то есть не лично знаю, но о нем читал, видел его издание. Это, наверное, Альберт Скира. — Как-то мне довелось прочесть воспоминания Владимира Брониславовича Сосинского, который одно время дружил со Скира. Так он писал так, что однажды, когда у Скира одна из его репродукций, он обнаружил, вернее, что одна из его репродукций не соответствует оригиналу, где-то в каких-то оттенках, он забарковал уже полный отпечатанный тираж этой репродукции, хотя она была на очень дорогой бумаге отпечатана, и вообще это труд, знаете, типографский очень дорогой.
Он все забарковал. Чтобы не пятнать имя фирмы, ее марку фирмы, я думаю, что Скира мог бы забарковать и, наверное, весь уже готовый тираж самого издания. — Вот Кнебель как раз поступал точно таким же образом. С той только разницей, что он не уничтожал тираж, как это делал Скира, а вот такой отпечатанный брак, ну, может быть, небольшой издание с небольшим браком, он просто раздавал бесплатно рабочим печатникам. Об этом сохранилось свидетельство Михаила Ивановича Жарова, отец которого был типографом и рассказал ему этот эпизод. Он как раз работал в типографии, в которой печатались детские книжки Кнебеля.
В течение 13 лет, которые мне доводилось соприкасаться в большей или меньшей степени с создательской деятельностью Кнебеля, В этом деле не раз возникали своего рода библиографические и литературоведческие загадки, которые приходилось решать. Не без удовольствия, надо сказать, потому что, вы знаете, сам жанр загадок всегда подразумевает отгадки, а когда они есть, то это всегда приятно. Вот однажды такую загадку задала мне Марья Осиповна, правда не по своей воле. Однажды к Марье Осиповне пришло письмо от Харьковчанки, даже помню имя отчества, Анны Павловны Крытовой, которая просила, да, которая, в общем, была очень рада, что разыскала дочь Кнебеля и что, значит, вот может высказать восторги по поводу ее детских книг, которые мы сопровождали.
ее в детстве, которые были детскими книгами ее детей и внуков. Так вот, все было хорошо, кроме того, что Анна Павловна хотела знать, кто скрывается под псевдонимом РК. Вот, все ей понятно, ну, кроме вот этого. Ну, вот одну из таких книжек я вам принес показать. Она высылала фотографии этих книжек, но мне потом довелось и достать одну из них. Это вот, например, что с Манечкой было. Текст РК. И вот Мария Осиповна в свою очередь обратилась ко мне с просьбой ответить Ане Павловне, кто же такая РК, или кто такой РК.
Надо сказать, что, конечно, я обратился в первую очередь к словарю Масанова. к словарю Масанова, но Масанов не смог мне дать такого ясного ответа, что я мог сказать, да, вот этот РК, это именно тот человек. То есть там было пять расшифровок РК, но ни одно из них не подходило. Там был, например, человек РК, который писал о глазных болезнях, допустим, или там писал о технике, или о каких-то еще проблемах, не связанных совершенно Я почувствовал, что этого псевдонима Масанов не раскрывает. Я не смог вначале ответить. Прошло время.
И вот как раз на обсуждении первой выставки издания Кнебеля, которое было в Доме детской книги, среди других выступавших слово взял литературовед, вы его многие знаете, Владимир Иосифович Глоцер. Вот, и сказал, что вот всё это хорошо, значит, что мы празднуем, проще, но вот неплохо бы испомнить, значит, не только художников, которые работали в издательстве, но и авторов. Вот, например, говорит, вы знаете о том, что в издательстве Кнебеля работала автор известной песенки, автор стихов к известной песенке «В лесу родилась ёлочка» Раиса Адамна Кудашева.
Там все там, нет, не знали там все. Он говорит, вот вы не знаете, а она, между прочим, выпустила около десятка книг. Но, может быть, вы не встречали просто ее фамилию, говорит он. Потому что она скрывалась под псевдонимом Р.К. — Когда я услышал это, я тут же подошел к нему, поблагодарил его за такое сообщение. Он мне помог ответить Анне Павловне, с одной стороны. С другой стороны, конечно, меня заинтересовало, есть ли публикации по этому поводу. Он сказал, что действительно есть его же публикации в журнале «Дошкольное воспитание». Туда я действительно не заглядывал.
Таким образом, вот раскрылся эта загадка. Хочется рассказать и о том, как живут издания Кнебеля сегодня. Ну, во-первых, помимо того, что они живут в библиофильских собраниях, к ним очень любовно относятся и хранят всячески, лелеют. Вот, например, это издание Левитана. Ему 70 лет. Она в бумажной обложке, в общем-то, часто осыпающейся. Но вот, заметьте, сохранилось издание почти в первозданном виде. Значит, явно отношение к ней было очень хорошее. Все иллюстрации сохранилось, все в очень действительно приятном виде.
— Так вот, помимо того, что они в собраниях библиофилов, конечно, очень много, и, наверное, самое ценное это, очень много ссылок в научной литературе на издания Кнебеля. С одной стороны, на историю русского искусства, с другой стороны, на серию монографий русских художников, в том числе и на эту книгу. особенно, естественно, когда посвящена той же теме, допустим, монография о Левитане, Врубеле и так далее. Очень много ссылок, потому что издания эти не утеряли своего значения научного.
С другой стороны, любопытная такая деталь. Издания Кнебеля служат иной раз, вернее, репродукции в изданиях Кнебеля служат иной раз оригиналом для воспроизведения в наших советских изданиях я вам сейчас докажу это вадим владимирович улыбается как раз покажу его издание и он не открыл секрет что это переснято как раз этой книжке хотя там написано частное собрание москва но это так чтобы скрыть следы так вот здесь есть одна замечательная совершенно репродукция с еще более замечательного произведения Последний луч.
Серов оставил нам портрет Романова. Но куда сам Романов делся, вот это уже загадка, видимо, которую в дальнейшем придется еще решать. И, наверное, скорее всего, он увез за границу эту картину. Так вот, перед издателями изобразительного искусства, нет, издательства искусства, встала задача, как такую картину все-таки отразить вот в этом доме Федорова Давыдова. Потому что эта картина явно не рядовая, и явно она была бы, наверное, известна так же, как «Золотая роща», «Левитана» или «Март».
Это явно к тому числу принадлежит эта вещь. И вот они нашли выход. Взяли Кнебелевское здание и пересняли с него. Но как пересняли? Ведь и рядом не положишь совершенно. Вот я вам покажу просто, но можно там, кто заинтересуется, потом подойти посмотреть. смотреть все зеленоватые благородные тона то есть ничего близкого ну можно же было хотя бы репродукцию прилично сделать если вы помните там зеленоватые сменились на красноватые но есть же уже оригинал ну хотя бы близко хотя бы для приличия а уж о каком частном собрании может идти речь если с этого они не смогли с частного собрания с оригинала снимали значит вообще отход Вот, еще дальше.
Вот, так что, вот, видимо, это не единственный случай. Мне он просто, я вот о нем знаю, а, наверное, если покопаться, наверное, таких оригиналов можно найти еще много. Наконец, еще одна любопытная история, связанная вот с этой серией. Виднее, уже с ее оформлением. Уже оформление, ее тоже эксплуатируется. Ну, правда, по-разному. Как вам кажется, похожи эти издания или нет? Есть что-то общее? А? Так что, вы понимаете, в чём дело? Это слепок с этой книги. Даже здесь они не скрывают, что в декоративном и в шрифтовом оформлении альбома использовано типовое оформление серии «Русские художники» Евгения Генчилена Сере.
Но дело в том, что, вы понимаете, как обязывает, извините сейчас, как обязывающая эта книга. Значит, это Владимир Соловухин написал об Илье Глазунове. Понимаете? Так что вот в ряд Левитан, Врубель, Серов, потом Глазунов. Такой вот некритический подход несколько удивляет, как мягко говоря. За прошедшие годы мне довелось встречаться со многими людьми, которые лично знали Кнебеля. Это были искусствоведы, например, из Третьяковской галереи, где он в последний период работал.
Здесь вспоминается особенно Лазарь Владимирович Розенталь, который мне в свое время очень много интересного рассказал о последнем периоде работы Кнебеля. Вспоминает Софья Новина Гольштейн, тоже из Третьяковской галереи, искусствовед. Недавно сравнительно отыскался мальчиком, работавший у Кнебеля, ныне инженер Николай Григорьевич Четвертаков. Вот. Он нашел, собственно, Марию Осиповну. Написал ей письмо, вот узнав о том, что дочь. У него очень хорошие воспоминания сохранились о работе у Кнебеля. Вот. Ну, а потом мы с ним встретились. Он был на выставке, вот, 125-летию посвященный. И даже по моей просьбе написал воспоминания об этом периоде. Они у меня вот хранятся. Когда-нибудь, может быть, будут использованы в монографии.
Но среди всех людей, которые знали Кнебеля, и с которыми приходилось общаться или встречаться, конечно, больше всего дало общение с дочерьми издателя, Марьей Иосифовной и Еленой Иосифовной. — Конечно, вот только благодаря им я смог почувствовать себя чуть ли не современником Иосифа Николаевича. Настолько много заложено в воспоминаниях Марии Иосифовны, вот вся жизнь в первом издании, не в первом издании, я говорю первое издание, потому что сейчас готовится второе издание. Пока что это единственное.
И еще, может быть, более высказано сокровенного о личности Кнебеля в ее нынешних воспоминаниях, вот недавно совсем законченных, «Петровские линии», с которыми вас в дальнейшем познакомит Антонина Кузнецова. Вот. Поэтому, конечно, благодарность к Марии Осиповне за всемирную поддержку во время работы, это, конечно, она совершенно, вы понимаете, бесконечна. Я просто, ну, чрезвычайно действительно, Мария Осиповна, был благодарен, остаюсь и буду.
Вот. Ну, наверное, вот основное, что хотел сказать. Если мы еще немножко располагаем временем, то мне бы хотелось просто еще немножко рассказать о земляке Кнебеля, который открыл Кнебеля для своей родины. Есть возможность, Евгений Иванович? В 1979 году вот пришло мне письмо. Письмо из села Велеснев, о котором я до того времени никакого представления не имел. От некоего Остапа Степановича Черемшинского, которого тоже я не имел честь знать.
Это Остап Степанович, директор музея Гнатюка. К своему стыду должен был сознаться, что я не знал и кто такой Гнатюк. Теперь я уже, конечно, знаю хорошо, побывав в музее особенно. Это такой этнограф, фольклорист известный украинский, друг Ивана Франко. Так вот, Остап Степанович Ремшинский написал. Товарищ Юниверг, в книжном обозрении за 28 сентября 1979 года В этом году я прочитал вашу очень интересную статью «Влюбленные в искусство», в начале которой вы упоминаете, что позади осталось безрадостное детство в Бучиче, в небольшом городке Западной Украины. Для меня это была большая неожиданность и радость.
В нашем селе родился член-корреспондент Российской Академии Наук, академик Академии Наук СССР Владимир Михайлович Гнатюк, который окончил гимназию в Бучиче. Этот город за 30 километров от нашего села Бучич. Очень хотелось бы иметь в экспозиции нашего музея ученого фотографию Иосифа Николаевича Кнебеля. Если вы сможете, то пришлите фотокопии, ксерокопии тех материалов, которые, по вашему мнению, для нас будут интересны. Кстати, в Бучиче вскоре будет открыт историко-кровеведческий музей, в экспозиции которого нужно показать, что в нашем крае вырос этот замечательный человек Иосиф Николаевич Кнебель.
Жду вашего ответа и материалов о Кнебеле. Вот такое письмо. Я тут же позвонил Марии Осиповне, кажется, даже подъехал и показал письмо. Конечно, не было конца радости Марии Осиповне, что вспомнили на родине об издателе, об отце. И надо сказать, конечно, мы тут же откликнулись и выслали всевозможные материалы. И надо вам сказать, что Остап Степанович не обманул наших ожиданий. Он и в своем музее сделал такой небольшой разделчик, посвященный Кнебелю.
Но главное, передал материалы в историко-кровеческий музей Бучича, который в тот период создавался. И поэтому уже к открытию музея в декабре 1982 года, там в первом же зале, рядом с Гнутьюком, как раз существует раздел, посвященный Кнебелю. В начале я это знал по письмам Остапа Степановича, а вот в июле этого года специально предпринял поездку в Бучич, чтобы убедиться самому, во-первых, что за музей, какова экспозиция, ну и какова родина Кнебеля, Бучича, о котором я тоже много слышал, но ни разу не видел.
— Надо сказать, что поездка была очень интересной. Народ чрезвычайно гостеприимный. Музей действительно по-настоящему хороший. Размещен он в ратуше. Вот, как я вам уже говорил, это здание середины XVIII века. Красивейшее здание города. Символ города Бучича. Вот там фотография есть, можно будет еще раз посмотреть на нее. И с большой любовью действительно была сделана экспозиция. Мне довелось дважды выступить перед жителями города. Один раз в библиотеке, другой раз перед медицинскими работниками. Там очень такая сильная районная поликлиника.
И после моего визита договорились с редакторами местной газеты, что как раз к 21 сентября, к дню рождения Кнебеля, выпустим газету, посвященную Кнебелю. И действительно, высланные мной материалы, и вот Мария Осиповна материалы, значит, отрывок из воспоминаний, были на самом деле опубликованы, и, надо сказать, вот там можно было газету посмотреть, ну, для районной газеты это, в общем-то, более сделать уже нельзя было. — Таким образом, теперь в городе, в котором всего 14 тысяч, а при Кнебеле было 7 тысяч человек, теперь знают о Кнебеле практически все жители. Более того, удалось найти дом родителей Кнебеля.
— Мария Васильевна, в воспоминаниях это прозвучит, что Иосиф Николаевич в 13 лет покинул дом, и там больше боли не было. А вот дом, который сохранился, это действительно родители, дожили почти до революции родители Иосифа Николаевича. И дом очень такой интересный, дом очень такой интересной архитектуры, можно сказать, необычной. Я вначале удивился, что-то странное какое-то, оно какое-то без времени, то ли прошлый век, то ли наше время, неясно.
Я не понимал, как так вот, он не вписывается в один архитектурный стиль. Вот я Марии Васильевне говорю, Мария Васильевна, может, мне старожилы сказали, что здесь жил Кнебель, там семья Кнебеля. Но вот странный дом какой-то. Вот Мария Васильевна мне разъяснила, почему это могло быть. Дело в том, что отец Кнебеля, он, в общем-то, купец был, но был еще любитель архитектор. И вот он сам по своим, значит, чертежам, значит, выстраивал все свои дома. И в данном случае это дом, поэтому получился совершенно явно, понимаете, дилетантский он, конечно. Вот, совершенно. И вот, как Мария Иосифовна говорила, что и Елена Иосифовна тоже любила что-то такое архитектурное.
— Ремонт, ремонт. — Да, ремонт квартиры любила делать. Но это уже не столь. — Мы все засмеялись. Видимо унаследовала Но у вас этой черты нет Так что Вот такой любопытный дом сохранился Трехэтажный Совершенно какой-то такой Вот там его можно посмотреть на фотографии Ну вот А Старп Степанович Ремшинский Когда я приехал, он встретил меня Более того, я был женой и сыном Значит он Нас пригласил пожить у него Мы несколько дней жили там И действительно познакомили с удивительным человеком, удивительным на самом деле, таких, как называют чудаками.
Ну, в деревне, в которой он живет, его и считают чудаком, потому что это человек, который из ничего создал музей вот этого Гнатюка. Он создал вот точно так же, как, значит, виднее, истоки его знаний о Гнатюке были точно такие же, как и о Кнепеле. То есть он прочел в газете, что Гнатюк родился в селе Велеснев. Вот это был его источник. И потом, так как он был сам житель местный и работал библиотекарем в это время, он как раз сумел организовать общественное мнение, значит, и его поддержали, что музей нужен в селе такого человека.
И к 100-летию музея, к 100-летию, извиняюсь, Гнатюка, создал прекрасный музей, буквально городского типа. И из общественного он сейчас превратился в музей, в филиал Тернопольского музея областного. Вот такой человек Остап Степанович Ремшинский, о котором здесь, безусловно, стоит вспомнить. Благодарю вас за внимание.
Первый голос.Спасибо. Ну, а теперь, я думаю, мы попросим Марию Осину сказать нам.
Второй голос.Трудно, да? — Ну, наверное, всё будет сказано в воспоминаниях. — Я подошла к церкви, просто поблагодарю. — Хорошо.
Первый голос.— Спасибо, Марья Иосифовна, спасибо. Вадим Владимирович, вы хотели что-то нам сказать?
Второй голос.— Несколько слов как художник. Вот хотелось бы знать, Вадим Владимирович, вот вы всю жизнь посвятили искусству книги. Ну вот для вас, вот в вашей жизни, Кнебелевские издания сыграли какую-то роль? — Вадим Владимирович, ну просто... — Может быть, поделитесь просто немножко, да, расскажите.
Первый голос.Владимир Владимирович Лазурский, хорошо вам известный, член бюро нашего клуба, лауреат Гутенберговской премии, один из старейших и замечательных советских художников книги.
Третий голос.Если позволите, я просто по книгам.
Первый голос.Только сюда, прошу.
Второй голос.Прошу вас.
Четвёртый голос.Спасибо.
Второй голос.А, хотелось бы, чтобы... Владимир Владимирович, может быть, вы возьмёте я вам там?
Третий голос.Ну, слушайте. Потому что мне хотелось бы просто, перебирая глазами, хотя бы книги. Я не собирался сегодня выступать, поэтому мое выступление не подготовлено, но мне так понравился рассказ Юниверга, это так душевно, тепло, что я не могу не откликнуться на его воззвание, чтобы я сказал. Дело в том, что я принадлежу к тому поколению детей, которые были первыми детьми, читавшими книги, издаваемые Кнебелем, детские прежде всего.
И я принадлежу к тем юношам 20-х годов, которые тоже были жадными читателями уже истории искусства Грабаревской, потому что ничего лучшего в то время не было. Мы вообще только начинали узнавать, что есть такое замечательное русское искусство. Это же все было совершенно новым. И я только очень много позже, вот, собственно говоря, вероятно, из книги Марии Осиповны узнал некоторые подробности об ее отце, как о замечательном издателе.
И так далее. Книги эти, конечно, производили впечатление сами по себе, по своему содержанию и по тому, как великолепно были сделаны в них репродукции и потом репертуарса. Какие художники там были. Это касается и нашего русского искусства, и западноевропейского. Ведь вот сейчас это лавина книг по искусству, а в годы моего детства их было совсем немного. Я думаю, что и с картинами Третьяковской галереи, а я жил не в Москве, я впервые знакомился тоже, вероятно, по Гнебелевскому изданию, я сейчас уже точно не помню, но других не было.
Это было первое издание, причем великолепно сделанное, картин Критиковской галереи. Поэтому я и сам даже этого не знал, и только вот уже во второй половине своей жизни стал постепенно узнавать, кто же был этим замечательным человеком, по инициативе которого возникло такое превосходное издательское дело. Вот у Тимирязева, я сейчас в билете прочел, есть высказывание о том, как Кнебель много дал школе. Одна фраза. Но это сразу понятно тому, кто знает, что делал Кнебель. Потому что действительно вот эта серия картин, вот 51 картина, которые Кнебель специально заказывал для этой серии лучшим художником русским своего времени.
Уже это одно. Просто это памятник ему. Это памятник Нептел, этой серии. Ну, книги, которые он издавал. Во-первых, замечательно то, какое у него чутье было, кого он прежде всего хотел популяризировать, и как вот у него соединилось это стремление с тем, что делал Грабарь для истории русского искусства. Это единственное в своем роде такое вот сочетание дало просто необыкновенный результат. Я помню, когда я был еще мальчиком и юношей, уже после того, как я насладился этими детскими книжками сперва, когда ко мне впервые в руки попал Врубель сначала, потом Левитан и Серов.
Какое это было потрясение просто. Потрясение буквально. Потому что жил я в Одессе. В Москве никогда не бывал. Там вся моя юность прошла. И я впервые узнал, что это за художники из Кнеглевских изданий. И как он вообще умел находить людей. Как он умел их привлекать к работе. Ведь вот я знаю, что когда строилась эта история русского искусства, и это заслуга не только Грабаря самого, а это, конечно, заслуга и Кнегеля, что люди самоотверженно делали работу им не свойственную для этого издания замечательного.
Например, такие люди, как Иван Александрович Фомин, Зорчий. Он просто на каких-то лодках ездил по Северным рекам и фотографировал специально для этого издания древнерусскую архитектуру, потому что он был увлечен задачей, которая возникла. Вот какого масштаба это был издатель. И мне кажется, что Юниверк совершенно прав, когда он назвал имя Кнебеля рядом с именем Скира. Это никакое не преувеличение, потому что для русского искусства, для истории русского искусства, превращенного в книги, Кнебель сделал так же много, как Скирак сделал для всего остального искусства мирового.
И подход был такой серьезный. для того, чтобы сделать съемку специально для своего издания, мирового искусства. А в то время вот на простых каких-то грибных лодках плавали и фотографировали это древнерусское зодчество. Вот такая фигура книги. И я просто... Да, еще я хочу сказать несколько слов, парни, о том, как эта кнепелевская традиция, как она оплодотворяла целое поколение художников. Вот здесь в публике я вижу Павла Михайловича Кузаняна, одного из старейших наших художников-оформителей, работающих и сейчас еще.
Вот он, наверное, будет солидаризоваться со мною, если я скажу, как много художники моего поколения всю жизнь черпали из этого источника, из того, что успел сделать Кнебель вместе с художниками круга «Мир искусства». Павел Михайлович к тому же был еще и учеником прямой лансеры. Я этого счастья не имел, но я тоже себя считаю прежде всего учеником художников круга мир искусства. Из них я только уже на склоне жизни имел счастье познакомиться с Петрохиным.
А всю жизнь я носил прямо в своем сердце его иллюстрации Барже Кустовсона, которая... Нет, это жизнь Альмансора. Баржа здесь.
Четвёртый голос.Да, жизнь Альмансора тоже. А вот Баржа. Ну, это да. Ну, конечно, хочется держать. Вот жизнь Альмансора, например. Это была любимейшая книжка. Любимейшая. Нежно любимая просто.
Третий голос.В детстве. Но что касается качества репродукции, качества печати, вообще всех тех бумаги, всех тех поликлассических качеств, которыми отличаются все издания Кнебеля, то тут просто даже сравнивать нечего. То, что он сотрудничал с самыми лучшими фирмами, которым он заказывал делать клише в Лаевске, с лучшей типографией в Петербургской городе и в Вильборг. Он в этом отношении был первоклассным издателем, который знал, кому поручить доводить до конца то, что задумано. И действительно, это все доведено до конца безукоризненно, как сегодня мы редко можем мечтать, чтобы доводилось до конца.
Ну вот, например, в наше время была сделана попытка роскошно переиздать Левитана, а предпринята она была в общем с негодными средствами, потому что по сравнению с Кнебелем, у Кнебеля все фотоснимки были сделаны с оригиналов в картинных галереях. Причем они были сделаны на стекло, рассчитанные на четырехцветку, наверное, восстановленную. Или трехцветку даже. И четырехцветку. Ну, это не столь важно. Это не столь важно. Одним словом, это были фотографии на стекле. Значит, несколько негативов. Желтый, красный, синий цвет. Ну, иногда к этому еще добавлялся серый, если это четырехцветный, для того, чтобы более тонкие оттенки можно было передать.
И вот этой, казалось бы, примитивной техникой достигались такие результаты качественные во всех книжках этих. Еще какое-то, а в наше время на слайдах все это снимали. Но для того, чтобы снимки на слайдах были высококачественными, И чтобы из них потом можно было сделать книгу, для этого прежде всего нужна очень высококачественная пленка. И важно, чтобы все снимки для данного издания были сделаны на одной и той же пленке. Для нас это недостижимо.
С Кера так работал. У него ехала иногда просто даже киносъемочная группа, линия. И там вместе снимали на цветную пленку одного и того же сорта все, что было предназначено для книги о Пинке. Вот Кнебель так работал, теми техническими средствами, которые были ему доступны в то время, и заказывал изготовление клише самым лучшим фирмам в Леонидове, по большей части, насколько я знаю.
Второй голос.Для этой серии в Праге. Заказывал в Праге, отпечатывал в типографии Голики Вильбер. Он лучшей типографией не доверял изготовлению.
Третий голос.Да, это было отлично. Ну, я хочу закончить вот чем. Что, собственно говоря, я сам лично, как художник-оформитель, прямо черпал из изданий Кнепеля. Вот, Юниверг, конечно, очень эффектно показал, как один к одному почти что иногда используют, правда, всё-таки сделав ссылку, что они использовали. Вот. А некоторые детали, они, конечно, используются всеми и без таких ссылок. Но мне не стыдно сказать, чему мы учились и что мы использовали, скажем, вот в этом издании Левитана.
Но прежде всего мы здесь вернулись к идее показать в тексте некоторые главные произведения Левитана и также в томе о Серове на паспорту наклейками, как это было сделано в монографиях Кнебеля. И целый ряд вот таких деталей, относящихся уже, собственно, к книгоиздательскому замыслу и к его полиграфическому исполнению, мы просто перелистывали вновь и вновь к Небелевским старым изданиям и старались оттуда научиться. Как нам сделать, чтобы получилась хорошая книга сегодня? На другие техники, понимаете? Всё. И очень многое, это я с горестью должен сказать, у нас не получалось на том высочайшем уровне, на каком это получалось у Кнебеля в начале нашего века.
И закончу я, пожалуй, вот чем. где он горестно сетует на то, что плеяда замечательных художников, он их поименно называет, это все те, которые работали у Кнегля, Добужинский, Нарбут, Лансере, Билибин, Митрохин, Кардовский. Гордовский. Он их всех поименно перечисляет и сетует на то, что такой плеяды художников, посвятивших свою жизнь книге, не встретишь и нигде сейчас в Европе. А между тем, они вынуждены делать это для очень слабой полиграфии, очень типографское исполнение, слабое. Нет типографских шрифтов, которыми можно было бы как следует печатать эти книги.
И вот это в 2010 году. В 2011 году выходит Рубль. По сравнению с тем, что было до этого в России, это было огромное достижение, огромный шаг вперед. Это не важно, что это было сделано в кооперации с немцами или с чехами, которые тогда были частью австрийской империи. Это не важно. Важно то, что он знал, с кем кооперироваться. Мы сейчас тоже кооперируем. Кстати сказать, вот наш современный Левитан отпечатан в Венской дипографии. Поэтому печать технически великолепна. Особенно не репродукции, а то, что репродукции недостаточно хороши. Это наша вина, а не этой дипографии.
Вот, пожалуй, на этом я кончу. Надеюсь, что это и в будущем так будет. А Кнебелю огромное спасибо за то, что он, собственно, был пионером в этой области, в России. Он сделал, как никто, много для издания книг по искусству у нас в России.
Первый голос.Спасибо. Слово у меня есть, Фаронович Масеев.
Пятый голос.чтобы он понимал, кто из них большой художник. Ведь в это же время были сотни второстепенных мастеров, которые печатали другие издательства, которых мы либо совсем не знаем, либо только знаем их по книжкам, которые у нас есть. Кроме того, что он умел открывать новых художников, которые еще не были никому неизвестны, об этом я скажу в втором своем вопросе. Он оказался одним из первых издателем в России, который опубликовал в книге своего издательства портреты с натуры Владимира Ильича Ленина.
Об этом не пишут. Ну, о Кнебеле вообще ничего не писали, как мы знаем. У меня есть один из номерованных экземпляров альбома издательства «Кнебель», датированным 1917 годом. Я думаю, это самое первое. Это, кажется, декабрь 1917 года. Восемнадцатый год. Удалось, как-то вот, ну, удалось, его пригласили, он находился там и где-то незаметно сидя сделал. Но это было сделано даже до Альтмана. Это были выступления Ленина на государственном совещании. Ленин даже не выступал еще тогда. Это было, это вообще-то было где-то между февральской и октябрьской революциями. То есть это вообще самое первое.
Это было на общередительном совещании и на государственном совещании. Почему эти рисунки не публикуются? Вернее, почему ничего не известно или не говорится об этом? Ну, я думаю, две причины. Первая, это мое личное мнение, там Ленин был с натурой сделан. То есть он не такой, как его стали потом изображать, очень молодым, красивым и идеализированным. Ведь даже Натан Альфман, в общем-то, долгие годы его рисунки, которые очень высоко ценятся, у нас не публиковались. Они считали, что они не то, что уродуют Ленина, в общем, его не публиковали.
— Арцебушев тоже делал с натуры, и там Ленин такой, как он был. Ну, это, может быть, некоторым... Ну, Глазунову, наверное, это бы не понравилось, а может быть, даже и Соловухину, я не знаю. Это первая причина. Вторая, такая более, ну, так как вот случайно пропали, в несчастном случае пропали материалы во время войны, в этом альбоме, ну кроме Ленина, сами понимаете, другие портреты. И в результате, я не знаю, сколько сохранилось экземпляров этого альбома, мало, наверное. Поэтому я даже не мог принести, потому что я люблю показать, а стали люди листать, это не стоило делать.
Но, отбросив все это, следует отметить сегодня, ко всему прочему, Кнебель был первым, очевидно, я не знаю, первым издателем, который до революции еще решил, что это нужно, и давал задание, очевидно, этот альбом также создавался, в общем, там тоже своевранная экспедиция была. По заданию дал образ Ленина с натуры, да еще в технике автолитографии. То есть он дал подлинник. Первое, что я хотел сказать. Второе. Кнебель действительно умел привлекать больших художников. Лучших художников. И понимать их.
То есть тут он действительно где-то шел, так же вот вслед за нашими большими селекционерами, там, Морозовым, Сюкиным, которые умели, знали, кого покупать за границей. Хотя тогда еще это были подшкольные понимания Драйвзапада. Но это и Митрохин, и Нарвуд, и Кравченко, и Ульянов и так далее. Но Кнебель, в отличие от многих наших издателей, умел находить среди очень молодых художников будущие имена. То есть он умел находить талантливых художников.
И вот опять же, я сейчас, ну, в данном случае я как коллекционер выступаю, а коллекционер, как тут сказано было, все коллекционеры связаны, книга Любы, с Кнебелем, и если даже такой специалист с удовольствием рассказал о каких-то своих находках, то мне очень приятно сказать, что одну из таких находок я сделал. Я обнаружил у себя, впрочем, так, обнаружил одну книжку, которая не была ни в диссертации, ни в каталоге, и главное, не была ни в одной из монографий того художника, о котором идет речь.
Речь идет об очень молодом, о мальчике, можно сказать, художнике, о Николае Пискареве. Эта книжка была выставлена на выставке в Доме художника, посвященной 90-летию Пискарева в прошлом году. Ну, кто такой Пискарёв тогда был? Он ещё был, он только, либо он был ещё студент Романовского училища, он учился там у Наковского, у Гнёжда Купалова, либо он только его закончил. Ну, в наше время, много ли примеров, когда в издательстве, которое даёт Сергей Герасимов или там других, или Кукриникс, или кого-то, вдруг появляется.
А Кенебель, вот это какое-то, ну, в общем, почти чудо. То есть, когда в наше время доказывать приходится некоторым, что Пискарёв большой художник, когда он уже многое сделал, столько сделал, и он и Карину сделал, и уже умер уже. И 90-летие, в общем, трудом эта выставка прошла. Только в маленьком зале, нигде больше. Этой выставки не было. Я хочу сказать, ни в одном выставочном зале Советского Союза и Москвы не нашлось места, чтобы отметить 90-летие выдающегося русского художника, советского художника Пискарева.
А Кнебель на ранний, я уже забыл сейчас какой это год, это был 1915 год, почувствовал в Пискарёве талантливого художника. Вот именно поэтому так ценили большие художники участие в этом издательстве. Вот почему они писали об этом воспоминаниях, вот почему они гордились этим, и вот почему, например, уж третий факт, ну, коллекционеры не могут не похвалиться, это их дух такой. Например, на одной из книжек, иллюстрированных Ульяновым, Ульянов, уже тогда видный мастер, даря какой-то девочке книжку, свою книжку, которую он иллюстрировал, расписался на ней автор книги Энн Ульянов.
То есть, понимаете, художники гордились тем, что они печатались в «Истоке Небеля». Спасибо за внимание.
Первый голос.Ну что, я бы хотел все-таки маленький корректив это внести. Говорить о том, что Николай Иванович Пискарев забыт у нас, по-моему, это неправильно. Да. Существует превосходная монография, посвященная Кискареву. Существуют десятки и сотни статей, посвященных Кискареву. Работа его экспонируется на выставках графики. Шрифты его работают по сей день. Так что не забыть, Николай Иванович Кискарев. Кто-нибудь еще хотел бы сказать? Пискарев был прекрасный художник, мне вот его приходилось лично знать, я работал с ним даже в одном учреждении, в научно-исследовательском институте полиграфического мышления.
Может быть, действительно, нам надо бы вспомнить о Пискареве вот на наших заседаниях. Ну а теперь я предложу вам послушать музыку солист Московской государственной филармонии Валентин Ермаченко, три прелюдии Скрябина и Элегия Етюб-Брахманова.
Второй голос.Здесь остается добавить только, что эта программа составлена из любимых произведений Иосифа Николаевича Кнепеля.
Четвёртый голос.14 января 1980 года произошло событие, которое до сих пор кажется мне чудом. В Петровских линиях, дом 1-20, в помещении книжного магазина, библиотеки и издательства отца, открылась мемориальная доска памяти издательской деятельности Иосифа Николаевича Кнебель. В Петровских линиях наши родители прожили всю жизнь. В этом доме родились моя сестра, брат и я. Детство, юность, зрелость — все связано с этой узкой улицей, соединяющей Петровку с Неглинной.
Долгие годы имя отца оставалось в тени Сложно объяснить почему, но тем не менее это было так Вопреки желанию отца я посвятила свою жизнь театру Но замечательные люди, с которыми был связан отец К чьим разговорам я прислушивалась у нас дома Породили бессознательную тягу к художникам Я с ними дружила, пожалуй, больше и глубже, чем с актерами Художники, с которыми меня связывала общая жизнь в театре, помнили отца. Среди них не было ни одного, который не знал бы его изданий, не помнил бы пятитомника «Истории русского искусства» под редакцией Грабаря, монографии о Серове, Левитане, Врубеле, Нестерове, Рябушкине.
Большинство из моих друзей-художников по детским книгам, изданным отцом, знакомились с художниками Нарвутом, Ефимовым, Митрохиным, Поленовым, Ульяновым. — Помню, как-то сидя в гостях у Юрия Ивановича Пименова, мы слушали рассказ замечательного художника Евгения Адольфовича Кибрика о том, как он в городе Воскресенске впервые воспринял русскую историю через искусство. На стендах Воскресенской школы висели таблицы по истории в исполнении художников Иванова, А.И.В. Воснецовых, Белибина, Кустодьева, Бенуа, Лансере, Кордовского, Серова, Добужинского, Рериха.
Нисон Абрамович Шифрин, крупный театральный художник, рос в Киеве. Фамилию отца он впервые узнал, прочитав на картинах по истории в школе. Потом сопоставил ее с фундаментальными изданиями, которые изучал в библиотеках Когда я впервые пришла к ним в дом, и он, и его жена Маргарита Генриховна Генке, художница Спросили меня, какое отношение я имею к издателю Кнебель То же случилось, когда Пименов познакомил меня с Пластовым Узнав, что я дочь того самого Кнебеля, известный художник снял шапку Низко поклонился, поцеловал руку и сказал «Спасибо вашему отцу за красоту, которую он мне открыл, открывал в течение всей моей жизни прекрасными книгами».
Я была уверена, что сейчас только любители книг и знатоки искусства помнят имя отца. Но для меня не было и нет большей радости на вопрос «А вы имеете какое-нибудь отношение к издателю Кнебель?» ответить «Я его дочь». Интерес к книгам был и до сих пор остался для меня самой большой радостью, которую нам дарит жизнь. Интерес этот казался мне глубоко интимным. Я чувствовала в нем связь с детской привязанностью к книге. Знал, что в нем проявляют себя гены отца Но мысль о том, что я должна сделать что-то, чтобы увековечить его память, у меня не возникала Мне передалась одна из черт характера отца Он был фанатически предан издательскому делу, я театру Я унаследовала его трудоспособность Проблемы театра неотступно возникали и до сих пор возникают передо мной На всё хочется отозваться, во всём принять участие.
Забыла ли я о своём отце? Конечно, нет. Но жизнь была уплотнена так тесно, что у меня не хватало времени бороться за то, что казалось бессмысленным. С давних лет, несмотря на то, что мама получала персональную пенсию за издательскую деятельность отца, я примирилась с мыслью, что имя его как бы забыто. В 1955 году в бытность мою главным режиссером Центрального детского театра я пригласила на спектакль Игоря Эммануиловича Грабаря, которого любила с детства. Ему понравился «Конек-Горбунок», и после него он прислал мне свою фотографию с надписью «Дорогой Марисе Иосифовне Кнебель» на добрую память о давно прошедших славных временах в Петровских линиях, связанных с выпуском истории русского искусства.
18-е, 2-е, 55-го года. Игорь Грабарь. В этот день я твердо решила начать книгу, в которой я смогу описать почти фантастическую жизнь отца, моего первого и главного учителя, невидимо сопровождающего меня в течение всей моей жизни. Отец часто снился мне, он звал меня, а я не понимала, куда. Просыпаясь, я рассказывала об этом сестре, и она неизменно говорила, он хочет, чтобы ты что-то сделала для него, но что? Так длилось до 1967 года, пока не вышла книга. По-видимому, я сделала то, что бессознательно подсказывала совесть. Сны, мучившие меня, прекратились.
Процесс создания книги нелегок. Мне хотелось снабдить ее рисунками, фотографиями, может быть, с точки зрения полиграфического искусства был допущен перебор, но мне не хотелось себя ограничивать. Помню день, когда Пименов, он делал рисунки для книги, поехал со мной в Третьяковскую галерею и с помощью работников библиотеки составил натюрморт из книг, изданных отцом. — Какая красота! — сказал он после того, как, множество раз переложив книги, дал знак фотографу.
Действительно, собранные и скомпонованные вместе книги были поразительно красивы. Мы оба пожалели, что не запланировали сделать эту фотографию цветной, но я была счастлива и тем, что она в какой-то степени воспроизвела детище отца. После выхода книги в моей жизни возникли новые связи. Воскрешение памяти о деятельности отца началось так. Мне позвонил по телефону человек, объяснил, что он полковник, страстный книголюб, особо интересуется изданиями отца.
Мы договорились о встрече, и ко мне пришел Анатолий Филиппович Иваненко. Я правильно делаю ударение? Правильно. Рассказал, что решил выйти в отставку и заняться любимым делом, что при Цедрии работает клуб любителей книги, где происходят интересные встречи. Я поняла, что книги, созданные отцом, интересуют многих. Анатолий Филиппович посмотрел все, что мне удалось сохранить, Перечислил, что хранится в его библиотеке и спросил, хочу ли я, чтобы он организовал выставку изданий отца. 11 мая 1971 года она состоялась в Центральном доме работников искусств.
Книг на первой выставке было немного. На пригласительном билете была помещена последняя фотография отца, снятая в период его заведования издательством Третьяковской галереи. Внутри билета из цикла «Жизнь, отданные книги» издатель Иосиф Кнебель. Малый зал Цедри был переполнен, говорил Иваненко, в президиуме сидели известные современные художники, я читала кусок из главы, посвященной отцу. И в тот же вечер мне с сестрой казалось, что счастливее нас, нет никого на свете, нашего отца вспомнили. На этой выставке к нам подходило множество людей, знакомых и чужих, которые вместе с нами радовались возрождению памяти об отце.
Чувство благодарности к Анатолию Филипповичу сохранится в моей душе навечно. А потом в нашем доме появился молодой человек Леонид Юниверг. Энергия Юниверга производила сложное впечатление. С одной стороны, было ясно, что он серьезно увлечен темой, и поэтому хотелось ему помочь. С другой стороны, его идеи, в частности, о воздвижении мемориальной доски, мне казались невыполнимыми, но я подчинилась его натиску и звонила по телефону или писала записки с просьбой принять его тем, кто знал меня и, по его словам, мог помочь нашему общему делу.
Я недооценила юниверга. Постепенно память об отце приобретала все более реальное звучание. 21 сентября 1974 года в библиотеке №1 имени Герцена было проведено открытое занятие Народного университета культуры, посвященное 120-летию со дня рождения отца. Мы с сестрой впервые после того, как выехали из ставшей со временем коммунальной квартиры нашего детства, пришли в Петровские линии. Волнение — это понятие общее. В нем заключены различнейшие оттенки.
Страх перед встречей с прошлым и горьким и радостным. Счастливое ощущение, что тут мне предстоит открыть входную дверь, тяжесть которой помню с детства. Мысль, что зал полон молодежью, обучающейся библиотечному делу, любящей книгу, а мне предстоит читать отрывок, посвященный отцу Все это слилось в сложный клубок, я сидела не в силах пошевелиться в каком-то отгороженном уголке раздевалки, дожидалась, когда нас позовут Подходили родные, ученики, близкие, для которых были забронированы стулья Когда вокруг нас образовалась уже небольшая группа, к нам застенчиво пробрались две молодые женщины Вы нас помните? Мы Лида и Оля Петровы. Как не помнить, как забыть добрых людей из коммунальной квартиры, которые в трудные дни были добры к нам. Мы не виделись больше 20 лет, но всегда помним семью милиционера Петрова, его жену и двух девочек.
Аплодисменты, которые раздались по окончании вечера, вызвали новые ощущения. Они были адресованы не мне, режиссеру, ни актерам, ни пьесе. Они возникли и звучали долго, обращенные к отцу, которого уже 50 лет не было в живых. Михаил Булгаков сказал, что рукописи не горят в еще большей степени. Это относится к книгам. Напечатанные, они где-то хранятся, оберегаются и рано или поздно возникают. Годы все сортируют, отделяют истинные ценности от шлака, и надо только уметь ждать и верить.
Когда расходились, сестры Петровы подошли и стали звать нас с сестрой в нашу бывшую квартиру, где они продолжали жить. Но на это уже не хватило душевных сил. Слишком много было пережито в эти часы в Петровских линиях. За первым вечером, посвященным памяти издательской деятельности отца, последовал ряд вечеров в Москве и Ленинграде. Их проводил Леонид Юниверг. На конец 14 января 1980 года состоялась выставка издания «Йосиф Кнебель» и открытие мемориальной доски. Автор ее известный архитектор Юрий Николаевич Воскресенский.
Это событие было приурочено к 125-летию со дня рождения отца. На открытии выступили Кеменов и искусствовед, вице-президент Академии художеств СССР, Немировский, книговед, доктор исторических наук, крупные знатоки книги, представители общественности. На выставке побывало около тысячи человек. Книга отзывов сохранила много записей. Открытие выставки и мемориальной доски стали последней радостью моей сестры Елены Иосифовны Вскоре она умерла Но успела получить прекрасно изданный каталог выставки издания Кнебель Его составил Леонид Юниверк Мы вместе с сестрой изучали его, многого мы не знали В детстве я просто любила отца Теперь я понимаю, почему он вызывал такое глубокое уважение у многих деятелей русской культуры.
Его биография необычайна и интересна. Как случилось, что мальчик, родившийся в предместе маленького галицийского городка Бучач,
Третий голос.Бучач? Я просто не знала.
Четвёртый голос.Бучач. В многодетной еврейской семье, прожив трудную голодную жизнь, в результате стал крупнейшим издателем, пропагандистом русского искусства. Отец ушел из дома из-за того, что отец ударил его по лицу, когда 13-летний сын заступился за мать. Без денег, с котомкой, в которой была краюха хлеба, он побрел пешком в Вену. Почему в Вену, он и сам не знал. Ему казалось, что там его не найдут, и там он станет доктором. Почему именно доктором, он тоже не знал. Эта мысль ему пришла по дороге в Вену и показалась заманчивой. Он знал, что человек должен нести людям добро, эта мысль стала ведущей во всей его жизни.
Терпя невероятные лишения, голод, бездомное существование, чисткой сапог на улице, торговлей газетами и так далее, он добился возможности учиться и кончил экстерном гимназию. Бегая по частным урокам, он познакомился с венским издателем. К этому времени интерес к живописи, страсти к книге, жажда путешествий и интерес к языкам стали для него осознанным увлечением. Издатель, сыну которого он вправлял мозги по математике, начал вводить его в типографию, познакомил с техникой печатания.
Папа решил стать издателем. Все смеялись над ним, чтобы стать издателем нужны деньги. Отец был спокоен, он знал, что умеет работать как вол. Он отлично понимал, что нужны не только деньги, нужно образование. Детские мечты о медицине были давно отброшены. Он поступает на филологический факультет Венского университета. Исключительные способности позволяют ему совмещать учебу с серьезным изучением живописи. Венский музей изучен досконально и его тянет в другие страны. Почти без денег, отказывая себе во всем, он на каникулы уезжает путешествовать и безвылазно сидит в музеях разных стран, изучая полотна великих мастеров.
В 1876 году отец закончил университет, но он считал, что ему кроме филологического образования необходимо и экономическое. Он получил его, закончив в 1878 году Венскую академию коммерческих наук. Страсть к издательской деятельности не остыла в нем. Она приобрела реальные контуры. Он мечтает об издании книг по искусству. Остается решить, где можно осуществить свою мечту. В Вене он не остается. Насмешки над его мечтами оскорбляют его гордость.
Глядя на его сбитые башмаки и не сменявшийся за годы студенческой жизни пиджак, окружающие иронично называют его не иначе, как издатель. Он подбивает трех товарищей по учебе в поисках счастья уехать из Вены. В день окончания высшего учебного заведения отец пишет на четырех записках названия разных стран. Друзья дают клятву уехать в страну, которая выпадет им по жребию. Отец вытаскивает записку «Россия». Несмотря на уговоры товарищей, говорящих, что смешно всерьез относиться к клятве, данной на студенческой пирушке, что нельзя ехать в Россию, не зная языка, не имея гроша в кармане, он уезжает в Москву.
Отец вспоминал, что единственным его багажом был немецко-русский словарик, а единственным ориентиром — книжный магазин Дебнера, торгующий иностранной литературой. Туда он надеялся устроиться на первых порах, пока не изучит русский язык. Решаясь на поездку в неведомую для него страну, он был убежден, что одолеет ее язык. У него были к этому феноменальные способности. С тех концов жизни он знал 14 языков. Однако, уезжая в Москву, он вовсе не думал, что останется в России на всю жизнь.
Он рассматривал свою поездку скорее как путешествие, которое насытит его любопытство к новым землям и к новым музеям. Кроме того, он дал клятву, пусть и во время пирушки, но все же клятву. Это была вторая клятва в его жизни. Первую дал он своему отцу, уходя из дома, что никогда не вернется домой, как бы плохо ему не пришлось. Эту клятву он сдержал, хотя нежно любил мать. Русского искусства отец не знал. В 70-х годах прошлого столетия русская живопись в Европе не пропагандировалась.
И вот, в Москве, работая продавцом в книжном магазине Девнера, изучая русский язык, отец начинает знакомиться с русской живописью. Она производит на него громадное впечатление. Много раз отец рассказывал, что, увидев в Троице-Сергиевой лавре Рублевскую Троицу, он подумал, это сильнее Тайной вечери Леонардо да Винчи. Посещение Третьяковской галереи решило его судьбу. Первой мыслью было, почему до сих пор никто в мире не знает, какими картинами богата эта страна.
Начались бессонные ночи. Отцом овладела идея издать альбом репродукции картин Третьяковской галереи. Он был фанатически захвачен этой мыслью. У него не было друзей, с которыми можно было бы поделиться мечтами, а те, которым он пытался что-то сказать, смеялись о деньги, откуда ты возьмешь деньги. В книжный магазин заходил молодой офицер Павел Францевич Гроссман, эстезийский немец. Отец подружился с ним. Семья Гроссман оказалась первой семьей в его жизни, где к нему отнеслись тепло и дружески.
По воскресеньям его приглашали к обеду, и молодой Гроссман с восторгом выслушивал его несбыточные фантазии. Постепенно он сам увлекся планами отца, и они решили общими усилиями организовать издательскую фирму «Гроссман и Кнебель». Денег не было ни у того, ни у другого. Они вместе написали «Путеводитель по Москве». Гроссман перевел и отредактировал его, блестяще знавший немецкий, французский и английский. Отец русским языком в те годы владел далеко не в совершенстве.
Сколотив по копейкам какую-то сумму, они напечатали свое творение. Внизу была строчка, которая переполняла отца глубокой радостью. Издательство «Гроссман и Кнебель». Но доход, полученный от путеводителя, оказался таким мизерным, что нечего было думать о каком-нибудь более серьезном предприятии. Тем не менее, 1 декабря 1882 года в доме номер 13 в Петровских линиях фирма Гроссман и Кнебель открыла книжный магазин и библиотеку для чтения книг и журналов на иностранных языках.
В 1989 году Павел Францевич Гроссман скончался от чахотки. Умер единственный человек, веривший в идею издательства. Отец оказался единственным владельцем фирмы, но в память о друге он надолго оставлял прежнее название фирмы. Мои родители никогда не ссорились. Чем это объяснялось? Степенью интеллигентности? Возможно. Но жизнь большая, и в ней неминуемо возникают конфликтные ситуации. Тем более, что отец и мать были очень разными людьми.
Мама кончила гимназию, это по тем временам считалось вполне достаточным для молодой девушки. Бабушка, вдовев совсем молодой, осталась одна с пятью детьми. Мама была старше, ей приходилось давать уроки. Встреча с папой резко изменила ее судьбу. Познакомил их известный московский врач профессор Замберг. Отец влюбился, но бабушка была против. Папа казался ей некрасивым, к тому же старше ее дочери на 16 лет. Кто его родители, неизвестно. Они живут в каком-то захолустье, не весть где.
Бабушку больше всего пугало, что отец иностранец. Кто поручится, что в один прекрасный день он не разорится и не захочет навсегда уехать домой? Бабушка прекрасно знала, что значит бедность. Дедушка умер от разрыва сердца в 38 лет. Для того, чтобы прокормить детей, бабушке приходилось давать домашние обеды, иногда браться кормить студентов на полный день. Она научилась шить и обшивала не только своих детей, но и брала заказы. Нет, она не хотела несчастной судьбы для своей любимой старшей дочери.
Когда собиралась молодежь, мама приглашала отца. Он сидел в углу, наблюдая за танцующими, а потом незаметно уходил. Это повторялось много раз. Мамины братья издевались над странным женихом. Отец сделал вид, что не замечает. Через какое-то время он сделал официальное предложение. Ему отказали. Он попросил отсрочить отказ, ему назначили новый срок. Когда срок истек, отец явился за ответом, ему опять отказали. Он молча подчинился, водил маму в театры, в концерты, но ни на чем не настаивал, цветов не преподносил, дарил книги.
Как-то один из маминых кузенов решил поговорить с отцом, чтобы поближе познакомиться с этим странным претендентом на руку своей красивой и веселой кузины. Отец поразил его. После первого же разговора кузен стал ярым защитником отца. Он начал вмешиваться в привычно насмешливое обсуждение папиной кандидатуры. Маму он пристыдил. Мама и сама понимала, что отец ее любит, что такую любовь нельзя бездумно отвергать. Она позвонила папе и сообщила, что согласна пойти к нему в издательство на работу. Она знает немножко немецкий и французский языки.
При встрече отец спросил, смеет ли он возобновить свое предложение. Мама поставила условие – ждать год. Они будут видеться ежедневно, ей будет легче разобраться в себе, и отца она ближе узнает. «Мама работала в книжном магазине год. Никто из служащих до самой их свадьбы не знал о том, что мама с папой – жених и невеста. 23 мая 1995 года Софья Марковна Бреннер и Иосиф Николаевич Кнебель венчались в лютеранской церкви Петра и Павла. Отец крестился.
Молодожены отправились в свадебное путешествие. До отъезда отец снял пятикомнатную квартиру в Петровских линиях, которую будущая моя бабушка взялась подготовить к их возвращению. Отец был очень сильным человеком, талантливым, умным, энергичным, волевым. Эти качества раскрывались в течение всей его издательской деятельности. Дома же мы видели, и так было в течение всей его долгой жизни, он умер в 72 года, как он безоговорочно подчинялся маме.
Полной хозяйкой в доме была она. С детьми возилась она, гостей приглашала она. В свои дела мама вмешивала отца очень редко. Мне кажется, что одной из основных черт характера отца было умение отделять главное от менее существенного. Главным было для него все, связанное с издательской деятельностью. Это требовало поездок, контактов с целым рядом людей, художников и ученых. Отец любил встречаться с ними не только на работе, но и дома Вспоминая сейчас прошлое, я ясно понимаю, что истинным воспитателем всей семьи, включая и маму, был отец Он незаметно прививал нам принципы, в которые верил сам Может быть, главное, что ему хотелось внушить нам, это трудолюбие Он никогда не забывал о годах нужды и относился с большим уважением к честному труду, не выносил барства.
Я помню всех, приходивших к нам в Петровские линии. Как они разговаривали и спорили об искусстве. Отец слушал их очень внимательно и мгновенно вносил какие-то неожиданные предложения. В детстве он говорил нам, что мы должны научиться никогда никого не перебивать, уметь слушать, уметь видеть. Эти способности он развивал в нас. Мы, наблюдая за ним, поражались его цепкому интересу к чужой мысли, словам, движениям, умению все вобрать и вынести свое суждение.
Нам хотелось ему подражать, и мы учились слушать, не мешая взрослым. Учились ценить их мысли. Огромную роль в нашей жизни играли музеи. Москва была связана с Третьяковской галереей, с Музеем изящных искусств, Петербург с Русским музеем-эрмитажем. Основы понимания живописи я получила в длинных, с хорошо натертым паркетом, залах Третьяковской галереи. Водил нас туда отец и много раз грабарь. Ежегодные поездки в Петербург манили знакомством с великими произведениями Рембрандта, Леонардо да Винчи.
Отец и там запасался цветными, черно-белыми репродукциями, открытками, чтобы закрепить и продолжить впечатление от картин. По Эрмитажу нас нередко водил Александр Николаевич Бенуа. Мы гуляли по Петербургу, ходили к Медному всаднику, ездили, как и в Москве, по прекрасным окрестностям. Помню поездку на линейках, запряженных одной или двумя лошадьми, в Троиц-Сергиеву Лавру, где пили в монастырской гостинице из громадного самовара чай со свежими вкусными просфорами.
— Лето 1926 года было жаркое, и родители сняли комнату вблизи станции Ухтомская, чтобы избежать городской духоты, но папе приходилось регулярно ездить в Москву. Он работал тогда в издательском отделе Третьяковской галереи, и дела требовали его присутствия там. Я вернулась из отпуска, до начала сезона оставалось еще несколько дней, я решила провести их с родителями. Приехала на дачу. Нам было в этот день на редкость хорошо. Мы немного погуляли потом, сидели в саду и взахлеб разговаривали, ведь мы не виделись почти месяц.
Мне всегда казалось, что только папа способен до конца понять, насколько я поглощена своей работой. Сейчас я рассказывала о роли Карпухина в «Дядюшкином сне» Достоевского, а он смотрел на меня ласково, чуть иронически. Папа, в свою очередь, говорил в этот день о Третьяковской галерее, о людях, с которыми он сейчас связан, рассказывал, как всегда, только о хорошем. Ему ничто не казалось трудным, непосильным. С годами он не потерял веры ни в людей, ни в добро.
В этот же день отец обронил невзначай, что почему-то все время вспоминает большой зеленый лук, на котором играл в детстве. Мать подтвердила, что уже несколько раз он поминал этот лук. Папа улыбнулся, как бы снимая внезапно набежавшую грусть и сказал, виновата старость, вспоминая то, о чем как будто никогда и не думал. Мы еще долго смеялись, я осталась ночевать, притащила сеновал и сено, набила им чехол и отлично спала.
Рано утром родители поехали в Москву. Проводив их, я устроила в саду с книгой и вскоре задремала. Очнулась от того, что кто-то тронул меня за плечо. Передо мной стояла моя давнишняя подруга, с которой мы долго не виделись. Откуда она здесь? Почему? Вдруг приехала, у меня сжалось сердце. Папа, спросила я, да, поедем. Живым я его больше не видела. Он умер в поезде, подъезжая к Москве. Это было 14 августа 26-го года. Жизнь бесконечно сложна. Она плетет свои фантастические узоры. Мне кажется, любовь и верность отца благородному делу заставили вспомнить его имя.
Издатель Кнебель не забыт. Вклад его в русскую советскую культуру сохранился для следующих поколений. Может быть, сидя?
Шестой голос.Товарищи, к сожалению, я уже не только старая, но и больная. И поэтому я ограничусь тем, что от всей души поблагодарю всех пришедших сюда и всех устроивших этот прекрасный вечер. Спасибо вам большое!
Первый голос.Большое спасибо! Всем до следующей встречи!
Четвёртый голос.Продолжение следует...