Первый голос.Мы остались с ним вдвоем перед зданием съезда в обширном дворе, где под щедрым римским солнцем разговаривали группы делегатов. Отовсюду раздавались возгласы на разных языках. Темой большинства бесед был состоявшийся накануне вечером показ, специально для участников съезда, только что законченного фильма «Позолини. Евангелие от Матфея». Твардовский сказал, что картина произвела сильные впечатления и на него, и почти на всех членов Советской делегации.
Я напомнил ему, что по форме это авангардный, экспериментальный и в то же время религиозный фильм о Христе. Да, ответил Твардовский, попытка внешне дерзкая, но в ней искание правды и сочувствие к страдающим людям, а Иисус в нем народный трибун. Вы думаете, что фильм можно будет показать в Москве? – спросил я. Твардовский медленно промолвил, более чем сомневаясь, и, помолчав, прибавил, беда с вами, эмигрантами, в том, что вы плохо себе представляете условия нашей жизни.
Опять наступило молчание, и вдруг Твардовский нагнулся ко мне и тихо сказал, вы лично знали Бунина? Я ответил твердительно, и он начал оживленно расспрашивать, как выглядел Бунин, почему я назвал его трудным и сложным человеком, чем я объяснял его резкие нападки на Блока, Есенина, Маяковского, Белого, и отчего я мало тянил его поэзию и считал ее холодной, парнастной. В этот момент к нам подошел мелкими шажками некий Брейнбурд, официальный переводчик советской делегации и всем отлично известный наблюдатель и агент органов безопасности.
Я с ним встретился пять лет назад в Венеции на Международном конгрессе памяти Толстого, но сейчас он со мной не поздоровался и обратился к Твардовскому. Александр Трифонович, вас ждут товарищи. Твардовский покраснел и гневно закричал. Оставьте меня в покое, разве вы не видите, что я занят? Брэдборд отшатнулся и поспешил убраться во своясе. твардовский проворчал надоедает как мухи тут и вздохнуть не дают и подумав немного предложил встретиться на завтра он хотел расспросить меня о за правилах комыса на следующий день после заседания мы усилились около 6 часов в одном из соседних кафе твардовский много курил пробовал итальянский коньяк рюмку за рюмкой переходил от одной темы на другую видели паустовского неожиданно спросила я со что видел жалко старика все еще надеется получить нобелевскую премию но ведь это безнадежно то там наши так нажали что обязательно дадут шелуху но мой вопрос а вы не считаете шелухова самым выдающимся советским писателем твардовский с некоторой резкостью ответил в данный момент самый выдающийся писатель солженица да и другие есть неплохие а шелухов
написал тихий дом и кончился ничего больше него не дождемся а потом мы заговорили о происходившем на съезде премиях они были посвящены проблеме художественного ангарда я указал твардовскому что написать или не только буржуазных но и социалистических стран венгрии польши и чехословакии и югославии выросли на экспрессионизме сюрреализме и движутся под знаком авангарда то есть свободных исканий подвергаемых анафеме в советском союзе я Я напомнил ему, какое тяжелое впечатление осталось у членов комиса от собрания за круглым столом в Ленинграде в 1963 году, когда Федин закричал «Нам не нужны Кавки и Йонеско!», а другие литературные вельможи с таким же пренебрежением отзывались о Джойсе и Прусте.
Слушайте, французский молодой романист Роб Гвие назвал тогда весь симпозиум диалогом глухих. Да чего можно ждать от Федина, сказал Твардовский, он все доказывает свою преданность. А его выступление против Пастернака и Солженицына, возразил я, да, насмешливо ответил Твардовский, он ими сильно испортил свою биографию. Ну, до него не один. Но вернемся к авангарду. И тут Твардовский произнес целую речь. Вот что он сказал. Трудно найти определение этому явлению, но я не сторонник пятницу называть воскресеньем.
Я против всяких манифестов и шумных заявлений. Меня интересуют не они, а само произведение. Я не люблю претензии и кувыркания, за которыми нет серьезного содержания. Вот, например, в процессе Кавки я нахожу его содержание. Там судьи не переносят свежего воздуха. Это универсально. Это касается и наших узколобых догматиков. Они боятся открытых окон. И носорог Йонеско мне нравится. Я в нем вижу предостережение против всяких двуногих зверей и фашистов. Художник может иметь свое видение мира, но не надо его превращать в видение или даже привидение. Для меня действительность – высшая ценность. Художник стремится ее понять и выразить.
Но я занимаюсь среднюю позицию. Против узкого реализма, зажатого в гранитные берега, особенно если они сооружены по теоретической формуле, и против идеи безбрежности, которая может привести в болото. В кафе вошел член советской делегации Сучков, за ним семенил все тот же Брейтбурд. Твардовский порывисто поднялся. Мне пора. И быстро прощался со мной. Побеседовать о заправилах Комеса так и не удалось. Через два дня перед завтраком и закрытием съезда генеральный секретарь Вигарелли сообщил о боязни Синявского и Даниеля и обратился к советской делегации с просьбой выступить в защиту этих писателей.
Зал разросился аплодисментами. Советские делегаты сидели, не двигаясь, с каменными лицами. Твардовский опустил голову. Субтитры сделал DimaTorzok