Первый голос.Мои товарищи, вот эту книгу ждали очень долго, и, наконец, она вышла ценой великих трудов составителей и организаторов всего этого дела. Я понимаю, конечно, что найдутся какие-то там огрехи в этой книге, кого-то, может быть, нет, какие-то неточности, но, понимаете, в таком большом деле, причем дело, которое прошибалось через бездну всяческих трудностей и преград, Наверное, избежать этого трудно. В целом, конечно, выходу этой книги мы все должны порадоваться. Это памятник, эта книга памятник нашим, прежде всего, нашим друзьям, которые отдали свои жизни на войне, те, которые, как сказал поэт, мы не от старости умрём, от старых ран умрём.
И, конечно, это слава тем живым, которые до сих пор здравствуют и находятся среди нас. Слово предоставляю Александру Григорьевичу Когану. – Микрофон надо. – Да, нужен микрофон. – А вы рядом сядете? – Нет, вот здесь. – Ну, будем еще сейчас рассаживать. Хорошо.
Второй голос.По первоначальному замыслу у нас было так, что мы чередовать будем выступления участников сборника, которые сами читают свои стихи, песни на слова поэтов-фронтовиков, таким образом их представлять, и панограммы с голосами тех, кого здесь уже нет, но кто остается, вот живые голоса ушедших. Значит, и хотели мы начать даже до моего вступительного слова с песен военных лет. Дом литераторов нам любезно организовал певца и пианистку-аккомпаниатора, Но вот я их не вижу. Здесь они или их нет? Может, никто-нибудь откликнется. Если их нет, то мы будем двигаться по, так сказать, нас хватает номеров. Нету здесь, да? Нету, тогда движемся дальше.
тогда уж я говорю свое в с краткое вступительное слово я конечно его по своей привычке сделал бы более длинным но после предельного лаконизма марка голая я уже растекаться мыслью по древу
Первый голос.не могу а если я все-таки встану интересно вот как будет будет ли слышно значит дайте
Второй голос.У нас сегодня представление книги, которая, действительно, как сказал Марк Галай, долго готовилась, и уже не только среди ее участников, но и среди ее составителей, Двоих уже нет в живых, тех, кто начинал эту работу, Ильи Давыдова и Бориса Потапыча Павлова. Я думаю, мы обязаны вспомнить сегодня их имена. Еще один тяжело болен, один только в строю баранов. И я подключился уже на последнем этапе, тоже загремел в больницу, и в это время тогда подключили, ибо не были уверены, что я вообще выйду, второго редактора Станислава Грибанова.
В результате мы как бы делали книгу напополам. Я первую часть от А до К, и он дальше от Л и до конца. К сожалению, как всегда у нас бывает, когда 20 лет книга готовится, а потом давай-давай, значит, мы даже не успели, хотя и задумано было, прочитать перекрёстно, и второй корректуры не было, что сказалось на огрехах книги, и скрывать этого мы не будем.
Третий голос.Александр Григорьевич, вы выступаете или Марк Лазаревич откроет?
Второй голос.Дорогой мой, Иван Андреевич, мое вступительное слово. Пожалуйста, меня сейчас не перебивайте. У вас будет заключительное слово. Иначе я вас там буду перебивать.
Третий голос.Так нет, вы тогда будете уже до конца выступать?
Второй голос.Нет, я не буду выступать до конца, не бойтесь. А вы не выступайте в середине.
Первый голос.Давайте не будем пререкаться, а значит тогда быстрее.
Второй голос.Значит, я хотел бы сказать вам вот о чем. Все-таки в этой книге, при всех ее грехах, которых не обойти, тем более в своей среде, есть несколько принципиально важных вещей. Первая. Это первая книга, в которой под одной, можно сказать, крышей, под одной обложкой сведены, ну, оказалось, к сожалению, не все, кто-то пропущен, но почти все писатели, участвовавшие в войне, живые, умершие за эти годы и погибшие еще на войне. 812 имен.
Список не полный все еще, но впечатляющий. Второе, что мне кажется принципиально не менее важным. Мы с вами, к сожалению, тоже пережили период общего распада и раздрая, в том числе на разные союзы. Генералы грызутся, а рядовые от этого ничего не имеют. Но этот сборник, как и весь наш совет ветеранов, работает без оглядки на то, кто в каком союзе, потому что когда люди воевали, им в мыслях не могло привидеться о том, что когда-то мы будем распадаться на разные союзы. И воевали, и погибали члены единого союза писателей. И так сделан этот сборник.
Это мне тоже кажется важным, потому что в обстановке всеобщего раздрая этот совет ветеранов сводит людей воедино, и этот сборник тоже. И третье. Судьбы складывались по-разному. Кто-то из тех, кто участвовал в этом сборнике, в эти годы живет уже за рубежом. Кто-то и умер за рубежом. Мы решали этот вопрос и решили, что независимо от того, где он сейчас, живой или мёртвый, если человек воевал за Родину, за нашу Родину, его имя должно найти отражение в этой книге.
Это наша принципиальная была позиция, хотя кто-то тоже оказался упущенным. Сборник очень краткий, краткие биографии с некоторыми непонятными мне вещами. Например, вот мне звонит Борис Дубровин, говорит, откуда я стал старшим сержантом, когда я кончил войну рядовым, или Марк Кабакова тоже повысили в звании. Значит, не могу сказать откуда, потому что теперь иди разыщи историю вопроса. Но важно то, что кроме фронтовой биографии данной там, там есть все-таки и краткая, выборочная, но библиография творчества.
То есть видно, как творчество писателя вырастало из его жизни и, как правило, из его фронтовой биографии. И последнее, что я хочу сказать, о чём не принято говорить в таких случаях, но считал бы себя не вправе утаить от своих товарищей и по войне, и по миру. Не надо нам создавать иконописный образ этого сборника, в нём есть свои огрехи. И объясняются они многим, начиная с того, что, как выяснилось, не было в Союзе писателей, а теперь и подавно нет единого списка участников войны писателей с начала до конца.
Кто-то начинал составлять с одним составом, люди умирали, другой брался, какие-то провалы были. Мне, например, очень больно, что нет Сельвинского, что Белыша нет, который не успел, когда делался сборник, он еще членом Союза не был, что Михаил Львов по непонятным причинам выпал. Но это можно перечислять много и не нужно. В речи где-то другом. Что нужно делать? Как выходить из ситуации? Мне кажется, что при всем при том, значит не будем, Пастернака есть строки на поражение от победы, ты сам не должен отличать, не будем говорить поражение это или победа, но это тот фундамент, от которого теперь можно танцевать дальше.
Дальше уже появляется, теперь говорят, а где мы? Так давайте сведения. То есть надо накапливать материал, либо для нового расширенного издания, либо, если это пока по деньгам нереально, то хотя бы для небольшого дополнительного тома. Это можем сделать еще мы. Вот тот Иван Андреевич, который меня сейчас перебивал, а я к нему сейчас подольщусь, он сказал, когда я ему показывал эти огрехи, он говорит, конечно, по-настоящему делать надо было бы заново, но это потребовалось бы еще 20 лет, а за это время уже никого из нас бы не осталось.
Так что мне все-таки кажется, что хорошо, что появился такой фундамент, и от него можно двигаться дальше. А зачем еще двигаться? Вот я не знаю, я не вижу здесь, пришли ли приглашенные нами представители Московского литфонда, который частично помог этому сборнику денежного, Международного литфонда. Но я думаю, что мы должны высказаться все-таки, что мы просим их оказать посильную помощь в издании хотя бы такого дополнительного справочника.
Их просить и типографию начальника типографии Пекарского Александра Викторовича, который это готовил. Вот чем я хотел бы сейчас закончить. Значит, сейчас мы немножко перенесемся в ту фронтовую атмосферу, я думаю, это не вредно. Мы услышим в исполнении Эдуарда Гашникова и Галины Сахаровой для начала две песни, тоже на слова поэтов военных лет. «В лесу при фронтовом» и «Землянка», да?
Первый голос.Правильно? Да, и «Землянка».
Второй голос.Таким образом уже стихи Суркова могут не считаться. Мы их услышим сейчас.
Первый голос.Пожалуйста. Так, хорошо. Вы сами выступили хорошо и кратко. Теперь берите карандаш и вычеркивайте. Потому что, конечно, 17 лет не серьезно. Я знаю. Я прощаюсь.
Четвёртый голос.Песня «Святая желтая ночь»
Первый голос.выступить как можно больше народа понимаете а временем мы ограничены еще на час десять минут в нашем распоряжении этот зал поэтому я и прошу по возможности быть конкретными а сейчас я предлагаю слово юрию разумов скому пожалуйста ну что нет он раньше груши надо
Пятый голос.Значит, два стихотворения, коротких. Времени нет, короткие два стихошка. Первое, фронтовик. Канцелярскому слову участник возражает и слух, и язык. Это слово звучит словно частник. Мне милее и родней, фронтовик. Я вступил в это братство святое, в самый трудный для родины год. И впервые узнал, чего стою. И познал себя в слове народ. Был я вшивый, голодный, небритый, От усталости серый и злой, Сотни раз артиллерии битый, Сотни раз погребённый землёй.
Но какое тут к чёрту участие, Если более тысячи дней Каждый день рисковал я не частью, А всей жизнью короткой своей. И ни сна я не знал, ни покоя, И как все мы, тянулся и сжил. Это просто уж счастье такое, Что я голову там не сложил. Не скажу, что не кланялся смерти. Это было не всем по плечу. Я ищу неучастие, поверьте, Я участником быть не хочу. И второй страниц трус. Жил человек, себе горе не зная, Вдруг на новая мировая война. Нес человек в атаку винтовку Вдруг трах повсюду Осколки, осколки, осколки А сердце в ногах Бежал человек, не разбирая дороги Не разжимая век Всю жизнь носили человека ноги А нынче ноги уносил человек Ради поджатой, как хвост, душонки Он бросил свой взвод родной И только банку свиной тушенки В тыл уносил с собой А был он парень толковый Дожил бы и Доноград В тот вечер наш взвод стрелковый Впервые стрелял назад
Второй голос.Молодец А что, зачем? Реплика не надо Ответ Разумовскому насчет участника Очень хорошие стихи Но я себя немножко неловко чувствовал Я редактор сборника Который называется писатели-участники войны И мы все вроде бы участники Конечно, у поэта своя логика, буквально понимать нельзя, но я тоже ему полушутошно ответил. Всё переосмысляется нынче. Моды, стили, мораль, лексикон. Кто войну начинал как зенитчик, кто танкистом, а кто моряком.
Все, кто здесь, хоть частицей причастны нашей общей солдатской судьбе. Это скромное слово, участник, чем оно досадило тебе? И в суровые будни, и в праздники мы одною судьбой сплочены, мы солдатскому братству верны, не писательской свары, участники, а солдаты Великой войны.
Первый голос.Нет, больше давайте, никаких реплик больше не будет, полностью согласен с Разумовским, считаю, что это прекрасная стихия и полностью согласен с его мыслью. Не надо, Юра, не надо.
Пятый голос.Друзья мои, почему я не взлюбил это слово участник? Объясню. Смотришь кинофильм по телевизору. Сценарий Иванова при участии Сидорова. Думаешь, что такое Иванова? Молодец, написал целый сценарий. Вот только Сидоров учестнул, примазался к чужому делу. Мне это слово не нравится, оно канцелярское. А фронтовик это хорошее слово.
Первый голос.Все правильно и больше никаких реплик нам не надо, конечно. А сейчас мы попросим Александра Ревича Прочитать свои стихи и стихи Тарковского А потом мы попросим Владимира Матвеева следующего
Шестой голос.Извините, со склероз наизусть перестал помнить Я прочту стихи, два стихотворения Одно покойного моего друга Арсения Тарковского Второе свое, они оба называются одинаково Итак, Тарковский. Только ветер бросается в ноги И глаза обжигает до слез. А на выезде плачет жена, Перечитая и руки ломая, Словно черные кони мамая, Где-то близко, как в те времена, Мчатся снежную пыль, подымая. Ветер бьет, извинят, Второе стихотворение моё, которое называется «Проводы» и посвящено Тарковскому.
На чёрном полустанке в задымленном году, Лежачие подранки, мы слышали беду. Там на платформе чёрной, где в паровозный вой Влился гобой с волторной и барабан с трубой В вагоне санитарном сквозь дрему и угар Над запахом конфарным взлетела медь фанфар И словно по тревоге привстала вся братва Без руки и без ноги, а кто живой едва За окнами вагона над пестрою толпой Мешался вздох тромбона с взывающей трубой И женских плеч молчание в объятиях мужчин И детских глаз мерцание и слезы вдоль морщин Кого-то провожали и кто-то голосил Куда-то уезжали, и барабан босил, и вышла из-под спуда всеобщая беда, ведь были мы оттуда, а эти шли туда.
Первый голос.Пожалуйста, попросим Владимира Матвеева.
Седьмой голос.Дорогие друзья, за последние год-полтора так много ушло от нас, наших братьев-паперов, наших дорогих товарищей Николай Иванович Бутин, Юра Мельников, Саша Николаев и вот совсем недавно Коля Старшинов. Но знаете что, давайте почтим их память с вставанием.
Второй голос.И всех остальных, кого он не перечислил, тоже.
Седьмой голос.Очень многих. Садитесь, пожалуйста. В Томском училище связи, которое наследует традиции первого, второго Томского артиллерийского училища, есть музей. В этом музее есть стенд, который посвящен трем поэтам, выпускникам Томских училищ. Это Саша Николаев, это Михаил Федорович Борисов и ваш покорный слуга. Когда в 90-м году отмечалось 70-летие Томского училища, мы были приглашены туда. К сожалению, Михаил Федорович не смог поехать.
Я ему фото принес 90-го года, где сняты все выпускники этого училища разных лет. Что касается Саши Николаева, то мы с ним очень дружили, много выступали вместе и отдыхали не раз в доме творчества в Песунде. И я тогда написал стихи ему, теперь уже покойному посвященные.
Восьмой голос.Он плыл, гребя одной рукой, уверенно и быстро, а пляж шептался, кто такой.
Седьмой голос.Он был артиллеристом, он плыл, гребя рукой одной, в бою лишившись правой. Он даже в шторм борясь с волной совсем неплохо. Плавал одной рукой, гребя он плыл к дымку на горизонте. Он ребятни кумиром был, как пушкарей на фронте. Он плыл одной рукой, гребя, с ним рядом внуки плыли. Он плыл и думал про себя, они бы целы были. Я более пяти лет после смерти Михаила Львовича Матусовского, который был председателем комиссии по литературному наследию Алексея Ивановича Фатьянова, возглавлял эту комиссию.
Вы перед началом слышали песни Алексея Ивановича. Здесь присутствует его вдова Галина Николаевна Фатьянова И здесь присутствует участник фатьяновских праздников в городе Вязники Владимирской области на родине Фатьянова, композитор Евгений Решетилов. Мы с ним написали много песен, в том числе одна песня, посвященная Фатьянову. Песня с нами была. Пожалуйста.
Первый голос.Спасибо. Мы тут планировали так перемежать выступления устные и пение, но тут вот внепланово еще одна песня возникла, но я думаю, что хорошая песня, ее никогда не может быть много, поэтому мы сейчас снова попросим наших гостей. Пожалуйста. И, друзья, давайте сейчас прослушаем фонограммы, авторов, исполнителей которых вы сразу узнаете, и авторов всех стихотворений, которые будут прочитаны. Фонограммы людей, которых, к сожалению, мы уже сами никогда в их собственном исполнении не услышим.
Пожалуйста, дайте фонограммы.
Голос 9.Первая кровь. А первую кровь мы видели так, Снегом нас обдавая, Легкие танки берут разбег, Выскочив на большак, Дымное зарево впереди, Скоро передавая, Сбоку идет старшина Сверидов Командует в шире шаг Потом обгоняют нас на рысях Конники вихре белом У эскадронного белый чуб Да на щеке рубец У эскадронного по бокам Шашка и парабелум Лихо несет его вороной В яблоках жеребец А нам шагать еще и шагать Служба наша такая Мы говорят, царица полей, это, конечно, так. Нам шагать себе и шагать, службу не попрекая. Сбоку идет старшина Сверидов, командует шире шаг.
И вдруг навстречу нам из леска, словно бы от погони, оттуда, где орудийный гром ухает без конца, мчатся лошади без людей, дикие скачут кони, кровь на загривке у вороного в яблоках жеребца. Так и запомнится навсегда. Дикие кони скачут. Чёрная лошадиная кровь падает на большак. Дымное зарево впереди. Бабы в деревне плачут. Сбоку идёт старшина Сверидов. Командует шире шаг.
Первый голос.Так, пожалуйста, следующую фонограмму сразу.
Голос 10.Сороковые, роковые, военные и фронтовые, Где извещения похоронные и перестуки эшелонные Гудят накатанные рельсы просторно, холодно, высоко. И погорельцы, погорельцы кочуют с запада к востоку, А это я на полустанке в моей замурзанной ушанке, где звездочка не уставная, а вырезанная из банки. Да, это я на белом свете, худой, веселый и задорный, и у меня табак в кесете, и у меня мундштук наборный, и я с девчонкой балагурю, и больше нужного хромаю, и пайку надвое ломаю, и все на свете понимаю, Понимаю, как это было, как совпало. Война, беда, мечта и юность. И это все в меня запало. И лишь потом во мне очнулось. Сороковые, роковые, свинцовые, пороховые. Война гуляет по России, а мы такие молодые.
Первый голос.Спасибо. Пожалуйста, попрошу сейчас Виктора Федорова. Виктора Федотова. Прошу прощения, оговорился.
Голос 11.да давай после вручения медали константина симонова медаль врученную держу ней отблеск века на профиль бронзовой гляжу и вижу человека был предан армии поэт писал о людях гордах В чернорабочих ратных лет, Живых и мёртвых, Свой прах развеять завещал В полях под Могилёвом, Где он отчизну защищал Призывным словом. Как обелиск стоит с тех пор, Пирамидальный тополь. Нету России крымских гор В аренде Севастополь Медаль врученную держу В руке пробитой пулей И устремляюсь к рубежу Под Могилев в июле Здесь уже говорил, что нет В этом нашем справочнике Михаила Львова Этого прекрасного поэта Вот. Он прошел войну с Уральским танковым корпусом. Правда, иногда его где-то в печать называли танкистом. Он не был танкистом. Он был и на войне поэтом, прекрасным поэтом. Работал в политотделе.
И я прочту одну его прекрасную историю, которую вы все, наверное, знаете. Есть мужество, доступное немногим, Все понимать и обо всем молчать, И даже в мыслях оставаться строгим, А если боль, о боли не кричать, И как металл летать в сражение гуще, Чтобы в дальность цели, как в мишень войти, Снаряду, как известно, не присущи лирические отступы в пути, И так ты пройдёшь немедленно и гордо, Как полководец сквозь железы лет, И станешь безошибочным и твёрдым.
Ну, а тут уже кончается поэт.
Первый голос.Спасибо. А теперь снова попрошу фонограмму Булата Акуджаву, пожалуйста.
Голос 12.Сто раз закат краснел, рассвет синел, сто раз я клял тебя, песок моздокский, пока ты жёг насквозь мою шинель и блиндажа жевал сухие доски. А я жевал такие сухари, они хрустели на зубах, хрустели, а мы шинели рваные растелем, и ну жевать такие сухари. Их десять лет сушили, не соврать, Да ты еще их выбелил, песочек, А мы, бывало, их в воде размочим, И ну жевать, и крошек не собрать. Сыпь пощедрей, товарищ старшина, Пируем и солдаты, и начальство.
А пули, пули были, били часто. Да что о них рассказывать? Война.
Первый голос.Да, спасибо. Пожалуйста, прошу Платона Набокова. Да, здесь, здесь, вон он.
Голос 13.Не попавший, потому что я был в семинаре Сельвинского. Мы вместе не попали. 367-я школа Москвы. Мы, десятиклассники, праздновали 18 июня 41-го года. Дальше все говорит само за себя. Саперный батальон строительства укреплений под Москвой, танковый, подал заявление на передовую и пулеметчик под великими лупами. Ранен Литинстут, потом газеты, Якутия, все прочее, а потом меня подобрали в феврале 51-го года за антисоветскую агитацию, и вторую войну пришлось пережить, но, как видите, жив остался.
Из последней книжечки, да, реабилитировали меня, как и Галилео Галилея, лишь в декабре 91-го года. Из последней книжечки здесь все стихи в две строфы без названия. Коротко и ясно читается. Хочешь читать? Не подготовился.
Первый голос.Ничего, ничего, спокойно.
Голос 13.Впервые принявший бой, ребята гибли, как тетери, Как невозвратные потери, Впредь предрешенные страной, И лейтенанты, и солдаты, Они лежат во рву, Они лежат, прошу прощения, во рву, уравнены в правах всех праведных, невиноватых, преодолевших первый страх. Во сне мы черпаем сознание, как пробуждаемся от сна реального существования, что называется война, где победители убоги. Так что ж во сне, в который раз большие неземные боги для дел земных спасают нас.
Первый голос.Спасибо, спасибо. Теперь мы снова прослушаем фонограмму. Вячеслав Кондратьев прочитает стихотворение своего друга Белаша. Пожалуйста.
Голос 14.Да, вот потрясающее стихотворение, конечно, которое очень жестокое, но пехоту обучали воевать, пехоту обучали убивать. Огнём из трёх линейки набегу, все пять патронов по знакомой цели, по лютому заклятому врагу, в серо-зелёный подремень щенели. Гранатую, немного задержав в броску уже готовую гранату, чтоб близко у ноги врага упав, сработал медно-жёлтый детонатор. Штыком, одним движением руки, не глубоко, на пол штыка не дали.
А то бывали случаи, штыки в костях, как в древесине застревали. Прикладом, размахнувшись от плеча, затыльником в лицо, и не в ключицу, и бей наверняка, не горячись, промажешь, за тебя не поручиться. В саперную лопатую, под каску, не в каску, а пониже, по виску, чтоб кожаная лопнула завязка и в каску покатилась. Армейскими ботинками в колено, а скрючиться от боли по лицу, в крови, чтобы горячей и соленой навеки захлебнуться под лицу.
И, наконец, лежи голубя руками, подсечкой на землю положи, искрежищать ярости зубами, вот этими руками задуши. С врагом необходимо воевать, врага необходимо убивать.
Первый голос.Спасибо. Теперь вопросим Юлия Анненкова. Где он, Юлия? Вот он.
Голос 15.Мне выпало воевать почти всю войну в одной и той же морской гвардейской части, где начинал наводчиком, окончал командиром батареи. Осенью 43-го года, поздней осенью 43-го, нас перебрасывали из-под Керченского пролива в Заполярье. Такая была часть, в которой все дырки затыхали. В Москве мы меняли технику, получали новое вооружение. И в эти несколько дней, которые у меня были в Москве, моя подруга повела меня в молодую гвардию, где тогда собирался семинар молодых поэтов.
Многие из них потом стали широко известными, такими как Сарик Гудзенко, как Саша Межеров, как Нема Коржавин, Шергова, не стану всех перечислять. И там шло вроде как занятие. Была дана тема для стихов для следующего собрания через 10 дней. Называлась эта тема «100 километров до Берлина». Я чувствовал себя несколько чужим там, в полевой форме, с оружием. Да и тема показалась мне. Боже мой, до конца войны еще сколько. Впереди еще была операция «Багратион», Бог его знает когда. «100 километров до Берлина».
Я что-то сказал. Ко мне подошел Михаил Светлов, который тогда часто заглядывал в качестве руководителя на этот семинар. Говорит, а что, не нравится тема? Я говорю, да нет, далеко, 100 километров. А вы напишите. А почему вы думаете, Михаил Аркадьевич, что я могу писать стихи? Думаю, что можете, напишите. Слышите, стихи я написал, очень наивные стихи в разгаре войны, и передал их туда на семинар, но как их там читали, я уже не слышал, потому что через 10 дней я уже был в Карелии за полярным кругом у горы Ваги-Январа.
А стихи были такие, наивные, конечно, немножко. Поэт смотреть вперед привык. пока солдат вонзает штык в сиреневые потроха и в блиндажах сползает глина дается тема для стиха 100 километров до берлина 100 километров как это просто ваши масштабы огромного роста нашему штабу двигать нас просто до 90 каждые сутки в этот мороз то это товарищи очень непросто кто слышал хриплый Кто в войвушах, кто штурмом брал их укрепления, тот знает, что такое шаг при генеральном наступлении.
На запад движутся войска, холмами отмечая путь, где среди снега и песка мы остаемся отдохнуть. К востоку тянутся холмы, в синих знамен священной тьмы под грузом каменных наград лежат бойцы за Сталинград. Когда мы вспять к востоку шли, мы начинали путь в Берлин, и отступающий отряд смотрел вперед, а не назад. Страна лавиной шла в пике, неся свой жребий на штыке, и слава тем, кто на лету ее направил в высоту. Пусть будет пять, пусть будет сто, пусть будет до там каждый дом, по балкам взорванных мостов, мы все равно в Берлин придем.
И что за дело до того, что не посмотрят на него те, кто в ростовской злой пыли путей искали на Берлин. Когда мы гнев свой утолим и вспыхнет пламенем Берлин, судьбою избранный солдат не должен забывать тогда тех, кто сражался на Дону, кто в Черном море шел ко дну, чья не склонилась голова под светлым именем. И еще я разрешу себе прочесть коротенькое стихотворение поэта-фронтовика, песенника и поэта просто лирического Михаила Матусовского, написанное не так давно, но недавно, за несколько месяцев до его смерти.
Оно относится ко всем нам, собравшимся здесь. И поэтому я хочу его прочесть. Мы выстоять сумели в Сталинграде, не захлебнулись волнами в Крыму, но словно снайпер спрятанный в засаде нас выбивает смерть по одному. Уже снаряды рядышком ложатся, осколки над тобой свистят уже, но надо нам, дружище, удержаться на этом, на последнем рубеже. Когда земля дрожала, как живая, когда от нашей крови таял лёд, нас выручала дружба фронтовая. Она нас и теперь не подведёт. Пока ещё в обоймах есть патроны, покуда бьются старые сердца, займите круговую оборону, держитесь, ветераны, до конца.
Первый голос.Платон Афанасьев
Голос 16.В 1984 году я написал поэму. В 1987 году на телевидении она была экранизирована. Сейчас я прочту фрагменты из подполья. Каждый фрагмент определяет год. Поэма называется «Таллинн. 1941-1945 год. Военного детства. Киноплёнка памяти». вроде как кинокадры эпиграф к фрагменту сорок третьего года в 1943 году фашистами эстонскими националистами омакайцев к леви ливан это по таллину было расстреляно 5000 человек из чехословакии то девушки еврейки из чехословакии и голым раздевали голыми расстреливаю на прикидку на прицел. 1943 год. Калеви Лива. Калеви Лива. Белый песок. Сосны зеленые.
Воздух чист. Холмы высокие. Калеви Лива. Красный песок. Калеви Лива. Скелеты сосен. Калеви Лива. Запах горит. Спаленный воздух. Задушенный крик. Похороненный выстрел в затылок. Калеви Лива.
Голос 15.Я, может быть, матери прощу посвященный фрагмент.
Голос 16.Я матери посвященный фрагмент. Да, кратко. 43-й, 44-й как раз выполнение задания. Боевая группа, 3-й интернационал. Задание – поддерживать пленных строгого режима, голодного. Полтора года немецкие кухни воинской части были источником жизни коммунистов, командиров Красной армии. Но зато моя мать на фашистах и эстонцах свихнулась пожизненно. Она носила на сухую помойку хлеб, картофель, эрзац, мед. Боевое задание, 3-й интернационал.
Спасибо за внимание и память моей матери. Спасибо.
Первый голос.Сейчас попросим Давида Иосифовича Ортенберга, генерал-майора, редактора военной газеты «Красная звезда» в военные годы. Пожалуйста, Давид Иосифович.
Голос 17.Товарищи, у меня несколько слов. Это собрание для меня необычное, незнакомое. И когда я о нем узнал, у меня совсем в другом виде я был. Я очень рад вас видеть всех здесь. Все вы дорогие для меня люди, дорогие товарищи, фронтовики. Это люди, которых я всегда чинил выше и больше всего. И вот слушая здесь выступление, глядываясь в вас, я словно родился вновь. Ко мне подходили люди, здоровались. Я их некоторых забыл, потом начинаю вспоминать.
И это счастье, я почувствовал как счастье, что увидел тех людей, с которыми мы вместе были, вместе воевали, вместе и страдали, и вместе гордились. И я сейчас хочу только закончить свое выступление двумя тремя словами. Хотелось бы, товарищи, чтобы это было не исключением, а чтобы это было правилом. Потому что нам, слава Богу, лет немало. Наверное, тут старше меня ни одного нет. Мне исполнилось 94 года. Я не думаю о том, сколько жить надо и что делать надо.
Я должен вам сказать, что после войны, после Красной Звезды, я 50 лет без прерыва писал книги о войне. Я написал 16 книг. И я знаю, что они приняты были тепло и хорошо. Конечно, есть люди, которые лучше пишут и лучше знают, но то, что я написал, то, что я знал, это от самой глубины души. И я думаю о том, чтобы в таком, может быть, меньшем темпе по годам продолжать рассказывать о людях, которые воевали, с которыми я встречался, которые я полюбил.
И никогда не отброшу и свою любовь, и свое уважение, и свое счастье, что с такими людьми я доживаю свои, сколько там, не знаю, лет. Спасибо, товарищи. Желаю вам всего самого лучшего.
Первый голос.Сейчас Александр Коган прочитает стихи Наровчатова.
Второй голос.Дело идёт к концу, и я бы вообще ни одного слова не говорил, но такая получается рамка. Наровчатов был в начале моей жизни в доме, где я жил на Садово-Спасской, потом он оттуда уже уезжал на Магадан, потом в Вифли. Может быть, немногие его помнят ещё белокурым красавцем Зигфридом таким. Потом он у нас уже был в совсем другом качестве, И мы даже стали забывать о нем как о поэте, а уже больше имели с ним дело как с руководителем.
Но вот есть у него одно стихотворение, оно не было самым известным, как-то прошло незаметно сначала в дне поэзии. По-моему, оно достойно бы завершило наш вечер, если бы впереди не были еще стихи Слуцкого. Они называются, стихи Наропчатова называются «О главном». Марк Лазаревич в стихе о главном. Это мокрая траншея, чем этот серенький рассвет. Стою в намокшей плащ-палатке, Надвинув каску на глаза, Ругая всласть и без оглядки Всё то, что можно и нельзя.
Сегодня лопнуло терпение, Остачертел проклятый дождь. Иван Андреевич, во время твоего заключительного слова Все время буду говорить, предупреждаю. Сегодня лопнуло терпение, Остачертел проклятый дождь. Пока поднимут в наступление, До ручки, кажется, дойдешь. Ведь как-никак мы в сорок пятом, Победа, вот она, видна. Выходит срок служить солдатам, А лишь закончится война, А тогда то главное случится. И мне, мальчишке, невдомёк, Что ничего не приключится, Чего б я лучше делать смог, Что ни главнее, ни важнее Я не увижу в сотню лет, Чем эта мокрая траншея Чем этот серенький рассвет Вот это стихи Наровчатова И я бы отсюда послушно слезал Но вот выступление Давида Иосифовича Меня заставляет прочесть еще одно стихотворение Где помянут и он Нам уже не скомандуешь Рота вперед Нас едва наберется теперь и на взвод.
Но когда умирать нам достанется, Что-то с нами уйдет, что-то с нами умрет, Но ведь что-то от нас и останется. Что останется, это не ведаем мы. Что там наши романы да драмы, но останется память той грозной зимы, где дрались ополченцы упрямо. Да, победу ковала вся сила страны, самолеты и пушки и танки, но не быть бы ей и без священной войны, без фронты облетевшей землянки. Пусть не знала страна наша горшей беды, Тяжела фронтовая поверка, Но победе б не быть и без красной звезды, Без веселых ребят Артенберга.
Нам теперь не скомандуешь рота вперед, Нас в атаку суровый комбат не пошлет, У Зиеловских насмерть сражён он высот, Да и нас наберётся едва ли на взвод. Что там смертные мы? Маршал Жуков и тот Остановлен навеки близ Спасских ворот, Остановлен навеки близ Спасских ворот, И парад без него на поклонной идёт. Нам уже не скомандуешь, рота вперед. Но когда умирать нам достанется, Что-то с нами уйдет, что-то с нами умрет, Но хоть песня от нас да останется, Но хоть песня от нас да останется, Песня боли за то, как терзают страну, Как роят ее бедное тело.
Песня гордости тем, что хоть в нашу войну мы сражались за правое дело.
Первый голос.Так, и последняя фонограмма, это стихотворение Бориса Слуцкого «Мои товарищи». Пожалуйста, фонограмму.
Голос 18.Мои товарищи сгорели в танках, мои товарищи, до пепла, до золы, до тла. Трава полмира покрывающая из них, конечно, произросла. Мои товарищи на минах подорвались, взлетели ввысь, и много звезд далеких, мирных из них, моих друзей, зажглись. Про них рассказывают праздники, показывают их в кино, и однокурсники, и одноклассники стихами стали уже давно.
Первый голос.Спасибо. Теперь снова попросим наших гостей спеть нам. Большое спасибо, вы прекрасно пели И нам особенно приятно, потому что авторы большинства песен, которые вы пели Это наши товарищи, которых мы знали, которых хорошо помним Еще раз большое вам спасибо Заключительное слово Иван Колос
Третий голос.Марк Лазаревич, может вы бы сказали, кто такой Иван Колос?
Первый голос.Я не уверен, что надо говорить, кто такой Иван Колос наш товарищ писатель в герой россии но если я бы перечислял бы сейчас ордена и звания всех присутствующих это было бы долго сейчас сейчас до председа председатель совета ветеранов самое
Третий голос.главное самое главное хорошо как то получается странно уважаемые ветераны что мы собрались собрались на этот, можно сказать, праздничный вечер. Да-да, собрались на праздничную эту встречу для того, чтобы действительно помянуть наших погибших, умерших товарищей, ушедших. Но, и разрушите, главное понимаете, у нас претендент такой был, И есть у нас после, можно сказать, 50-летнего перерыва вышел, наконец, в свет памятник истории писателей Москвы, участники Великой Отечественной войны.
Очень много пришлось поработать Совету ветеранов, почему я так и настаивал, чтобы был представлен как председатель Совета ветеранов, но что-то упорно не желали. Да, да, да. Всю большую работу, которая связана с изданием вот этого памятника истории, я называю так его, 812 писателей нашли отражение здесь своим участием на фронтах Великой Отечественной войны и краткой библиографии. Это большое достижение. Более 25 лет принимались различные решения. Секретариаты заседали, издательство работало и не могли одолеть, понимаете, чтобы издать этот памятник истории.
А это очень нужный справочник. Мы получили уже много отзывов о том, что справочник издан хорошо, что надо и так дальше будет продолжать. То есть я имею ввиду переиздать этот справочник, потому что некоторые писатели, к сожалению, незаслуженно не вошли в это издание. Поэтому будем переиздавать, переиздавать. Обязательно. Главное, дорогие мои коллеги и ветераны, надо было найти день, чтобы сдать такой, понимаете, дом, надо было очень много денег.
Куда только мы не обращались, куда я только не ездил. Доездился до того, что у мэрии сперли у меня машину. Поехал по делам и меня угнали машину. И вот услышал наш голос уважаемый Юрий Михайлович Лужков. Он-то и дал команду выделить ассигнование для того, чтобы издать этот памятник истории. Большое ему спасибо от нас, ветеранов. Надо отдать должное, кто нам помогал. Помог нам московский Литвон. Немного денег, но помогли другие организации. Но основную сумму это выделила мэрия Москвы.
Я хочу поблагодарить военных полиграфистов, которые короткий срок издали и неплохо издали. Плохо? Прекрасно издано. Вы не представляете, сколько надо было положить сил, труда членам совета, чтобы выпустить этот справочник. Очень много. Здесь присутствует начальник типографии, который издал этот труд, Александр Евгеньевич Пекарский, полковник. Он здесь где-то. Встаньте, пожалуйста. Мы благодарим вас. Я думаю и надеюсь, что мы постараемся найти финансы, чтобы переиздать.
Не дополнительный давать, а переиздать. С поправками, с дополнениями, со всеми теми недостатками, которые были учены. Здесь мы нашли. Недостатков много, но первый блин комом. Я думаю, что переиздадим, и будет у нас полноценный справочник. Писатели Москвы, участники Великой Отечественной войны. Я думаю, что вы согласитесь, уважаемые ветераны, редакционный совет общественный оставить старый. Вы согласны? О, это надо.