Первый голос.Из нашей серии «С другого берега» мы продолжим чтение книги Светланы Аллилуевой «Только один год», вышедшей недавно в нью-йоркском издательстве Harper & Row. Мы передаем полный текст этой книги без каких-либо сокращений или комментариев. Светлана Аллилуева продолжает чтение главы «Возвращение невозможно».
Второй голос.Когда умерла мама, мне было только шесть лет, и я долго не могла знать правды. Последующие десятилетия я только наблюдала, как с корнем уничтожалось все, созданное ее руками и усилиями. Прогнали учительниц и прислугу в доме, рухнула вся система детских занятий, и как символ ее была уничтожена даже наша детская площадка на даче. Исчезла мамина, незатейливая мебель и ее безделушки. Все ее тетради и личные вещи были убраны и заперты, а ключ хранился у коменданта от МГБ. Теперь весь дом военизировался, прислугой стали платные сотрудники МГБ и возглавил ее капитан госбезопасности. Дом, каким он был при маме, перестал существовать.
Квартиры в Кремле, наша старая дача и новая дача отца, куда он теперь переехал жить, стали называться по-казенному «Объект номер такой-то». Десять лет после смерти мамы прошли для меня монотонно и изолированно. Я жила в Кремле, как в крепости, где единственным добрым существом возле меня оставалась моя няня. Я не могла понимать в те годы, что творилось в стране, но жестокие трагедии тех лет не миновали и нашей семьи. В 1937 году был арестован брат первой жены моего отца, старый грузинский большевик Александр Семенович Сванидзе со своей женой Марией. Арестована была его сестра Марико. Затем был арестован муж маминой сестры, польский коммунист Станислав Реденс. Трое Сванидзе и Реденс погибли в тюрьме, а маминой сестре было запрещено навещать нас, детей.
детей. Мамин брат Павел умер от разрыва сердца, потрясенный арестами близких и многочисленных друзей, которых он безуспешно пытался защитить перед отцом. Его вдове запретили видеться с нами. Старики, мамины родители, фактически лишились возможности встречаться с отцом. Он не хотел расспросов о судьбе опальных родственников, чью гибель, безусловно, кроме него самого, никто не мог санкционировать. Школьнице 12-13 лет невозможно было осмыслить все происходившее.
Немыслимо было согласиться с тем, что дядя Алеша, тетя Маруся и дядя Стах являются теми самыми врагами народа, о которых твердила даже школьникам официальная пропаганда тех дней. Оставалось думать, что они попали в какую-то общую трагическую путаницу, в которой не может разобраться даже же сам отец. Должно было пройти много лет, чтобы в моем сознании все творившееся не в одной нашей семье, а по всей стране соединилось с именем моего отца, чтобы я смогла понять, что он сам это творил. А в те годы я не могла даже вообразить, что он способен обрекать на безвинную смерть тех людей, чья честность и порядочность были ему хорошо известны. Лишь позже, в годы юности, несколько открытий убедило меня в этом.
Мне было 16 лет, когда я узнала, что мамина смерть была самоубийством. Это было жестоким открытием для меня. Шла война, я была в Куйбышеве в ту зиму вместе с маминой сестрой и бабушкой. Начав сейчас расспрашивать их, я поняла, что мама была очень несчастлива, что у нее с отцом были разные взгляды на все, от политики до воспитания детей. Я всегда любила маму, хотя она не баловала нас. И теперь я почувствовала, что отец, очевидно, был глубоко неправ, и что это он повинен в ее смерти. Его незыблемый авторитет резко покачнулся.
Я была воспитана в беспрекословном послушании и уважении к нему. Дома, в школе, везде я слышала его имя только с эпитетами «великий», «мудрый». Я знала, что он любил меня больше моих братьев, был доволен, что я хорошо училась. Я видела его мало, он жил отдельно на своей даче, но все же после маминой смерти, вплоть до начала войны, он старался уделять мне, возможно, больше внимания. Я уважала его и любила, пока не выросла.
Но пришла пора юности мятежной, когда все авторитеты подвергаются критике, и прежде всего авторитет родителей. И я вдруг почувствовала некую абсолютную правду в облике мамы, в том, что я помнила и что говорили о ней другие, а отец этого авторитета неожиданно лишился. И дальше все только сильнее и сильнее развивалась именно в этом направлении. Мама все больше вырастала в моих глазах, чем больше я узнавала о ней, а отец только терял свой ореол. Не прошло и года, как произошел новый шок. Я была школьницей 17 лет, меня полюбил человек на 20 лет старше меня, а я влюбилась в него.
Этот невинный роман, состоявший из прогулок по улицам Москвы, хождения в театры и кино, из нежной привязанности двух разных, но понимавших друг друга людей, вызвал ужас окружавших меня оперуполномоченных и гнев отца. Взрослый зрелый человек понимал, что его романтическое увлечение бесперспективно. Для него это было очевидным, и он собирался уже уезжать из Москвы. Но внезапно он был арестован, обвинен в шпионаже и выслан на пять лет на север, а позже в лагеря еще на пять лет. Тут не было никаких сомнений, его арестовали по приказу отца, я это узнала, инициатива исходила от него. Бессмысленный деспотизм был настолько очевиден, что я долго не могла опомниться. Спасти человека было невозможно, отец не менял решений. Эти два открытия, сделанные мною в течение ни одного года навсегда разъединили меня с отцом, и в последующие годы разрыв только усиливался.
После войны отец почти перестал бывать в кремлевской квартире, оставаясь на своей даче, и мы стали видеться редко. Я больше не была любимой дочерью, а моя дочерняя любовь и уважение рассеивались, как туман. Но я все еще была далека от понимания политической биографии отца. Я Я отдалилась от него сначала по-человечески. Правда, не доходила за ту высокую стену, которой Кремль отгорожен от остальной России. За этой стеной я росла, как растение на безводной скале, тянувшееся к свету, питавшееся откуда-то из воздуха.
Этой скалой был мой дом, а я тянулась в сторону, прочь от него. Школа, университет были отдушинами, откуда шел свет и свежий воздух. «Там были мои друзья, а не внутри Кремля. Всю жизнь я была счастлива с друзьями. Они решительно отделяли меня от моего имени. Для них я была сверстницей, студенткой, молодой женщиной, всегда просто человеком. Мои друзья со школьной скамьи и из университета остались со мной на всю жизнь. Я видела их в последний день перед отъездом в Индию.
Книги, искусство, знания – вот что нас объединяло. У многих из них были арестованы родители и родственники. Но то же самое было и в моей семье, и это не изменяло их отношение ко мне. Наверное, добрая память о моей маме помогала мне. В 1940 году арестовали отца одной девочки в нашем классе. Она дружила со мной и принесла письмо своей матери к моему отцу с просьбой спасти мужа. Я отдала письмо отцу вечером за обедом, когда за столом сидело много народа и невольно все стали обсуждать его.
Молотов и другие помнили этого человека. Михаил Михайлович Славутский был советским консулом в Маньчжурии, потом некоторое время послом СССР в Японии. Произошло невероятное чудо. Его освободили, и он вернулся через несколько дней домой. Но мне было строжайше запрещено брать письма подобного рода для передачи, и отец долго ругал меня за это. Однако случай был достаточно красноречивым. Судьба человека зависела от одного лишь его слова.
Иногда отец вдруг говорил мне, почему ты встречаешься с теми, у кого родители репрессированы. Очевидно, ему сообщали об этом. Часто результатом его недовольства было то, что этих детей директор школы переводил из моего класса в параллельный. Но проходили годы, и мы встречались опять, и отношение ко мне оставалось по-прежнему дружеским. В университете круг знакомых расширился. Я бывала часто дома у своих подруг, видела их запущенные коммунальные квартиры.
Редко кто ходил ко мне в Кремль, да и не хотелось звать туда. Для этого надо было заказывать пропуск у кремлевских ворот, а мне было стыдно всех этих правил. В университетские годы нашим клубом была Московская консерватория. Там я всегда встречала и своих бывших одноклассников. Музыка была одной из великих отдушин. Она напоминала, что прекрасное, вечное все-таки существует. Жизнь интеллигенции и в послевоенные годы становилось все мрачнее. Малейшие попытки мыслить самостоятельно в социальных науках, литературе, искусстве беспощадно карались. В консерваторию люди приходили за глотком свежего чистого воздуха. В университете я прошла курс исторических и социальных наук.
Мы изучали марксизм всерьез, конспектировали Маркса, Энгельса, Ленина и, конечно, Сталина. От От всех этих занятий я только пришла к заключению, что тот теоретический марксизм и коммунизм, которые мы изучали, не имел никакого отношения к реальной жизни в СССР. Наш социализм в экономическом смысле был больше похож на государственный капитализм. В социальном же отношении это был какой-то странный гибрид, бюрократический казарменный режим, где тайная полиция напоминала германская гестапо, а отсталое сельское хозяйство – деревню XIX века. Ничего подобного не снилось Марксу. Прогресс был забыт.
советская Россия порвала со всем революционным, что было в ее истории, и встала на привычные рельсы великодержавного империализма, заменив при этом либеральные свободы начала XX века террором Ивана Грозного. Я не дружила с молодежью своего кремлевского круга, хотя, конечно, знала многих. Здесь тоже общим стремлением было вырваться из Кремля, и у всех друзья были Мы были по ту сторону Кремлевской стены. Это было не исключением, а скорее правилом. Меня тянуло к людям мягким, добрым, интеллигентным. Так получалось, независимо от моего выбора, что этими милыми людьми, тепло относившимися ко мне, часто оказывались евреи в школе и в университете. Мы дружили и любили друг друга. Они были талантливы и сердечны.
Отец негодовал на это и говорил о моем первом муже «Тебе его подбросили сионисты». Переубедить его было невозможно. В послевоенные годы антисемитизм стал воинствующей официальной идеологией, хотя это всячески скрывалось. Но везде было известно, что при наборе студентов и в приеме на работу предпочтение оказывалось русским, а для евреев была по существу восстановлена процентная норма. Это было воскрешением великодержавного шовинизма царской России, где отношение к евреям всегда было водоразделом между либеральной интеллигенцией и реакционной бюрократией.
В Советском Союзе лишь в первое десятилетие после революции антисемитизм был забыт. Но с высылкой Троцкого, с уничтожением в годы чисток старых партийцев, многие из которых были евреями, антисемитизм возродился на новой основе, прежде всего в партии. Отец во многом не только поддерживал его, но и насаждал сам. В советской России, где антисемитизм имел давние корни в мещанстве и бюрократии, он распространялся вширь и вглубь с быстротой чумы.
В 1948 году случайно я оказалась почти свидетелем преднамеренного убийства. Это были мрачные дни партийной кампании против так называемых «космополитов» в искусстве, обрушившейся на малейшие намеки западного влияния. Как бывало уже не раз, это был лишь повод, чтобы свести счеты с неугодными людьми, а на этот раз борьба носила характер открытого антисемитизма. Атмосфера в Москве в те дни была тяжкой, снова начались аресты.
В Москве был закрыт Государственный еврейский театр, директором которого был Соломон Михоэлс. Театр объявили рассадником космополитизма. Михоэлс был известный актер и популярный общественный деятель. Я слышала его выступления во время войны, когда он только что вернулся из поездки в Англию и в США, куда он ездил как председатель Еврейского антифашистского комитета. Он привез тогда подарок отцу от американских скворняков. Шугу на изнанке каждой шкурки стояли их подписи. Шугу я не видела, она хранилась где-то вместе со всеми подарками, но слышала об этом от секретаря отца Поскребышева.
В одну из тогда уже редких встреч с отцом у него на даче я вошла в комнату, когда он говорил с кем-то по телефону. Я ждала. Ему что-то докладывали, а он слушал. Потом, как резюме, он сказал «Ну, автомобильная катастрофа». Я отлично помню эту интонацию. Это был не вопрос, а утверждение, ответ. Он не спрашивал, а предлагал это – автомобильную катастрофу. Окончив разговор, он поздоровался со мной и через некоторое время сказал, «В автомобильной катастрофе разбился Михоэлс».
Но когда на следующий день я пришла на занятия в университет, то студентка, отец которой долго работал в еврейском театре, плача рассказывала, как злодейский был убит вчера в Белоруссии Михоэлс, ехавший на машине. Газеты же сообщили об автомобильной катастрофе. Он был убит, и никакой катастрофы не было. Автомобильная катастрофа была официальной версией, предложенной моим отцом, когда ему доложили об исполнении. У меня стучало в голове. Мне слишком хорошо было известно, что отцу везде мерещился сионизм и заговоры. Нетрудно было догадаться, почему ему докладывали об исполнении.
Через несколько дней после этого я узнала об аресте своих теток. Две пожилых женщины не имели никакого отношения к политике, но я знала, что отец был раздражен мемуарами Анны Сергеевны Реденс и был недоволен тем, что вдова дяди Павлуши вскоре вышла замуж за инженера-еврея. Его арестовали вместе с ней. «Знали много и болтали много, а это на руку врагам», — так объяснял отец мне причину их ареста. Он был озлоблен на весь мир и никому больше не верил.
«У тебя тоже бывают антисоветские высказывания», — сказал он мне тогда совершенно серьезно. С ним стало невозможно разговаривать. Я стала избегать встреч с ним, да и он к ним не стремился. Последние годы мы виделись раз в несколько месяцев, или реже. У меня не осталось никакой привязанности к отцу, и после каждой встречи я торопилась уехать. Летом 1952 года я окончательно переехала из Кремля вместе с детьми в городскую квартиру, где мои дети ждали меня сейчас.
Зимой 1952-1953 годов мрак сгустился до предела. Уже были арестованы по обвинению в сионистском заговоре жена Молотова Полина, бывший замминистра иностранных дел Лозовский, академик Лина Штерн и многие другие. Состряпали дело врачей, которые тоже якобы состояли в заговоре против правительства. Жена секретаря комсомола Михайлова сказала мне тогда, я бы всех евреев выслала вон из Москвы. Очевидно, ее муж думал так же. Это было тогда официальным настроением, и источник его был, как я могла догадаться, на самом верху. Однако на 19-м съезде партии, состоявшемся в октябре 52-го года, продолжали говорить об интернационализме.
Ко всему безумию добавлялось еще брецание оружием. Из-за пустякового повода посол США Джордж Кеннон был выслан из Москвы. Один полковник-артиллерист, товарищ моих братьев, доверительно сказал мне в те дни, «Эх, сейчас бы самое время начать, чтобы отвоеваться, пока жив твой отец. Сейчас мы непобедимы». Об этом жутко было подумать всерьез, но, очевидно, такие настроения были и в правительстве. Люди боялись говорить, все затихло, как перед грозой.
И тогда умер мой отец. Молния ударила в самую вершину горы, и раскаты грома прокатились по всей земле, предвещая теплые ливни и голубое чистое небо. Все так ждало этого чистого безоблачного неба, без нависших над головой свинцовых туч. Всем стало легче дышать, говорить, думать, ходить по улицам, в том числе и мне. Я провела три дня у постели умиравшего отца и видела его смерть. Мне было больно и страшно, потому что это был мой отец. Но я чувствовала и знала, что вслед за этой смертью наступит освобождение, и понимала, что оно будет освобождением и для меня. В те дни перед похоронами я стояла у гроба многие часы и смотрела на людские потоки, проходившие через колонный зал.
Люди вели себя по-разному. Многие плакали. Кто нес цветы, кто смотрел с любопытством, чтобы удостовериться. Да, правда, его больше нет. Иногда мои глаза встречались с глазами моих знакомых по школе. Многих я не видела годы. Мне было страшно от того, что мои собственные чувства были противоречивы. Я одновременно испытывала боль и облегчение, ругая себя за то, что я плохая дочь. В момент последнего прощания, когда следовало поцеловать лоб покойного, и все вокруг ждали этого и смотрели на меня, я так и не смогла заставить себя сделать это.
И ни разу не ходила потом к могиле отца у Кремлевской стены. В те дни в Москве было смятение, да и не только в Москве. Одни искренне плакали, другие также искренне проклинали и радовались. Я получала письма и телеграммы соболезнования от десятков незнакомых людей, а миллионы людей в тюрьмах и лагерях кричали «Свободы!», потому что знали, что час свободы, наконец, пробил. Московские улицы, ветшие к колонному залу, были так забиты и народом, шедшим взглянуть, что возникла давка.
Я должна была проходить в колонный зал через небольшую комнату, где ждали своей очереди в почетный караул министры и члены политбюро, генералы и маршалы. Я слышала, как один генерал возбужденно говорил другому, что толпа безобразничает, что он только что ездил, чтобы принять меры. Здесь же был и Хрущев, слушавший этот разговор. Он реагировал совсем в ином тоне. «Поеду, поговорю с народом». Как бы то ни было, но толпа, она же народ, расплачивалась жизнью, а правительство, всегда боявшееся, как огня, любого непредвиденного скопления народа, растерялось и не нашло ничего лучшего, как полицейские меры.
Милиция и грузовики оцепили центр, чтобы остановить людей, устремившихся сюда. Началась давка, паника, были жертвы. Последнее прощание превратилось в еще один кровавый кошмар. В ту весну, которую Эренбург символически назвал «оттепелью», все ожидали, что теперь, наконец, будут сняты путы и оковы со всей страны. Все понимали, что перемены необходимы, и они теперь произойдут. Надежды, конечно, возлагались на одну единственную незаменимую партию, потому что ничем иным страна, к сожалению, не располагала.
Многие в этой партии наверху и внизу понимали, что вместо поклонения идолам и догмам стране необходима демократизация, освобождение всех внутренних сил, скованных оцепенением. Деревня ждала раскрепощения от безуспешного и губительного колхозного строя. Индустрия жаждала освободиться от бюрократических оков Центра. Рабочие ждали давно обещанного им участия в производстве в доходах своего же труда. Наука, отставшая от всего мира из-за идеологических табу, должна была вступить в международный обмен знаниями.
Художники хотели писать, петь, творить свободно и вольно, как только и могут работать художники И каждого пора было освободить от постоянного страха за собственную жизнь и за жизнь друзей и близких Вынутая из чехла знамя свободы вдруг затрепетала у всех над головой И вожди, как мальчишки в классе, оставшимся без надзирателя, бросились вырывать это знамя друг у друга чтобы завладеть им и кулаками оттеснить остальных. Каждый хотел стать великим освободителем.
Сначала в этой борьбе за власть расстреляли Берия и его сообщников из МГБ, разоблачив их как международных шпионов. Потом сбросили Булганина, затем обвинили, объединив в антипартийном блоке прогрессивного Маленкова с консервативными Молотовым и Кагановичем. Искали и находили все новых козлов отпущения, ведь не было других методов в стране и в партии, вырастившей за 50 лет тоталитарного режима целое поколение, для которого демократические свободы были легендой.
И пока многомиллионный народ молча ждал, с надеждой взирая все на тот же Кремль, там под покровом коллективного руководства шел один дворцовый переворот за другим. Все шло рывками и скачками, Шаг вперед, два шага назад. Из пушки по воробьям. Козлов отпущение на лобное место. Но самое главное, чтобы народ не догадался, что ему самому пора начать править страной. А если какие-то поэты и интеллигенты подсказывают народу это, то заткнуть им рот.
Пусть помнят, что в СССР только Кремль может думать, говорить и решать судьбы миллионов. Кремль и партия, которая, несмотря на свою кровавую историю, остается мудрой, незапятнанной и чистой, как голубица. Знамя освобождения досталось Хрущеву. Оно могло с таким же успехом оказаться в руках Маленкова или того же Берия, или Булганина, потому что уничтожение многолетней системы террора было первой необходимостью страны. В последовавшие за 20-м съездом годы тысячи невиновных возвратились к жизни из тюрем и лагерей, был уничтожен полицейский террор, начались робкие еще контакты с внешним миром, были сделаны попытки децентрализации промышленности и сельского хозяйства, ослабла напряженность, отодвинулась угроза войны и возникла надежда прочного мира. Наука, искусство, идеология делали первые попытки освободиться от догматизма. Но в эти же самые годы произошли кровавые события в Венгрии, расстрелы студентов в Грузии, рабочих в Новочеркасске.
В марте 1956 года сотни грузинских студентов, молодежи, интеллигенции собрались у здания ЦК партии в Тбилиси, требуя объяснений о секретной речи Хрущева. Слухи о ней только что дошли сюда. И как это обычно в СССР, никто ничего не знал, кроме того, что снимают портреты. На этот раз Сталина. Перепуганный секретарь ЦК Грузии вызвал войска. Демонстрация была мирной. В знак давно накопившегося протеста против русских угнетателей несли портреты Сталина. Те самые, которые было велено снимать. Во всем этом преобладало чувство попранного национального достоинства, которое у грузин развито очень остро. Все можно было бы мирно уладить, если бы не войска, которые оцепили государственные учреждения. Когда группа студентов, пославшая телеграммы в Москву, вышла на улицу, их схватили. Товарищи бросились на помощь, завязалась свалка и войска открыли огонь. Десятки людей остались лежать на мостовой, остальных разогнали, а родным не разрешили забрать тела убитых и похоронить их. Боялись, что похороны выльются в демонстрацию против грузинского ЦК и против центрального
московского правительства. Тела убитых студентов куда-то увезли под конвоем, и это вызвало возмущение всей маленькой страны. Студенты закидали камнями поезда, шедшие в Москву, они все пришли без стекол, и ненависть к Москве только усилилась. Московское официальное объяснение событий, конечно не в печати, а в очередном секретном письме ЦК, гласило, что в Грузии националистические элементы сделали попытку отойти от СССР. Вскоре же, после 20-го съезда обнаружилось, что бывшие создатели и соучастники культа личности не хотят, да и не могут говорить всю правду, и что они не дадут этого сделать никому другому, будь то историки или экономисты, художники или поэты. Вы слушали чтение новой книги Светланы
Третий голос.Аллилуевой «Только один год», вышедшей недавно в нью-йоркском издательстве Harper & Row. Светлана Аллилуева читала главу «Возвращение невозможно». Чтение новой книги дочери Сталина передается ежедневно четыре раза в сутки. В 2 часа 30 минут, в 8 часов 30 минут, в 16 часов 30 минут и в 23 часа 30 минут по московскому времени. Повторяю. Чтение новой книги дочери Сталина передается ежедневно четыре раза в сутки. В 2 часа 30 минут, в 8 часов 30 минут, в 16 часов 30 минут и в 23 часа 30 минут по московскому времени.