Первый голос.Дорогие друзья, нам часто приходится встречаться в этом зале для воспоминаний, для рассказов о прошлом. Наверное, сегодняшний вечер один из самых значительных, один из самых волнующих. Это рассказ о большом человеке, о большом революционере, о солдате революции Александре Дмитриевиче Цурюбе. Я, прежде чем открыть сегодняшний вечер, мы его уже открыли, но прежде чем приступить к нашему разговору, к нашим воспоминаниям, я хотел бы только нарушить привычный ход ведения вечера, потому что сегодня, сейчас, потому что сегодня здесь в зале присутствуют внучки Александра Дмитриевича. Это Это Марьяна Александровна Гузовская и Мария Петровна Цурюпа.
И Александр Дмитриевич Цурюпа, внук. Мы просим их пройти сюда, в президиум. Еще один стул.
Второй голос.Мы открываем вечер, посвященный памяти Александра Дмитриевича.
Первый голос.солдата революции, или, как сказал Ленин, любовно, шутливо и вместе с тем необычайно мудро, как казенное имущество, принадлежность советской власти, принадлежность коммунистической партии, Принадлежность народа. Мы просим почтить память Александра Дмитриевича вставанием. Прошу сесть. Сегодня будут говорить о жизни, деятельности Александра Дмитриевича много, достоверно, взволнованно. Но вот мы здесь, в Центральном Доме Работников Искусств, вспоминая Александра Дмитриевича Цурюпу, мы его вспоминаем как собирательный образ эпохи.
Ведь уже эти вошедшие в историю голодные обмороки народного комиссара продовольствия, хозяина продовольствия страны, это стало собирательным художественным образом, стало символом. Это не просто факт биографии Цюрюпы, это то, что уже перешло в литературу, в театр, в кинематограф, потому что в его судьбе, в судьбе, как он сам о себе говорил, мы маленькие люди, но маленькие люди это были те великие люди, которые делали революцию, которые установили советскую власть.
В судьбе его, как в капле воды, судьба всего нашего народа, всей нашей жизни. Роль заслуга Александра Дмитриевича и как народного комиссара продовольствия в те годы, когда было сказано, что продовольственная политика спасла советскую власть. 18-19 год, самые трудные годы становления советской власти, это заслуга Александра Дмитриевича Цурюпы. Деятельность его как заместителя председателя Совета народных комиссаров, когда Цурюпа всегда был на самых трудных, самых ответственных участках нашей жизни.
Это была великая деятельность, большая деятельность, и вместе с тем для людей такого масштаба, такого плана, казалось бы, рядовая деятельность, потому что это была жизнь, отданная революции. Александр Дмитриевич любил музыку, любил песню, любил искусство. Это был человек большого вкуса художественного и больших страстей. И я думаю, что если сейчас, в начале нашего вечера, прозвучит первая соната Бетховена, Бетховена, творчество которого так близко революции, своей мощью, своими масштабами, то это будет достойное начало, достойное начало разговора об Александре Дмитриевиче Цюрюпе.
Сейчас первую сонату Бетховена, которая состоит из четырех частей, исполнит лауреат международных конкурсов Арнольд Каплан. И здание сельскохозяйственного института в Херсоне, в котором учился Александр Дмитриевич, стоит памятник глава Александра Дмитриевича Цюрюпы, мощная, волевая. И, наверное, студенты, молодежь, которые проходят мимо этого памятника, они не могут не ощущать силы этой личности. Сейчас институт носит имя Александра Дмитриевича Цурюпы.
И вот сейчас о жизни, деятельности Александра Дмитриевича расскажет доктор исторических наук, руководитель кафедры философии этого института Михаил Ощевич Давыдов.
Третий голос.Уважаемые товарищи, это верно. Об Александре Дмитриевиче Цирюпе следует говорить только искренне, с глубоким волнением. В этом человеке, в этом замечательном человеке слились те качества, о которых Владимир Ильич говорил, что это честь, это совесть эпохи, это сказано о всей партии, это сказано о солдатах партии, это сказано об Александре Дмитриевиче Цирюпе. Его великий подвиг свершён был во все первые годы советской власти.
Его деятельность началась еще в ту пору, когда ленинская искра своим призывным словом объединяла масс, рабочий класс, трудящиеся, деревенскую бедноту, объединяла их вокруг партии для великой цели. Но особенный расцвет высокой деятельности Александра Дмитриевича Цюрюпы происходит в годы, когда Советская Республика переживала первые трудные дни упрощения, становления советской власти. И особенно это было связано с тяжким продовольственным кризисом, который получен был Советской Россией от тяжких лет империалистической войны.
Кризис, усугубленный тем, что кулачество не давало хлеб Ставило перед собой задачу подавить Советскую Республику Уморить ее голодом В эти дни, когда на Западе, на Востоке, на Севере и Юге Гремели орудия, и пролетарская диктатура отстаивала священное право на свое существование и существование будущих поколений. В эту трудную пору, невероятно тяжкую пору, самым насущным и самым первым и самым важным благом был хлеб. Следовало накормить Красную Армию для ее бессмертных подвигов.
Хлеб нужен был рабочим центром. Хлеб нужен был деревенской бедноте. которая вела борьбу против кулачества, железной цепью сковавшей кулачество и деревенскую бедноту, и все советские очаги, советскую деревню. И вот в эту трудную пору Цюрюпа выдвигается на пост народного комиссара продовольствия. Народный комиссариат продовольствия стал уже легендарным. Ведь это особый орган. Это единственный в то время орган плановой экономики.
Орган, которому приходилось работать в условиях, когда в стране было сложные многоукладные хозяйства В эту пору Народный комиссариат продовольствия стоял на передовых позициях социалистической плановой экономики И его легендарным народным комиссаром был Цирюпа. В ту пору его называли интендант пролетарской революции. Александр Дмитриевич вел непрерывную борьбу за хлеб для Советского Отечества. И немногие знали, что человек, которому переходилось заниматься десятками миллионов пудов продовольствия, передвигать их поближе к рабочим центрам, Решать сложнейшие, со многими неизвестными уравнениями, как, например, доставить хлеб из Сибири в Советскую Россию, к центрам Советской России.
Как доставить хлеб с Северного Кавказа сюда, голодающим в ту пору Питеру и Москве. Эти задачи он решал успешно. И никто не знал, что на работу ему приходилось идти впроголодь. И 16 июня 1918 года я смотрел эти документы. И когда я впервые познакомился с этим документом за архивным столом, для того, чтобы справиться со своим волнением, мне надо было выйти немного. выйти на свежий воздух, справиться с собой, потому что мне казалось это невероятным, голодный оборок народного комиссара продовольствия.
Позднее бывший продовольственный комиссар Тулы, Панюшкин и другие товарищи рассказали мне все, как это было. Они показали, как нахмуренный Владимир Ильич сказал, что вот как случилось, когда едва-едва донесли Александра Дмитриевича до дивана. И Владимир Ильич сказал, что вот как трудно нам сейчас, наши народные комиссары не доедают. Посмотрите на Цюрюпу, как он плохо выглядит, как он отощал, как он исхудал. И вскоре после этого открыли в Кремле небольшую столовую, о которой говорили, вернее говоря, шел вечный филологический спор, как лучше сказать, суп ни с чем, суп без всего или суп без ничего.
Он съедал вот эти самые небольшие порции вот этого самого супа и отправлялся в верхние торговые ряды, где размещался в ту пору Народный комиссариат продовольствия. Он продолжал эту неутомимую работу, которая преждевременно сделала его человеком весьма нездоровым, потому что как революционер и человек чести и совести, он отдавал всего себя этой работе. Он отдавал всего себя, не считая совершенно со своим здоровьем. В одном из писем я читал его откровенное искреннее признание. Сейчас все бушует вокруг нас. Это был 19-й год, о котором Ленин писал, что вновь продовольственный вопрос выдвинулся.
Я имею в виду в этом году, 19-м, как и в 18-м, Владимир Ильич писал, что продовольственный вопрос выдвинут снова на одно из первых мест в республике. И вот Александр Дмитриевич писал, что в этом тяжелом, бурном году мне приходится невероятно трудно, я иногда не могу справиться, тем не менее я должен все это делать. Мне хотелось об этом сказать, потому что мы знаем образ большевиков. Это люди особой закалки. Это действительно гвардия твердокаменных, солдат революции.
Но человеческое в нем всегда было высоко развито. Пожалуй, я не знаю еще другого такого человека, у которых эти качества были бы развиты так значительно. И еще мне хотелось сказать этой высокой аудитории сегодня, это страничка Ленина и Цирюпа, это страничка, которой не может быть конца. Она, эта страничка, связана и с прекрасными воспоминаниями, не полностью опубликованными воспоминаниями Цюрюпы о Владимире Ильиче Ленине, где говорится о том, что Владимир Ильич нередко давал прочитать свои документы, свои статьи.
Вот в последний период жизни Владимира Ильича Александр Дмитриевич получал статьи такие, скажем, как «Лучше меньше да лучше», «Как нам реорганизовать рабкрин». И Ленин при этом говорил, посмотрите, всё ли там есть, что надо. И Александр Дмитриевич пишет в своих воспоминаниях, это были прекрасные статьи, они были законченным произведением. Александр Дмитриевич говорит о том, что когда он говорил с Лениным, то он становился глубже, то ему яснее становилось все то, что было.
И далее он говорит, это был самый доступный председатель правительства из тех, которых мне приходилось знать и которых знает мировая история. И еще мне хотелось добавить к этой страничке. Вы знаете, ведь бывает так, что вот человека связывает с другим человеком много лет совместной работы и борьбы. И Александра Дмитриевича много лет связывала, скажем, с Алексеем Ивановичем Свидерским работа в Уфе еще, затем в Наркомате продовольствия.
Алексей Иванович был членом коллегии, но осенью 1920 года Владимир Ильич поставил вопрос о необходимости ввести группу рабочих в коллегию Народного комиссариата по продовольствию. И поэтому Свидерского пришлось вывести из состава и еще другого члена коллегии. Александр Дмитриевич тяжело это переживал. Но Владимир Ильич в эту же минуту, в этот же час, как это установлено документально, написал письмо. Александр Дмитриевич, я знаю, что вам это тяжело, но необходимость этой политики выше того, чего мы можем желать или можем добиваться.
Я знаю, что это болезненно вам, но болезненное надо перенести обязательно. И тут же Владимир Ильич дописал еще несколько строк постскриптум. Я сейчас прийти не могу, а через несколько часов обязательно с вами встречусь. И здесь же пишет письмо секретарю ЦК в ту пору, Кристинскому, в котором говорит следующее, пожалуйста, помогите сейчас Серюбе перенести менее болезненно все то, что связано с отставкой Свидерского. Можно было бы привести еще немало таких фактов. Я однажды не поверил себе, глазам своим, когда мне пришлось среди документов обнаружить следующую страничку.
Это было тяжелое письмо из Петрограда, из Петросовета. Письмо, подписанное руководителями Петросовета. Говорилось в этом письме, что хлеба осталось всего на один день. Владимир Ильич пишет такую резолюцию на этой бумажке. В то время еще недостаточно изучены были архивы наркомпрода. И поэтому эта запись, впоследствии она перешла в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, эта запись, как и другие записи Ленина, но в ту пору она еще находилась именно среди этих бумаг.
И Владимир Ильич, повторяю, пишет здесь, созвонитесь с Серюпой, Но предварительно спросите у его жены Марии Петровны, не болен ли он, не отдыхает ли он и как он себя чувствует, а позже сообщите мне об этом. Меня это очень глубоко тронуло. Это глубокая сердечная забота. Точно так, как еще другое высказывание. Александр Дмитриевич, вы можете сейчас уйти с заседания Совета народных комиссаров. «Посмотрите, как вы дурно выглядите. Вы так исхудали. Вы можете заменять себя другим членом коллегии. Он пока останется».
Записка написана рукой Владимира Ильича и помечена на ней рукой Александра Дмитриевича. Три часа ночи рассказывал мне чудесный человек Всеволод Александр Цюрюпа, младший сын Александра Дмитриевича, что эту записку хранил Александр Дмитриевич у себя всегда. Она была сокровенным даром для него. И еще можно было бы назвать эти страницы, связанные с Владимиром Ильичем. Я позволю себе только рассказать о следующем. Вот близился 21 год. Политбюро и Центральный комитет партии приняли решение уже о переходе к новой экономической политике. Готовился 10-й партийный съезд.
И в это время Ленин, как пишет в своих воспоминаниях Александр Дмитриевич, непрерывно, почти ежедневно вечером приходил на квартиру Цюрюпы. Он хотел, чтобы Александр Дмитриевич своим авторитетом, своим огромным авторитетом среди огромной армии продовольственников выступил на 10-м съезде партии. С присущей ему скромностью Александр Дмитриевич говорил, Владимир Ильич, вы выступите с докладом, этого достаточно. Нет, Александр Дмитриевич, я хочу, чтобы вы рассказали, чтобы вы, продовольственники пойдут за вами, а это для нас очень важно.
И затем Цирюпа пишет в своих воспоминаниях, он меня убедил, он меня убедил. Если хотите, уважаемые товарищи, я повторю в третий раз, он убеждал Александра Дмитриевича, и он его убедил. Я согласился. И, как известно, Александр Дмитриевич 15 марта 1921 года выступал садокладчиком по докладу Владимира Ильича и полностью поддержал положение партии, политбюро и Центрального комитета о переходе к новой экономической политике.
И вот теперь я завершаю свой рассказ. Ведь как бы не был значительным рассказ, он все равно должен как-то закончиться. Но поверьте мне, дорогие друзья, что мне не хочется заканчивать. Это такая важная, такая знаменательная беседа для всех тех, кто хорошо знает Цюрюпу по делам его. И тем не менее я должен закончить. И вот я закончить хочу следующим. У нас в институте на самом видном месте, на самом-самом видном месте текст Конституции 1918 года.
Это обложка Конституции. Ведь на этом самом тексте Конституции, на вот этом самом издании Конституции 1918 года, первой Конституции Российской Федерации, Александром Дмитриевичем написано было «Моим детям вместо завещания». И вы знаете, ведь не оставил он детям ни домов, ни наследства, не оставил он им ни сундуков, никакого иного еще богатства, А оставил им одно. Оставил и для детей своих, и для советской молодежи, для одного поколения, и для другого, и нынешнего поколения, и для последующих поколений.
Моим детям вместо завещания. Любите свою советскую родину, Говорил усталый и уже тяжело больной Цирюпа. Крепите ее, делайте ее богаче, Делайте ее величественней, Такой, какой она стала сегодня. И вот на этом славном пути, который прошла наша великая Родина во главе с нашей коммунистической партией, во всем том великом сделанном огромный вклад Александра Дмитриевича Цирюпы, солдата революции, скромного человека, человека, обладающий высокой честью и высокой совестью.
Слава ему во веки веков!
Первый голос.Сегодня у нас удивительный зал, потому что соединение седины, орденов, это говорит о том, что здесь люди, для которых имя Александра Дмитриевича особенно близко и дорого, Это имя их современника и молодые лица, которые знают только по истории, но для которых это имя также дорого. И вот это такое романтическое звучание вечера сегодняшнего, по-моему, должно вот сейчас получить окраску и музыкальную полностью. Сейчас выступит оркестр, ансамбль скрипачей под руководством Ефима Матвеевича Надельмана, солистка Фаина Бреннер.
Просим вас. Будет исполнена ария Шуберта.
Второй голос.Сейчас выступит Эсфирь Яковлевна Цюрюпа, писательница, жена Всеволода Александровича Цюрюпы, сына Александра Дмитриевича. Прошу.
Первый голос.Вы посидите.
Четвёртый голос.Нет, я не имею права на воспоминания об Александре Дмитриевиче. Я вошла в семью через 4 года после его смерти. Светлую память о нем пронес через все годы нашей жизни, через жизнь наших детей и внуков, сын его, мой муж, Всеволод Александрович Цурюпа, журналист, фронтовик, за подвиг, награжденный Орденом Славы, солдатским орденом. Он 25 лет проработал в газете «Известия», был заместителем редактора по отделу искусства и литературы.
Его связывала подлинная дружба со многими актёрами, режиссёрами, деятелями искусства. Последние три года Всеволод Александрович писал книгу об отце. смерть прервала его работу я его товарищ по профессии член союза писателей посчитала своим долгом завершить его большой труд на основе многих глав большинства глав написанных На основе архивных материалов, систематизированных им по главам и многих его публикаций, очерков и статей в центральной прессе.
Я думаю, что лучше, чем я это могу сделать, образ этой книги создаст для вас пролог, написанный автором. В нём три с половиной странички, я его вам сейчас прочту. Селд Альсандж назвал свою книгу «Колокола памяти». Два эпиграфа выбрал он к ней Из Ленина Кажется, что это борьба только за хлеб На самом деле это борьба за социализм Из Есенина Лицом к лицу лица не увидать Большое видится на расстоянии Разрешите мне, я буду сидя читать Колокола памяти. Их голоса проуждаются от прикосновения к далекому детству. Они гудят трагедийно и победно под ветром истории, когда перелистываешь старые письма, порыжевшие фотографии, хрупкие от времени листы газет.
И записки. Они долго хранились в семье. На маленьких клочках бумаги их писал Владимир Ильич Ленин на заседаниях Совета народных комиссаров. Решались государственные, неотложные задачи вернуть жизнь мертвым заводам, тысячам разбитых, лишенных топлива паровозов, дать добытую великим трудом, кровью, восьмушку хлеба в голодные руки детей, красноармейцев, рабочих, многомиллионного населения, восьмушку саночи. Рядом с Лениным за длинным столом заседаний в Кремле его товарищи, прошедшие жестокую революционную школу, царские тюрьмы и каторгу, руководители первого в мире юного государства Советов.
Как и он, они еще не достигли своего пятидесятилетия, некоторым едва за тридцать. Он слушает их, энергичных, одержимых, усталых, всматривается в побледневшее от напряжения и недоедания лицо народного комиссара продовольствия, моего отца, Александра Дмитриевича Цурюпы, наклоняется к столу и пишет ему своим быстрым почерком. Смотрю на вас и жалею вас Два месяца и девять дней отделяют эту июньскую ночь от 30 августа Когда яд курары с предательскими эсеровскими пулями войдет в грудь Ленина И мой отец и его товарищи, народные комиссары, будут всю ночь метаться по этому самому залу Бессменно дежурит рядом в кабинете Владимира Ильича, прислушиваясь к шагам в коридоре, жадно вглядываясь в лица врачей. Есть ли хоть малая надежда? Колокола памяти. Издалека возникает ощущение округлой тяжести металла, нагретого в мальчишской ладони.
Это луковица часов Владимира Ильича. Мне скоро девять лет, но Ленин, словно не замечая, что у меня уже выросли длинные ноги и руки торчат из рукавов, привлек меня к себе на колени. Он вынул из кармана жилета часы и, не отстёгивая цепочки, дал мне играть. Прикнувшись к его груди, я слушаю их торопливый стук и вдруг остро понимаю или выдугиваю, что это бьётся его сердце. Но ход часов слишком быстро, а отец говорил дома, что организм Владимира Ильича справился.
Врачи считают, что сердце его работает чётко и размеренно. Конечно, я выдумал, что это спешит сердце, но целую жизнь я это помню и не говорю, тогда в мальчишеские годы, боясь, что меня высмеют, в зрелые годы, что неосторожным словом спугнут детскую память. Идёт заседание возле постели моего отца. Сковано страданием лицо на белой подушке. Опять дало о себе знать надорванное сердце. Но дела требовали неотложного решения, и Владимир Ильич распорядился перенести заседание в нашу квартиру в Кремле.
Заранее я перетащил стулья ближе к кровати. Присутствует человек восемь или девять. Владимир Ильич устроился в кожаном кресле у отцовского стола. Я подтащил последний стул. Отец поблагодарил меня ласковым кивком. Это был знак уйти. Но Владимир Ильич воспротивился. А нельзя ли, Александр Дмитриевич, чтобы ваш адъютант остался с нами? И вот я неловко сижу у него на коленях. Дверь из кабинета в столовую открыта. В доме тихо. Два старших брата на фронтах, сестра Валя и брат Димка в интернате при школе коммуни, там сытнее.
Мама на работе. Как всегда, утром за ней заехала Надежда Константиновна. Я самый младший, с отцом один дома. Рука Владимира Ильича обнимает меня. Энергические слова передаются мне толчками. Доказывая что-то, он от плеча выбрасывает руку вперед. На моей щеке его дыхание, когда он слушает негромкий голос отца. Их взволнованные слова про налог, свободный хозяйственный оборот, крестьянам станет легче дышать, не задевают чувств и мыслей девятилетнего мальчишки, непонятые откладываются в тайниках памяти.
Это еще детство. В отрочестве я узнаю от отца, что мне выпала удивительная для ребенка участь присутствовать на заседании, где обсуждался острейший для страны вопрос о замене продразверстки натуральным продналогом. Долгие годы меня мучила мысль, имею ли я право писать об отце, и значит о том неповторимом времени, к которому я причастен, не делами, не как его боец и работник, а лишь детскими и юношескими воспоминаниями. Но у меня в столе хранится книга, вечно живая реликвия. Я листаю ее страницы, и колокола памяти требовательно бьют в мое сердце. Это первая конституция РСФСР 18-го года. На ее титульном листе написано рукой отца, моим детям вместо завещания.
В этих словах для меня словно электрический разряд, не слышный другим взрыв. Проходят годы, а слова обжигают, зовут, требуют. Скупые слова, но какая в них сила и щедрость. Доверие к нам, детям, к людям следующих поколениям, поколениям моим детям, всем детям вместо завещания. Из трех сыновей нашего отца, воевавших в Великую Отечественную, лишь мне одному довелось после победы у Кремлевской стены, у доски с дорогим отцовским именем, сняв солдатскую пилотку, молча отчитаться за всех троих, как мы поняли свой долг.
Имею ли я право писать? Вероятно, я не имею права не писать, если сегодня зрелым сознанием, перебирая юношеские воспоминания и документы, ясно понимаю, жизнь отца, освященная руководством, доверием, требовательностью и заботой Ленина, это школа революционной мысли и действия, школа высокой человечности, Жестокая проблема хлеба, которой служил отец, сегодня обрела глобальный характер. На планете голодает миллиард людей, и так явны и несовместны два полюсных подхода к проблеме.
Империализм, насыщая сытых, обрекает на голод армии безработных и народы, чьи земли объявляет зоной своих жизненных интересов. На выжженных напалмах, отравленных полях не растет хлеб. Десятки тысяч убитых детей и женщин не нуждаются в продовольствии. Социализм видит святую обязанность свою в том, чтобы дать людям мир, труд, хлеб. Мы не закрываем глаза на трудности. Они есть. Есть, потому что экономика – живой, сложный организм, на который влияет множество причин, внутренних и внешних, и который, в свою очередь, влияет на них.
Сегодня мы собираем хлеба в четверо больше, нежели нужно, чтобы накормить почти ввое выросшее население. Но проблема остается. Дети голодного 18-го года отламывали по кусочку хлеба от детского пайка, чтобы как матери и отцы послать сухари революционным рабочим Германии. Сегодня, верная интернациональному долгу, наша страна, мы с вами, помогаем народам, сражающимся за независимость, вставшим на путь социализма. Сегодня, через 65 лет после октября, противостояние нам империализма не ослабло, Оно ужесточилось. Всего один аспект из многих. Интенсификация, увеличение урожаев на наших полях вырвет из рук империалистов возможность использовать для политического шантажа нашу необходимость закупать фуражное зерно для так нужного нам подъема животноводства.
Мысленно перекидывая мосты из тех далёких дней в наше сегодня, вижу, что в титанической из года в год работе партии в подготовке к крупномасштабному наступлению в сельском хозяйстве, заложенной как основа, как порука успеха, ленинские принципы, рождённые в те первые годы, вижу и вспоминаю отца. Время диктует новые формы и методы, а принципы незыблемы. Они требуют верности себе не в декларациях, а на деле. Нержавеющее оружие, а не с нами в преодолении труднейших рубежей. Перед страной ответственный рубеж, кардинальное решение продовольственной проблемы.
Сегодня в битву за хлеб включены все виды оружия, труд земледельца, индустрия, наука, идеология и, значит, искусство. Голосу художника снова звучать на передовой. Важно найти свое место в начинающемся наступлении, сердцем и умом понять, что великая ответственность за народ и перед народом определяет действия партии. Это трудное и окрыляющее сознание ответственности вело на подвиг первое поколение большевиков, к которому принадлежал отец. Я должен писать эту книгу.
Первый голос.замечательные страницы, волнующие, связывающие историю с нашими днями. Эти страницы написаны как будто сейчас. Спасибо большое, Эсфирьякна, за то, что нас познакомили. Это ваша ведь работа, также ваш труд.
Второй голос.Нет, это все он сам.
Первый голос.Кстати, вот только что мы говорили перед началом, Спасибо, Екатерина Васильевна. Не так давно вышла интереснейшая книга «Музыка революции». Книга документальная и романтическая. И на её страницах автор Симон Давыдович Дрейден упоминает имя Александра Дмитриевича. Симон Давыдович, просим вас, где вы хотите, столом или там?
Пятый голос.В своих воспоминаниях о Владимире Ильиче Надежда Константиновна Крупская, говоря о любви его к музыке и о том, как он особенно любил патетическую сонату Бетховена, вспоминает про вечер, когда на одном из музыкальных вечеров у Альсад Митча Цюрюпы он слушал какого-то знаменитого пианиста. игравшего там Бетховенскую сонату. Игравшего там, слышно или нет, Бетховенскую сонату. Присутствующая на этом вечере Лидия Александровна Фотиева после исполнения сонаты спросила у Владимира Ильича, каково его мнение об игре этого пианиста.
И Владимир Ильич, как рассказывала, она ответила ей, Какое значение имеет моё мнение? Я просто любитель музыки. За этими словами «любитель музыки» очень многое скрывается. Здесь раскрываются образы людей, делавших революцию, для которых музыка и искусство было частью их духовной жизни. В книге своей «Музыка революции», о которой сейчас упоминалось, я посвятил целый раздел этому, назвав его «Музыка в жизни большевика». Но туда вошла только малая часть того, что можно было бы рассказать об этих замечательных людях и о том, какую роль играла музыка и искусство в их жизни.
Я принадлежу к поколению, которому выпало счастье слышать удивительные, вступительные слова Анатолия Васильевича Луначарского концертом Бетховена, Скрябина, Римского, Корсакова. Это где он, я бы сказал, с пламенем художника и с тончайшим анализом искусствоведа создавал образы этих композиторов. Некоторые из сценограмм этих его выступлений вошли в его книгу «В мире музыки», которую, наверное, многие из вас знают. Я вспоминаю премьеру, триумфальную премьеру в Ленинграде оперы Шостаковича «Леди Магбет Мценского уезда».
Испоминаю Тухачевского, который вместе со всеми зрителями стоял перед первым рядом, когда кончилось исполнение, и бешено аплодировал этому замечательному музыкальному произведению. И когда наступили горькие и тяжелые дни для Шостаковича, когда его творчество было подвергнуто несправедливой критике и названо сумбуром вместо музыки, в эти дни, как рассказывал Дмитрий Дмитриевич, наибольшую духовную поддержку он нашел у Тахачевского.
И в книге воспоминаний о Тухачевском напечатаны замечательные воспоминания Шостаковича о нём, которые называются «Как мне его не достаёт». Тухачевский был не только замечательным военачальником нашим и теоретиком военного искусства, но он был и тонким музыкантом. Его хобби, как теперь выражается, было делать скрипки, и он сделал несколько замечательных скрипок, и это одушевляло его жизнь. Вы все знаете имя одного из замечательных ленинских соратников, отца советской дипломатии Чичерина.
Когда он последние годы жизни из-за болезни и из-за ряда превходящих обстоятельств, которые были вне его воли, оказался уже вне активной политической деятельности, он продолжал работу над книгой, посвященной его любимому композитору Моцарт. И в одном из предсмертных писем брату Чичерин писал, у меня были в жизни революция и Моцарт. Для него они были неразделимы. Сейчас эта книга, которую он писал для самого себя, уже вышла третьим изданием. Замечательная книга.
Вы знаете имена Инессы Арманд, которая была не только замечательной женщиной революции, но и была удивительной пианисткой, и так же, как многие другие революционеры, обладавшие большими артистическими музыкальными способностями, она встала на горло собственной песни, Она перестала быть пианисткой, играла только для близких, для друзей и, тем не менее, не могла расстаться с музыкой внутренно. Вот когорте этих замечательных людей принадлежал бесспорно Ильсад Митч Цирюпа.
Тот вечер, о котором вспоминала Надежда Константиновна, был одним из ряда вечеров, которые устраивались в его квартире. Этим знаменитым музыкантом был превосходный пианист Гавриил Иванович Романовский. Этот пианист был рекомендован Цюрюпе Фотиевой, которая тоже была пианисткой, была ученицей этого замечательного пианиста. И он погиб в самом начале войны, погиб в довольно трагических обстоятельствах, но после кончины Альза Адмитча он написал короткие воспоминания о нем.
И чудесный человек, отрывки из книги, которую вы сейчас слышали, и я хочу верить, что приблизится время, когда мы увидим эту книгу, Всеволод Александрович Цюрюпа, который сохранил многие из черт своего отца, и все, кто имели радость его знать, высоко его ценили и любили. Или это был удивительный человек, чистый, честный. Он, когда я работал над книгой «Музыка революции», дал мне возможность ознакомиться с этими воспоминаниями.
И я их опубликовал. И я думаю, что будет правильно, если я не буду не пересказывать, а расскажу, перепрочту вам просто хотя бы небольшой кусочек из этих воспоминаний об Эфемове. Значит, он рассказывает в своих воспоминаниях, как его рекомендовала Фотиева Альса Дмитриевичу, как он предложил, зная о любви к музыке Альса Дмитриевича, он предложил ему устраивать у него музыкальные вечера, и регулярно в 19-20-е годы, когда он жил в Москве, Романовский, эти вечера устраивались у него на квартире.
Он описывает и вечер, когда был Владимир Ильич, и далее рассказывает. Влияние музыки буквально преображалось. Лицо Альца Адмитча делалось каким-то светлым, радостным, и когда под влиянием той или другой вещи, а иногда под влиянием той или другой вещи появлялись слёзы. Но в особенности это изменение настроения Александра Дмитриевича наблюдалось во время его болезни. В первые моменты начала музыки он спокойно лежал, время от времени подавал отдельные реплики, испытывая удовольствие, потом как-то приподнимался с горящими глазами, с каким-то нервным подъемом, слушая музыку, и под конец начинал себя чувствовать лучше и бодрее.
В этом большом государственном деятеле, в этом старом преданном революционере таился большой художник с громадным, только художнику присущим чутьем, полностью проникаться глубиной творчества величайших музыкантов. И когда сейчас перед нами встают образы тех, кто стоял у начала-начал нашей революции, людей Ленинской гвардии, и в числе их мы одним из первых вспоминаем Альса Адмитча Цирюпы, то в то же самое время мы осознаём, каким глубоким уроком для каждого из нас и для тех, кто потом стал преемниками и будет преемниками тех, кто начинал дело революции, это умение вот так же беззаветно отдаваться высокому искусству и черпать в этом искусстве новые силы для жизни, для борьбы, для творческих свершений.
Первый голос.Сейчас эту ноту поддержит выступление Валерия Костельского, лауреат международных конкурсов. Пожалуйста. Будут исполнены произведения Скрябина. Опус 32, две поэмы, первая и вторая. И опус 11, прелюдии 4 и 10. Дочь Александра Дмитриевича Валентина Александровна Нездорова. Она сейчас находится в санатории, поэтому её воспоминания об отце прочтёт артистка Зинаида Моисеенко.
Шестой голос.Я хочу рассказать об отце как о человеке, каким он был. Это отдельные моменты, разрозненные, не связанные между собой, но которые, может быть, и неполно, помогут вам представить моего отца. Отец был высокой, широкоплечий, сухощавый, большой лоб, блондин, глаза серые, в глазах лукавенько, в глаз доброй морщинки. Смеялся заразительно. Он был болен, поэтому ходил, опираясь на палку. Когда наш отец в молодости попал в Уфу, этот город стал для него родным. Там он вступил в партию. В Уфе он впервые встретился с Лениным.
В Уфе он женился на Марии Петровне Рязанцевой. Она разделяла его политические убеждения, помогала ему в нелегальной работе и до конца жизни отца оставалась ему верным другом и товарищем. Семья у нас была немаленькая. Пятеро детей, два брата старше меня и два младше. Родители любили детей. Отец и мать говорили спокойно, мягко, убедительно, умели оказать влияние. Мне хочется сказать несколько слов о братьях. Старшие братья Дмитрий и Петр с юных лет вступили в партию и воевали на фронтах гражданской войны.
В последствии Дмитрий стал кадровым военным. Воевал в Испании. Во время войны с фашистской Германией погибли Дмитрий и Петр, который ушел в ополчение. Третий брат Вадик Дим еще 14-летним мальчиком трагически погиб в Москве, попав под трамвай. Четвертый брат Всеволод, это наш самый маленький, тоже был на фронте, остался жив. Малыш по целым дням оставался один дома, безнадзорный, голодный, проводя время на подоконнике с куском чёрного хлеба, посыпанного солью.
Беспокоясь о семье, отец стал ежедневно брать его с собой в наркомпрот на целые дни. Представьте картину. Отец в центре этого круговорота, а жизнь кипит. И вот отец помнит о своем маленьком сыне, беспокоится о нем и помогает ему. Отец был очень добрый, легко откликался на беду человека и старался помочь. У нас жила девочка-сирота с Урала, которую привезли в Москву учиться пению. Потом она была устроена в музыкальную школу с интернатом.
В 1921 году отец взял на воспитание татарскую девочку из Поболжья. Она не должна чувствовать разницу в отношениях к ней, говорил он нам. Отнеситесь к ней как к родной. Очень хотел, чтобы она изучала татарский язык, беспокоясь о том, как бы в будущем ее не был забыт родной язык. У нас жила долго дочь умершего соученика отца по Херсонскому сельскохозяйственному училищу. Закончила школу, получила специальность. Жила у нас также родственница-сирота из Уфы. Окончила школу, университет, вышла замуж, теперь заслуженная учительница.
И это было в годы, когда отец и вся наша семья жили так же, как и все, трудно. Я уже упоминала, брат мой и я учились в школе, в коммуне, жили в интернате, жили по принципу самообслуживания. Сами готовили еду, убирали помещения, пилили дрова, девочки шили платья и так далее. а летом работали на совхозных полях и в огороде, зимой на текстильной фабрике. Отец поощрял это, отцу нравилось такое воспитание, оно отвечало его принципам, его отношению к труду.
В первые годы, все очень много работали в первые годы революции, вечером, ночью, без выходных, отец болел грудной жабой и страдал от частых сердечных приступов. Иногда, кончавшихся жесточайшими припадками, тогда приходилось дольше отлеживаться, но как только поправлялся немного, включался в работу, не щадя себя. Теперь многие знают, какой он народный комиссар продовольствия, в руках которого были сосредоточены хлебные запасы всей страны, на заседании Совета народных комиссаров потерял сознание от голода.
Когда отец болел, я за ним ухаживала. Именно во время болезни отец часто вспоминал свои Олежки, где он родился. Ныне город Цурюпинск. Лучшего города в мире на свете нет, говорил он. С большой любовью вспоминал свою мать, которая после смерти мужа осталась с восемью детьми на руках. И забота о семье легла и на его плечи. Дружба отца и Ленина началась задолго до революции, когда в 1900 году Владимир Ильич с отцом встретились в Уфе.
Исключительно дружеские отношения сохранялись до последних дней жизни Владимира Ильича. В госархивах имеются записки Владимира Ильича, где он проявлял трогательную заботу о здоровье отца, следит за его режимом, настаивает на отдыхе. Доктор разрешил вам 8 часов работы Я абсолютно настаиваю на том, чтобы вы ограничивались на ближайшие 4 недели 4 часами работы в день И кроме того, полным отдыхом в субботу, воскресенье и понедельник Все остальное время надо проводить в санаторном режиме Для чего вам с женой я рассчитываю найти комнату в Сокольниках Восстание в Севолоде Музыка являлась для него не только наслаждением, но и отдыхом.
И если в Большом театре шла его любимая опера Евгений Онегин, обязательно ехал, хотя бы на последнее действие. Любил, когда я играла, и часто говорил, Валюша, сыграй что-нибудь. У нас в доме регулярно устраивались концерты пианиста Романовского. Мы, дети, разрисовывали программки к концерту. На концерте бывали Луначарский, Стасова, Фотиева, Красиков и другие товарищи. Был и Владимир Ильич. Я помню, исполнялась его любимая бетховенская соната.
Отец любил жизнь, любил людей, общение с ними, и люди отвечали большим уважением, симпатией и любовью. Я как сейчас помню вечер, большой стол под зелёным абажуром, на столе большой самовар, вокруг стола много народу и много-много интересных разговоров.
Первый голос.И продолжат эти воспоминания воспитанница Александра Дмитриевича, о которой вы слышали, заслуженная учительница РСФСР Александра Фёдоровна Попкова. Пожалуйста.
Седьмой голос.Я племянница Александра Дмитриевича по жене. После смерти матери в 22-м году я в течение 8 лет до окончания университета жила в семье Цуруп. Это была большая семья. К сожалению, в этом зале сейчас из этой большой семьи присутствую только я одна. Хотя три человека ещё живы, но они не могли здесь быть. Я скажу об Александре Дмитриевиче только как о человеке. Он был добр, очень любил людей, особенно любил детей. Вот помню, в далёком 1913 году я лежала в уфимской квартире Цурюб с парализованными ногами. Не могла сама поворачиваться.
И когда дядя Саша, для меня, конечно, Александр Петрович был дядей Сашей, как вы понимаете, когда дядя Саша приходил вечером с работы, из управы, он тогда в Уфимской управе работал, он поворачивал меня. И вот эти большие, добрые, очень внимательные руки я помню всю жизнь. А разве не о любви к детям говорит тот факт, что кроме своих пятерых Цурупы после революции еще приняли четырех приемных, о чем вы уже слышали. А ведь это было время трудное, и для этих четырех приемных надо было оторвать кусок от своих родных.
Однако Цурупы это делали, потому что оба они, и Александр Дмитриевич, и его жена Мария Петровна, или, как я, конечно, звала её тётей Маня, они были большие люди. Александр Дмитриевич очень уважал знания, науку, образование. Ему самому не пришлось с его революционной работой, ему не пришлось окончить высшего учебного заведения. Но когда мог, он старался помочь другим это сделать. И не путём каких-то звонков или записок, то есть так называемого блата. Нет, как-то по-другому. Вот он приехал после болезни и после летнего лечения и отдыха домой на работу.
Я за это время поступила в университет, держала конкурсный экзамен, поступила в Московский университет. И он сказал жене Мане, Алечке теперь надо много заниматься, она теперь должна жить в этой отдельной изолированной комнате. И вот последний год жизни дяди Саши я и жила в этой изолированной отдельной комнате в очень перенаселённой квартире. Это вот говорит о том, как дядя Саша относился к занятиям. Он заглядывал ко мне по вечерам.
Ну, как ты, занимаешься? Занимайся, занимайся. Он очень любил искусство. Разные роды и виды его. Мы уже говорили о его любви к музыке, о том, как он любил песню, народную песню, между прочим, украинскую песню. Когда собирались родные Цуруп, а их довольно много, то нередко затевался украинский хор, которым дирижировал брат Александра Дмитриевича Николай Дмитриевич Цурупов. Любил Александр Дмитриевич и современное искусство, поэзию.
Помню, как он лежа в постели, больной он был в это время, сказал мне, ты мне как-нибудь почитай Маяковского. Вот о нём говорят много, а я, знаешь, его никак читать не умею, не могу. И я всю жизнь себе не могу простить, что я так и не прочла дяди Саши ни разу Маяковского. Хотя уже был и Владимир Ильич Ленин написан поэма, и поэма хорошо. Вероятно, поэма Владимира Ильича ему бы очень понравилась. Дядя Саша был человеком очень скромным.
И этой скромности, как и другим своим золотым качествам, он воспитывал свою семью и прививал эту скромность своим близким. И вот пример. Дядя Саша умер в мае 1928 года. Он умер в Крыму. Встречать его тело поехала семья. Старший сын Александра Дмитриевича, Дмитрий Александрович Сурюпа, или Митя, в это время учился в кремлёвской школе ЦИК, или, как называлось тогда, был кремлёвским курсантом. Он обратился к начальнику училища с рапортом, с просьбой отпустить его для встречи тела отца.
Тогда начальник спросил у него, а телеграмму у вас есть? Ну, полагается ведь по телеграмме отпускать в таких случаях. Тогда Митя догадался и попросил начальника взглянуть в окно кабинета, где шёл разговор, взглянуть в окно, и там было видно, развешивают траурные флаги. То есть начальник кремлёвской школы ЦИК не знал, что у него учился сын заместителя председателя Совнаркома и народного комиссара ЦРУПа. Такими скромными воспитывал Александр Дмитриевич членов своей семьи. Таким он был сам.
Вот таким его скромным и в то же время твёрдым, добрым и очень-очень дельным и любил его Владимир Ильич Ленин.
Первый голос.Спасибо большое, Александр Дмитриевич. Тёплые, взволнованные слова. Образ Александра Дмитриевича вошёл в литературу, в искусство. И сейчас артист Павел Морозов прочтёт стихи Щепачёва «Нарком».
Восьмой голос.Стихотворение называется «Нарком». Стояли простуженные города, В квартирах буржуйки топили паркетом, И в снежном безмолвии стояли где-то, Остыв паровозами поезда. Жестокая правда далеких лет В железной разрухе голодной зимы В партийных решениях неразделимы Звучали слова «Революция! Хлеб!» И где-то шептали, орали где-то В ямах сгноим, только не им Будем скотине скармливать Только не красной армии, лучше на самогон. Кто-то шипел со смешком, с матюгом, По полу с вывертом каблуки, Дробью чечетки с разгона, Кровью моются большевики.
Мы слезой самогона Зальем кручинушку первочон, А будем трезвы, мы продотрядчиков кирпичом, Чтоб знали хлебушка наш почем, Пальнем из обреза. Но громче звучали другие слова, На завтрашний день предъявляя права. И пусть те слова, что с тех пор берегу, Касаются сердца просты, вдохновенны, как красное знамя касается губ, когда присягаю, упав на колено. Их телеграфисты в тифозные ночи выстукивали, и все срочно, все срочно выстукивали, чтобы с ленты они уходили в предания, в легенды.
Они с прямотой у кремлевских шифровок Расскажут о времени том суровом, Чтоб где-то грузили то хлеб, то крупы, Чтоб где-то охрана была у моста, Чтоб вовремя пришел состав. Усталый, больной Александр Цурупа В бессонных ночах забывал о себе Все думы о хлебе, о трудном, о черном, о завтрашней снова осмушечной норме, все с той уже примесью отрубей, о жестокой сворованной где-то корке у беспризорника в горстке. Сквозь пули бандитов, сквозь мглу расстояний Он хлеб эшелонами гнал в города, А сам доходил до недоедания, до обмороков иногда.
Сегодня берем поклеванный и ситный, В пекарнях румяные хлебы в ряд. О, как я хочу, чтобы все были сыты! Вот только боюсь, что кому-то сытость На прошлое не затуманила взгляд. Нарком, и сейчас это твёрдое слово Звучит картаво чуть-чуть и сурово, Как Ленин произносил тогда В те пламенные года. Светла революция именами И самоотверженностью высока. Я счастлив, что не изменила строка, Что жизнь осеняет то же знамя, Того же рукою касаюсь древка.
Первый голос.Вы только что слышали, как любил Александр Дмитриевич оперу Евгений Онегин, заключительную сцену из этой оперы. И вот она сейчас предстанет, пред вами эта сцена. Ее исполнит солистка Большого театра, заслуженная артистка Республики Нина Лебедева и лауреат международного конкурса Игорь Морозов.
Голос 9.Дорогие товарищи, друзья, наш вечер пришёл к концу.
Голос 10.Хочется, чтобы вы, уходя из этого зала, унесли бы с собой тот светлый образ замечательного человека, который был солдатом революции, который последних дней своей жизни боролся за счастье народа. Субтитры сделал DimaTorzok