Первый голос.Подарочных, больших книг. Он ко всем книгам, которые он делал, понимаете, относился так, как будто это шло подарочное издание. Потому что, ну, раньше возможности наши чисто полиграфические, бумажные были не столь, так сказать, велики, может быть, как сейчас. И таких вот больших, толстых книг мы не могли выпускать уж так каждый год. Поэтому те тонкие книги, которые делали мы, и которые рисовал и Воснецов, и Чарушин, и Лебедев, и Коношевич, они делались почти как подарочные издания.
Вы, наверное, все знаете книгу «Плывет-плывет кораблик», песни английские в переводе Маршака, которую рисовал Коношевич. Она получила все самые, так сказать, большие награды на международных конкурсах. Это была удивительная совершенно книга. Я вот помню, когда Коношевич приехал в Москву, а это было очень торжественно всегда, приезд ленинградцев в Москву. То есть Самул Миронович заранее предупреждал, что, допустим, завтра там или послезавтра в Москву приезжает Коношевич. И это уже было праздником.
Вот в нашей большой комнате собирался, так сказать, ну, актив весь издательство, заведующий, так сказать, и шел прием рисунков. Вот когда, я помню, принимали «Плывет-плывет кораблик», читали текст, показывали рисунки, это, в общем-то, был праздник, радость, так сказать, для всех, потому что было, так сказать, ну, свидетельство вот большого такого, так сказать, ну, что ли, искусства. Большой художник привозил, издавал издательству свою работу.
Но говоря о том, что Самул Миронович всегда думал, как представлены в издательстве и как, так сказать, над чем работают наши ведущие художники, он всегда поддерживал молодых. И вот уже в последние годы, когда молодой тогда еще художник Дувидов захотел сделать доктора Эболит прозаический Корнея Ивановича Чковска, до этого его рисовал Коношевич, это, в общем, была довольно такая дерзкая, так сказать, мысль сделать цветного Эболита.
Это Самул Миронович очень хорошо к этому отнесся и получил поддержку Константина Федотовича и уговорил Корнея Ивановича согласиться с тем, чтобы было такое вот необычное решение этой сказки. Тогда Корней Иванович уже болел, лежал в больнице, мы к нему ездили, показывали ему рисунки. Надо сказать, что Самул Миронович, он, в общем, нельзя было даже сказать, кого он больше любил и кому он, так сказать, с большей теплотой относился, художникам или писателям.
Вот у нас было такое впечатление, что Самул Миронович по характеру своему, по духу, он был писатель. Мало того, что он прекрасно писал, великолепно рассказывал, он, так сказать, и тянулся к писателям. Вот не зря он отдыхал и в Доме творчества, так сказать, писателей. И он очень дружил, в хорошем дружил, не только с большими писателями, крупными, уже не молодыми, с которыми у них были давние связи с юных лет, но он очень следил внимательно за появлением в литературе молодых талантливых людей.
И вот тогда, когда пришла с первой своей книжкой Ирина Петровна Токмакова, причем, понимаете, когда приходит талант в литературу, ведь не бывает так, что, понимаете, вот он пришел, и все в один голос сразу сказали, это очень талантливо, пришел талант, понимаете, вот мы, так сказать, наблюдаем рождение таланта. Нет, это, так сказать, не так происходит. Появляется талантливая книга, и редакторы чувствуют, что это талантливая книга, но то, что она станет, в общем-то, явлением в детской литературе, это сознается потом.
И вот мы послали эту рукопись Канашевичу и предложил послать ее Канашевичу Самому Мироновичу. И очень нервничали, волновались и не знали, возьмется ли он за эту работу, потому что он вот кончал работу над Пушкиным. И это вдруг, так сказать, рукопись совершенно неизвестного автора. И Коношевич прислал восторженное письмо. Он почувствовал сразу талант этой писательницы. Это вот была последняя книга, которую нарисовал Коношевич. Где спит рыбка токмаковой? И с этого момента, так сказать, Самул Миронович следил абсолютно за всеми книгами Ирины Петровны. Понимаете, радовался ее успехам. И всегда неустанно говорил всюду, что насколько, так сказать, она талантлива и какие прекрасные книги, так сказать, появляются в детской литературе.
А потом пришел Юрий Коваль в детскую литературу, вот, прозаик, молодой совершенно тогда еще человек, понимаете, и он тоже, так сказать, почувствовал, что вот пришел новый талант в детскую литературу, и очень как-то, ну, тепло, ну, по-товарищески отнесся к нему. И надо сказать, что молодые писатели, молодые художники очень быстро, ну, так сказать, понимаете, находили общий язык с Самулмироновичем. То есть вот никогда молодой не чувствовал рядом с Самулмироновичем себя так, как будто он лицо подчиненное, понимаете.
У Алянского было удивительное качество дружить с молодыми и вообще поддерживать молодых. Вот в редакции он всегда очень бережно относился к младшему редактору, потому что это был самый молодой человек в редакции. И вот за это время, пока Самул Миронович работал в нашей редакции, у нас сменились люди, выросли, стали заведующими, старшими редакторами. А Самул Миронович всегда очень бережно относился к младшим редакторам, помогал им, так сказать, в работе, понимаете? И это, понимаете, качество, конечно, редкое в наше время, и я думаю, что вообще, так сказать, не очень распространенное среди людей.
Второй голос.Ага, сейчас, сейчас, ночью.
Третий голос.И на память об этом очень-очень трогательном вечере. Наши взаимоотношения с Самым Мироновичем резко делились на две части. На две неравные части и по своему значению, и по сроку. Первая часть относится к моему детству и к моему отрочеству, Когда Самуил Миронович был для меня фигурой в какой-то степени неприступной, недоступной, потому что он жил всегда в ореоле того мира, который казался мне всегда очень далеким, прекрасным и недоступным.
мира литературы, мира художников, а если к этому прибавить, что Самуил Миронович был человек несколько закрытый и откровенно ироничный, особенно по отношению к нам, подросткам нашей семьи, то это еще больше как-то отгораживало меня от него, и я, может быть, даже думал тогда, что это будет так всегда. Вторая половина, большая половина наших отношений началась на перроне одного из московских вокзалов в самом начале 44 года, когда он встречал меня, когда я Когда я приехал в Москву, позади были трагические первые годы войны, которые принесли всем нам столько потерь, которые принесли такие большие потери Самуилу Мироновичу.
И мы оба, ему было тогда 53 года, а мне 23 года, должны были начать новую жизнь. И эта новая жизнь каждого из нас принесла нам и совсем новые отношения, о которых я в своем детстве и в своем отрочестве просто не смел и мечтать. Поначалу я мог предположить, и вероятно предполагал, что его доброе, хорошее, приязненное, заинтересованное ко мне отношение Вот в эти годы, последние годы войны, когда мы оба поселились в Москве, он навсегда, а я ненадолго были отчасти основаны на том, что Самуил Миронович незадолго перед тем потерял сына, моего брата, и, может быть, в какой-то степени, в какой-то мере перенес на меня свои отцовские чувства.
Но позднее я понял, что дело было не только в этом, а может быть и не столько в этом, а еще и в том, что он увидел во мне, мне так кажется, некий творческий полуфабрикат, над которым ему захотелось поработать с той самой серьезностью, с тем серьезным отношением к жизни, о котором сегодня так прекрасно говорила здесь Мария Сергеевна. Но эту фразу «поработать над чем-либо» в педагогическом, так сказать, смысле Не надо понимать в прямом смысле Потому что Самойл Миронович отнюдь не был воспитателем в том прямом, конкретном смысле этого слова Которого мы привыкли в него вкладывать Он воспитывал окружающих, в частности меня, своим фактом своего поведения, своим обликом, своей манерой держаться, своей манерой разговаривать, своей системой общения.
Даже своей манерой одеваться он был очень элегантен, но без малейших признаков мещанской солидности в одежде. И он действительно был прекрасным рассказчиком. Я очень на всю жизнь запомнил его удивительный рассказ о французском фильме, который он видел тогда, в послевоенные годы, в московском, видимо, доме кино. но и рассказал мне о нем. Это французский фильм «Красный шарик», в котором в сказочной, фантастической форме рассказывается о том, как красный шарик оградил ребенка от человеческой недоброты.
Семен Миронович так рассказал мне об этом фильме, что у меня на многие годы создалось впечатление, что я видел эту картину, и я ее представляю себе гораздо отчетливее и лучше, чем многие фильмы, которые я действительно реально видел. Может быть, этот фильм тронул его и захватил еще и тем, что и сам он, Самуил Миронович, был добрым человеком. Но его доброта, как и многие другие его качества, носила несколько скрытый характер.
Он не допускал мысли о том, что она может быть обнаружена, и его доброта делалась даже сердитлей, если он вдруг замечал, что эта доброта кому-то видна, кем-то разгадана. В моем представлении он всегда был высоко образованным человеком. Но мне кажется, что образованность человека заключается не в количестве прочитанных им в его жизни книг. Я знаю людей, которые прочли огромное количество книг, которые являются настоящими эрудитами, энциклопедистами, но в то же время являются, обладают, к сожалению, слепотой и глухотой к искусству.
Я не знаю, много или мало читал Самуэл Миронович, я не в курсе вот этой стороны его личной интимной духовной жизни, но он всегда оказывался глубоко образованным человеком, потому что он воспринимал искусство и литературу очень тонко, Он пропускал их как-то через себя, и это его искусство тонкого чувствования всегда обнаруживали в нем настоящего художника. Меня всегда удивляло, я, к сожалению, редко при этом присутствовал, но в тех случаях, когда это бывало, меня всегда удивляло, как, в каком тоне разговаривал он со своими друзьями-художниками.
Я вспомнил об этом сравнительно недавно, когда смотрел по телевидению прекрасный, созданный объединением экран, документальный фильм о Дмитрие Дмитриевиче Шестерковиче. Это удивительный фильм, который снят, может быть, и не скрытой камерой, но во всяком случае Шостакович в нем никак не реагирует на съемку. И мы видим его проявление во внутренней жизни, и в частности мы видим, как Шостакович разговаривает с музыкантами, которые репетируют его произведения.
Шостакович говорил с ними удивительно почтительно Хотя, вероятно, многие из этих людей были значительно, так сказать, ниже композитора И по музыкальной культуре, и по ее пониманию музыки Но он с ними говорил неизменно, как с большими художниками Мне кажется, Саман Миронович также разговаривал с художниками Он либо восхищался, либо, если были на то основания, огорчался, но он всегда был глубоко уважителен к людям любой профессии, и тем более своей профессии, художественной профессии, и разговаривал с ними с глубочайшим уважением.
Он был всегда строг и очень пристрастен, но пристрастен он был не только и не столько к отдельным людям, художникам, сколько, мне кажется, к самому искусству, достоинства и чистоту которого он неизменно отстаивал. Юлиан Тувим написал в своей записной книжке «Надо жить так, чтобы друзьям твоим стало скучно, когда ты умрёшь». Мне кажется, что Самуил Миронович жил именно так. Так как мне довелось выступать сегодня последним, мне хочется поблагодарить этот дом и всех вас за этот прекрасный вечер.
Четвёртый голос.Дорогие товарищи, а мне остается добавить, что Сергей Владимирович Белов написал книгу о Самуиле Мироновиче Алянском. И эта книга под редакцией Академика Дмитрия Сергеевича Лихачева в этом году выходит в свет в Ленинградском отделении издательства «Наука» серии из истории нашей Родины. И, конечно, разрешите мне поблагодарить всех участников сегодняшнего вечера. Мне думается, вечер был удачным.