Первый голос.Дорогие товарищи, наши дорогие и уважаемые гости. Сегодня мы собрались в этом зале, чтобы отметить 80-летие со дня рождения Дмитрия Андреевича Фурманова. Товарищи дорогие, рядом с этим именем по достоинству должны стоять и стоят самые яркие слова, характеризующие заслуги, характеризующие облик этого легендарного Чапаевского комиссара, писателя, гражданина. Но, пожалуй, наиболее глубоко, наиболее всеобъемлюще жизнь, борьбу, творчество, всю деятельность Дмитрия Фурманова выражают вот те слова, которыми мы наименовали сегодняшний наш вечер, посвященный Фурманову.
Это комиссар, писатель, гражданин. Товарищи, мы, политработники армии и флота, особенно рады сегодня встретиться с соратниками, боевыми друзьями Дмитрия Фурманова, с теми, кто изучал и изучает наследие Фурманова, его труды и жизнь, С теми, кто воплотил образ Чапаева, образы легендарных сподвижников Чапаева в искусстве, в кино, в театре. Вот с этими людьми мы сегодня встречаемся. Позвольте, товарищи, предоставить слово одному из старейших легендарных уже сейчас чапаевцев, начальнику артиллерии Чапаевской дивизии Николаю Михайловичу Хлебникову, генерал-полковнику.
Второй голос.Дорогие товарищи, мы сейчас только что вернулись с родины Фурманова, из города Фурманова, города Иванова, где мы с ним вместе росли, учились, родились вместе в одном селе, да, сейчас огромный фабричный индустриальный город, город Фурманов. В 1980, говорят, уже жителей стало, а там было хибар несколько в те времена, когда мы там учились. Был я в этом училище, вот, и в этом училище, я в это училище поступал в 1903 году учиться, а он в 1905 году его заканчивал.
Вот так и жили, и потом уже и воевали на фронтах, и Первой мировой войны, и гражданской. Так что я хочу сказать. В нашей группе были и писатели, и поэты, и старые чапаевцы, ну и дети Фурманова, родственники. Но у нас на каждой фабрике предприятий больше, чем один, двое никак больше не выступало. Во всех надо, всех охватить. А вам повезло, смотрите, вы сколько собрали. К вам, я не знаю, если бы это все Лувановы и Фурманов привезти, так это, знаете, рабочие бы страшно были рады. А вы сразу всех захватили. Вот так получилось.
Вы посмотрите, товарищи, если хотите, Фурманов прославился и как большевик, комиссар больше всего Чапаевской дивизии, а Чапаев прославился своими победоносными битвами первые годы революционных сражений, борьбы за советскую власть. А потом вот Чапаева, если хотите, прямо от имени всех Чапаевцев могу заявить со всей ответственностью, что прославил и Чапаева, да и нас в это время, это замечательный артист Бабочкин Борис Андреевич, народный артист Советского Союза.
Дорогие товарищи, когда снималась эта картина, режиссеры Васильевы, затем артисты, ну вот Фурманова играл Блинов, его уже теперь в живых нет, Анку Пулеметчик, Сумеснякова, Кмит, Петра, Петьку Исаева и ряд других. Это были такой артистический коллектив, дорогие товарищи, идейных людей, не жалеющих своего труда и жизни, я бы сказал. Ночами работали в лагерях Московского военного округа 48-й дивизии. И я помню, как они допрашивали Чапаевцев с пристрастием, чтобы лучше врасти в роль. И действительно, это уже первое начало нам предвещало замечательный результат этой картины. И не ошиблись.
Сейчас мы горды тем, что Чапаев до сих пор не сходит с экранов. Это был действительно такой героический фильм, правдивый фильм, без выдумок, больших прикрас. Это была жизнь борьбы нашего народа, наших вооруженных сил, тогда только зарождающихся. Вот почему я назвал первым нашего Чапаева Бориса Андреевича Бабочкина. Ну, вот говорили, что и Мясникова сегодня будет. Кмит, Петька, не знаю, почему-то, видимо, больные что-то не пришли.
Дальше, товарищи, мы очень рады старые чапаевцы, что традиции чапаевские продолжают и потомки, и наши, и фурмановские, и чапаевские. Я очень рад, что среди присутствующих, вот из детей Чапаева присутствует замечательная его дочь Клавдия Чапаева.
Третий голос.Вот опаздывай все время. Опять опоздала Анна Дмитриевна.
Второй голос.Ах, не вы? Ну, простите, пожалуйста. Вот дочь Дмитрия Андреевича Фурманова, которую мы тоже уважаем, Анна Дмитриевна. Давно ли она у нас была совсем еще сама маленькая, ну, буквально в пеленках. А сейчас вот пришла своим сыном, инженером, Митяй Фурманов. Вот он сидит тут, понимаете. — Говоря о Чапаевых, мне хотелось бы назвать еще двоих. Один Аркадий, сын, оставшийся годов четырех, может быть, после гибели Василия Ивановича, погиб во время одного из полетов на самолете, был летчик.
А вот второй, постарше сын, Александр, которому было 6-7 лет после гибели Василия Ивановича Чапаева, пошел по нашим стопам артиллерийским и сейчас генерал-майор артиллерии, ну сейчас уже больше 60 лет, тоже уже ушел в отставку, а был заместителем командующего ракетными войсками и артиллерией Московского военного округа. А у меня на фронте командовал большим артиллерийским соединением и на Калининском, и на Первом Прибалтийском, когда я командовал артиллерией этих фронтов.
Должен сказать, что если я первый орден получил в Чапаевской дивизии за бои с Чапаевым, то Александр несколько раз получал из моих рук ордена уже в Великой Отечественной войне, продолжая традиции своего отца. К сожалению, сегодня его нет. Болен, но должен был быть. Вот это Чапаевская рать, можно сказать, потомков. Теперь разрешите, товарищи, представить одну из оставшихся в живых нашему счастью женщин, которые воевали вместе с нами в Чапаевской дивизии.
Они были у нас и политбойцами, и пулеметчицами, и фельдшерами, и сестрами медицинскими и так далее. Вот сохранилась одна из них, награжденная еще Чапаевым часами лично и орденом Красного Знамени Мария Андреевна Попова про образ пулеметчицы Анки. В 21-м году, когда отгремели уже громы гражданской войны, мы с Дмитрием Андреевичем Фурмановым вернулись в Москву. Он работал здесь редактором и в ряде редакционных советов по военной литературе. Я был инспектором артиллерии Московского военного округа. Это 21-й год.
На Щекинском переулке, где жил Фурманов, сейчас улица Фурманова, забирались очень много его друзей. И писателей, и нас, чапаевцев. Там были вот такие, как генерал армии Тюленив. Ну, знаменитый ковпак, знаменитый кожух по Серафимовича книге «Железный поток». Это ковтюх в образе кожуха. Тоже его был одним из товарищей. Многие сейчас генералы, которые уже и в отставке, и которых уже нет, собирались тогда у Дмитрия Андреевича Писатели, я помню, многих тогда бывали с нами Но один из них присутствует здесь и написал недавно замечательную книгу о Фурмане Весь его жизненный путь и дал оценку его литературного творчества Профессор Александр Избах.
Фурманов. Это уже последующее поколение из мальчишек, которые очень любили фурмановские произведения. Присутствует здесь, я бы сказал, такой талантливый поэт Павел Железнов. Он сегодня тоже всех представил, дорогие товарищи. И надо сказать, что вот многих нет, которых бы надо было Я хотел бы вам уж показать полным комплектом. Их ведь осталось лишь очень мало. А исчепаевцев очень и очень мало. Недавно областной комитет партии Иванова, товарищ Капитонов, который сейчас секретарь центрального комитета партии, был секретарем обкома.
И несколько лет тому назад он решил собрать нас, уехавших в 19-м году с Фрунзе на фронт. Со всего Союзского Союза собирали этих товарищей, собралось всего 32 товарища. Это было лет пять тому назад. Ну, а уехали мы тогда около 2000, что-то 1800. Отряд наш был Фрунзе, так назывался коммунистический отряд Михаила Васильевича Фрунзе. Видите, это было лет 5, а если сейчас сказать, так, наверное, уже и 32 не соберется. Тогда мы посмотрели средний возраст этих бойцов, которые выехали с Фурманом на фронт. Средний возраст был около 72-х. Я помню, как раз мой был возраст, это года 4 тому назад.
Вот, так что видите, многие уже, так сказать, остались для нас, их уже нет. Дорогие товарищи, вам как комиссарам, как политработникам, как начальникам политических отделов, частей соединений, вам всего, наверное, интереснее узнать, почему таким прославленным стал комиссар Фурманов. Мы вот воевали вместе с ним почти всю гражданскую войну. И я должен сказать, Чапаевской дивизии он так же, как Чапаев, пользовался непреложным, непререкаемым авторитетом. И почему?
Почему? Его выделяла из среды других партийная принципиальность, решительность, воля, требовательность, неистекаемая энергия. Когда один комиссар Брау-Цей, 74-я бригада, запросил комиссара, расскажите нам, как вести политработу, ведь не было никаких указаний на этот счет. Так он говорит, когда отгремел бой, старайтесь работать и после, когда отдыхают бойцы, командиры. И действительно, кончился бой, мы спать, набирать сил, а комиссар еще обхаживает все роты, батальоны, берет информацию и уже знает, где надо быть сильнее.
Я вам должен сказать, что он всегда был впереди. И записал в одном из своих дневников, что теперь, когда в Чапаевской дивизии он начинает работать, в первую очередь надо себя показать Чапаеву смелым, храбрым. И вот мы не случайно вспоминаем один разговор, происшедший между Чапаевым, Фурмановым и Фрунзе. Фрунзе спрашивает, перед самой вот психической атакой, перед боями под Уфой, спрашивает, Фрунзе спрашивает Чапаев, ну как вы, работаете с комиссаром?
Да, мы с комиссаром всегда вместе во всех боях. Да, так что сработались. Ну, он понимает военное дело. Я бы без сомнения дал бы ему командовать полком. Это для него самая была высокая честь, дать командовать полком. А потом говорит, что вы меня-то спрашиваете, спросите его. И Фурманов говорит, Василий Иванович, вот возьмем Уфу, тогда будем хвастаться, а теперь уже давай готовить войска к сражениям. И он всегда видел дальше, чем мы, командиры, товарищи. Всегда.
Да, комиссар раньше определял задачи. Я помню в Уфе, когда захватили после психической атаки город, то мы захватили самые лучшие дома под штабы. А вечером комиссар говорит, ну-ка, вотряхайтесь. Эти дома нужны будут для организации советской власти. А потом, разве не видите, сколько детворы бродит по улицам? Надо строить детские учреждения. И вот я на нашем Калининском фронте имел такой случай, когда один боец на нашем фронте Калининском закрыл впервые амбразуру ДОТа своей грудью.
Это Александр Матросов. И когда мы разъехались по частям рассказать об этом, то мы узнали, что Александр Матросов воспитанник одной из этих колоний, которую Фурманов создавал еще в 19-м году в Уфе. Вот как он видел, какие задачи надо решать. Много можно было разговаривать и говорить о том, почему Дмитрий Андреевич был таким большим, хорошим комиссаром. Но товарищи будут сейчас выступать, а они расскажут о нем, как о человеке, как о писателе и как гражданине и бойце.
Первый голос.Товарищи, говорить будет Чапаев Борис Андреевич Бабочкин.
Четвёртый голос.Дорогая Анна Дмитриевна, поздравляю прежде всего вас с днём рождения Дмитрия Андреевича.
Третий голос.Это праздник. Политический комиссар, военный комиссар. Это важно, так сказать. Но мы накануне 54-го годовщины Великой Арктической Социалистической Революции Позвольте мне заранее встать, поздравить вас с днём.
Четвёртый голос.Я 8-го числа, 8-го по второй программе, буду по телевидению читать большой отрывок из книги Дмитрия Андреевича.
Третий голос.Сейчас я не могу заняться столько времени. Позвольте мне прочитать одно стихотворение, которое имеет некоторое отношение к теме сегодняшнего вечера. Это сборник стихов Евгения Евтушенко. Тут одно стихотворение называется «Новый вариант Чапаева». И посвящено оно, кстати говоря, мне. Я не имею права его не прочитать. А? Микрофон. Микрофон. Неужели он услышан? Розетка.
Четвёртый голос.Вот теперь слышно. Я считаю, что совершенно лишний микрофон в таком небольшом зале. Пожалуйста. Хорошо. Новый вариант Чапаева. Поднимается парад излучин, Как всегда ты не громок, Урал. А Чапаев переозвучен, Он свой голос крича потерял. Он в Москве и в Мадриде метался, забывая о том, что в кино, и отчаянной шашкой пытался прорубиться сквозь полотно. Сколько раз той рекой величавой, без друзей, выбиваясь из сил, к нам на помощь, Василий Иванович, ты обложенный пулями был.
Твои силы, Чапай, убывали, но на скольких экранах земли убивали тебя, убивали, а убить до конца не могли. Их лес стал ты с тачанки по гидре, проносился под свист и под гик, те, что выплыли, после погибли. Ты не выплыл, но ты не погиб. Вот я в парке, в каком-то кинишке Сколько лет уж прошло, подсчитай А мне хочется, словно мальчишки Закричать окружают Чапай, на глазах добивают кого-то И подмога еще за бугром Нету выхода, кроме как в воду И проклятая контра кругом И ты скачешь веселый и шалый И в Калуге, и где-то в Клинцах Неубитый Василий Иванович С неубитой коммуной в глазах И мне, и когда я в бою отступаю Возникает, летя на пролом Чумовая тачанка Чапая И по паке тот чертов залом, И мне стыдно спасать свою шкуру И дрожать, словно крысий хвост, За винтовкою, брошенной с дуру, Я ныряю с тебя, крымский мозг.
И пахивает по паркам эхо боя, Ни с чем не миряк, И попахивает попахой москвашейская кепка моя.
Первый голос.Товарищи, поделится своими воспоминаниями о Дмитрие Фурманове его друг, профессор Избах, писатель-фурмановед.
Пятый голос.Дорогие товарищи, Фурманов по праву может считаться основоположником нашей советской литературы. И в этот день его 80-летия мне хочется от имени советских писателей, которые продолжают его дело, которых сейчас уже очень много, их было мало тогда, когда жил Митяй, принести вам поздравление с юбилеем комиссара, большевика, воина и замечательного писателя Дмитрия Андреевича Фурмана. Видите, в моем сознании никак не укладывается, что Фурману сейчас 80 лет.
Он умер очень рано. Ему еще не исполнилось 35 лет. Мы постарели и посидели, а он остался все таким же молодым, каким вы видите здесь, каким видите его в фильме. Таким молодым, открывающим первые страницы нашей советской литературы, он остался и в нашей стране. А сейчас вот перед вами сидит уже и внук, дочь, внук Дмитрия Андреевича. А я думаю, что я открою вам один секрет. Несколько недель тому назад у Дмитрия Андреевича Фурманова родился правнук.
Недавно мы были на родине Фурманова, только несколько дней тому назад, в городе Иванове и Фурманове, в бывшем селе Середа. И там, в городе Фурманове, о котором я потом несколько расскажу, хотя не буду затруднять ваше внимание, там я обещал, что в том клубе, собравшем очень много народу фурмановского актива, где мы выступали, что с этой же трибуны, не знаю, нас уже не будет, наверное, на свете, выступит правнук Фурманова.
Он ничего не сумеет рассказать о встречах со своим прадедом, хотя Фурманов мог сейчас еще жить, вполне мог жить, вполне мог выступать перед вами. Но он будет представителем того нового поколения, молодого поколения, когда традиции Фурманова еще будут жить. Я познакомился с Дмитрием Фурмановым, когда я был еще очень молод, мне было 17 лет, и Фурманов пришел, вернулся в Московский университет. У него была огромная прожитая жизнь. Он был в университете впервые в 1912 году, приехав туда, поступив в университет из своего родного города. Потом он уехал на фронт Первой мировой войны и впоследствии написал книгу.
Не специально писал ее, но она была составлена из его записей, из его дневников о Первой мировой войне. Эта книга малоизвестна, а между тем она глубоко значительна. Фурманов сумел увидеть и в Первой мировой войне то, что видели такие большие писатели, как француз Анри Барбюс. Сумел вскрыть сущность империалистической войны в своих дневниках, в своих записях. Он был еще очень молод тогда, когда он писал свои записи о Первой мировой войне.
Я не знаю, удалось ли вам прочитать эту книгу Фурманова, которая была еще не сделана как книга, которая составлена из двух дневников, но это глубоко впечатляющая книга. А потом, после Первой мировой войны, опять Иванову участие в воспитании ивановских рабочих, сложный и трудный путь к большевизму, нелегкий путь к большевизму, под руководством Михаила Васильевича Фрунзе, который, собственно, и дал Фурманову настоящую путевку в жизнь.
А потом именно он, Дмитрий Андреевич Фурманов, как вам очевидно известно, на заседании Ивановского совета, а Ивановский совет имеет замечательные традиции, неударом в сочинении Владимира Ильича Ленина упоминается, кроме Москвы и Ленинграда, очень часто имя Иванова, Ивановцев, родины Первого совета. И на заседании Совета 7 ноября 1917 года, это уместно вспомнить именно сейчас, в преддверии 54-й годовщины, именно он, молодой Дмитрий Андреевич Фурманов, связавшись с трудом, связавшись с Центром, Я пришел и взволнованно заявил о том, что Октябрьская революция свершилась, что временное правительство свергнуто.
И пейзал запел интернационал. И своим грудным, высоким голосом запевал, первый запевал Дмитрий Андреевич Фурман. А потом много страниц боевой жизни раскрывались перед нами Дмитрия Фурманова. И Чапаевская дивизия, о которой рассказывал Николай Михайлович. И участие в подавлении мятежа, в мирном подавлении мятежа в Средней Азии. Верный, Ташкент. А потом, ведь Фурманов был комиссаром не только у Чапаева, который высоко оценил его, это Чапаев, строгий и суровый человек, который понял и полюбил навсегда.
И до самой последней минуты помнил Дмитрия Андреевича Курмана. А Дмитрий Андреевич нам рассказывал, что он жалел, что его не было в то время, когда погиб Чапаев в дивизии, что он бы сумел постараться, чтобы не допустить этой гибели. Он был настоящий боевой комиссар, и можно было верить ему, Дмитрию Андреевичу, что он бы сделал все, чтобы не допустить этого окружения. А потом, после Чапаевской дивизии, ведь он был комиссаром и в Средней Азии, и в Верном, и его книга «Мятеж» — это описывающая одна из лучших книг нашей советской литературы.
Она, как и Чапаев, переведена на все языки. Мне пришлось на Кубе в свое время встречаться с руководителями тогда кубинского правительства, в частности, с известным вам Че Геварой. Он просил, чтобы книгу «Мятеж» перевести на испанский язык. Мы ее перевели здесь и послали на Кубу, но Чаги Варвара уже не было в живых и не было на Кубе тогда. А потом, после Средней Азии, он был комиссаром у другого ленингдарного героя войны, у Епифана Ковтюха, у Кожуха, героя Серафимовича.
А потом он был начальником политотдела, комиссаром 9-й кубанской армии, которая базировалась на Кубани. А потом Тифлис, редактор крупнейшей газеты «Красный воин». Да тут без конца можно вспоминать и перелистывать боевые страницы Фурманова. И вот он, Митяй, в 1921 году, он всегда думал о литературе. Он всегда, начиная с 1910 года, вел записи в своем дневнике. Никогда не тя было представить Фурманова без дневника. В любой обстановке, и в Чапаевской дивизии, и у Ковтюха, и уже тогда, когда мы встретились с ним. Эти записи потом послужили материалом для его книг.
И вот в 21-м году он вернулся в Москву и поступил опять. Ему уже было немало лет. Он был старше нас лет на 15. И мы встретились с ним в стенах Московского университета. Он был нашим парторком, мудрым парторком в его университете. И в литературе он оставался тем же боевым комиссаром, как он был на полях гражданской войны. Я никогда не забуду первые встречи. Начинались подниматься валы внутри партийной дискуссии. Мы были комсомольцами на закрытые партийные собрания. Нас еще не допускали. Но и до комсомольского собрания факультета общественных наук докатились валы дискуссии.
И на собрании оппозиционеры пытались предпринять разведку боем. Выступил какой-то большеголовый тучный человек, который прилетал на партию и с возмущением отнеслось к высыплению большинства собраний. Зал гудел. И тогда, будто из задних рядов, вышел коренастый, плечистый человек с вьющимися волосами, очень собранный, с орденом Красного Знамени, а тогда орден Красного Знамени в редкости, в грудь. и особенно поражал взгляд его лучистых темных глаз он разгромил представителей оппозиции он говорил о ленине которого он не расслышал и на седьмом и на восьмом сезе советов и на всероссийской партийной конференции он говорил о соратниках ленина и в частности о михаил Васильевич Фрунзе, в одном из ленинских маршалов, о Фрунзе, которого он, оказывается, и лично хорошо знал, а ведь именно Фрунзе рекомендовал Фурманова в партию, и надо вам сказать, что Фрунзе ему целиком доверял.
Через месяц после того, как Фурманов вступил в партию, он был уже секретарем по рекомендации Фрунзе Ивановского обкома партии, И ему доверил Фрунзе быть комиссаром у Чапаева. Он рассказывал о Фрунзе, рассказывал о деятельности партии, рассказывал об Ивановских качах. Причем он выступал без громких слов, очень доверительно, как бы беседовал с нами. зал бурными аплодисментами встретил выступление форманова оппозиция была разгромлена это мало известной страницы я потом спросил а кто это выступал сейчас перед нами вот этот с орденом мне ответили знавший его как же ты не знаешь это наш студент бывший комиссар дивизии тогда еще она не называлась так не знали еще ачапаевской дивизии и по существу ачапаевской дивизии впервые по настоящему рассказал именно он Фурманов потом рассказал так что она стала жить вечной ведь надо мы тут в военной среде военной обстановке надо прямо сказать что у нас было много командиров таких легендарных командиров года гражданской войны однако такой книги как о Ачапаеве о них Не было Фурманова там. Именно Фурманов сделал образ Чапаева одним из самых ярких образов во всей истории нашей жизни, истории войны.
В этот день мы познакомились с Дмитрием Андреевичем, которого потом доверительно звали Митяй, и подружились навсегда. А потом мы собирались у него на Щекинском переулке, где он жил, на Гоголевском бульваре, на улице Фурманова, так она сейчас называется. Собирались и военные, и молодые писатели, Безыменский, Рябединский, Жаров. Но душой наших встреч был Николай Михайлович Клебников. Николаю Михайловичу было тогда 25-26 лет. Он был и тогда уже нашим старейшиной, которые слушались огромным интересом его рассказы о Чапаевской дивизии.
А Фурманов его любил. Они были друзьями с юных лет. Они вместе учились. Они вместе были из Ивана. Вот сейчас мы были в Иванове, и Николай Михайлович знаком там каждый угол, каждый дом. Там он рос вместе с Фурмановым, и там они впервые подружились, потом прошли всю жизнь рядом. И надо сказать, что именно на этих собраниях, а потом на квартире Александра Серафимовича Серафимовича, который очень полюбил Фурманова молодого, когда он вошел в литературу, я никогда не забуду, как Серафимович расспрашивал подробно Фурманова уже не о Чапаеве, уже вышла книга о Чапаеве, Чапаев был признан нашей страной, а о Ковтюхе, о кожухе которой.
Потом он стал кожухом у Серафимовича. Дмитрий Андреевич написал книгу «Красный десант», которая вам известна, по походу Ковтюка в тылу Лагай. А Серафимович написал свой знаменитый «Железный поток». Но до «Железного потока» у него было много бесед с Фурманом. Он расспрашивал подробно, потому что Фурман был комиссаром у Ковтюка. И железный поток в известной мере собрал и материалы, о которых рассказывал Дмитрий Андреевич Александр Серафимович. И там, на квартире Александра Серафимовича, и в Нашокинском переулке Фурманов читал нам первые фрагменты Чапаева, первые фрагменты Метежа. Это было глубоко увлекательным. Мы увидели ковкоид, литературу, новый человек.
Тогда уже были некоторые книги о гражданской войне, но они очень популяризировали какое-то стихийное начало гражданской войны. А Пурманов сумел показать, как стихию усмирять. Пурманов сумел показать, ничего не лакируя, ничего не прикрашивая, без всякой ориографии. сумел показать, как создавалась Красная Армия, как она воевала, как Роса воспитывался Чапаев и как воспитывала его партия. Чапаев был тоже большевиком. Они были очень разные, Чапаев и Фурман.
Разные коммунисты, разные путями пришедшие в партию. Но они полюбили друг друга и шагали вместе. И как же увлекательно, дорогие товарищи, было впервые слышать эти отрывки из книги, которая потом обошла весь мир, которая положила основу замечательному фильму. О Чапаеве, который звучал на всех экранах всего мира, который видели, конечно, миллионы и миллионы читателей. И не вспоминая о Дмитрие Андреевиче Фурманове, сегодня я не хочу долго задерживать ваше внимание, вспоминаются и те отрывки, которые не вошли в книгу Чапаева.
Мне хочется сегодня прочесть вам один из этих отрывков и записей Фурманова. Он же считал, что книга Чапаева будет только началом эпопеи о гражданской войне. Он собирался написать большую книгу о Фрунзе. И поэтому, может быть, некоторые отрывки, связанные с именем Михаила Васильевича, не вошли в Чапаеву. Он отложил их для большого книги о Фрунзе. Как жаль, что она не была написана. Хотя о Фрунзе писал он много. Вот один из этих отрывков. Друзья Фурманова, его персонажи, его герои в неопубликованном варианте разговаривают о Фрунзе. Вспоминают, как он вел себя когда-то в царской тюрьме. Его к смертной казни приговорили, а он себя английский язык разучивает самоучительно. Это не каждый сумеет.
Нет. Силу надо иметь для этого особенного. Так и выучил наивный Зумил Собочкин. Выучил я не знаю, а учил. И когда в Централе, где он сидел, заваруха какая начиналась. Скандалы затевали, или просто перенервничаются люди, и помощи ждут со стороны. Кому идти? Опять к Мише, опять к нему. Словно склад тут живой. Словно запас в нем сохраняется. И весел постоянно, бодр ходит такой. Все торопится куда-то. Все учится, занимается сам, помогает кому-нибудь.
Нет, братцы, это чудесный человек, чудесный. Мы еще не знаем его. Вот уж действительно какая мелочь к нему не приставала. Не лишь, коли нахвалил быстрый насмешки, замыл Андреев молокаря. Так я не хвалю, вовсе изумился тот вопрос. Чего же хвалить? Это не выдумали, а рассказывали те, что вместе с ним в тюрьму отбывали. Тут, наоборот, кулу можно было бы не принять, можно ей не поверить, а уж брат, коли хорошее дело рассказывает, значит, так и было, хорошее не выдумывает.
Не много таких, кто, собственно, был сатирентей. Он, значит, вперед себя ушел. Знаете, бывает, человек вперед себя уходит. То есть он как будто и не отличается от кого, похож на всех. А нет, ни на кого не похож на теле, и на себя даже не похож, как это видишь. А другой он человек, вперед тронулся, надо быть, и он из эдаких. Я говорю, что я впервые так и не вошел в книгу, но она характерен для Фурманова Именно о них, о людях, похожих на Фрунзе, хотел он рассказывать О людях, которые вперед себя ушли, а впереди идущих Таким впереди идущим со всеми сложностями его жизни был и Василий Иванович Чапаев, которого он написал И некоторые персонажи из «Мятежа», из «Красного десанта» И именно поэтому в этом была сила Фурманова Он никогда не отказывался с угрожением мелочей, но он умел отбрать все, что не нужно для характеристики тех образов, которые он хотел вступить. Это были настоящие бои. И недаром в дневниках Фурманова так часто упоминается бой, атака, хотя войны не было, а речь шла о литературных боях.
И он пытался расширить влияние на советскую литературу, когда находились люди, которые сужали литературу, которые отбрасывали так называемых попутчиков, которые не считались талантом Всеволода Иванова или других, Леонида Леонова, других писателей, он Фурманов именно. И в этом тоже он был связан с Фрунзе. Фрунзе выступил тогда в 1925 году по вопросам литературы, полководец Фрунзе, на совещании в Центральном комитете партии. И это была близкая его речь, Фурманов. И Фурманов выступал. И поэтому так любили и уважали Фурманова самые различные писатели. И пролетарский писатель Серафимович, и Всеволод Иванов, и Леонид Максимович Леонов, министр здравствующий, и Владимир Маяковский. Нелегкий человек был Маяковский.
И Есенин, Маяковский каждую свою книгу дарил Фурманову с очень трогательной надписью. Есенин, с которым тоже иногда был, которого как-то не по-настоящему еще тогда, в те годы понимали, его любил Фурманов, а Фурманов любил его. И он любил Фурманова. Я не хочу задерживать вас, мне приходит на память одна встреча, когда мы с Фурмановым и с ныне покойными писателями Никифоровым отправились в гости к Тарасову Родионову, тоже сейчас малоизвестному, тогда очень широко известному писателю.
Он носил два ромба, он был военный. Единственный из нас имел тогда дачу. Мы отправились к нему в гости с Есениным. И вечером у костра, сидящий рядом с Фурманом, Есенин читал свои стихи. Вы, наверное, все их помните и знаете. Вы знаете, ничего, я разбился о камень, это к завтра мы все заживет. Мы сидели у костра, Сережа Есенин потом купался в пруду, а Фурманов сидел рядом и как-то глубоко задумавшись, видно было, что его тронули из сети Есенина.
И когда Есенин, как вы знаете, умер, кончил самоубийством, Фурманов сказал мне очень доверительно, когда я пришел в Государство, он сидел там, в Государстве уже работал Фурманов, он надел очки, вообще у нас ни одного портрета не сохранилось, кажется, Фурманова в очках, и сказал, не уберегли мы Сережу, надо было его уберечь. А Есенин его уважал и ценил, и любил, так же, как его любил и Маяковский, так же, как его любили и все другие писатели, потому что они чувствовали в нем настоящего бойца и организатора советской литературы. И таким же негодованием выступал Фурман против сектантов, которые хотели замкнуть советскую литературу в какие-то очень узкие рамки, потому что он чувствовал хозяйскую ответственность за всю советскую литературу.
Можно много говорить о том, как боролся Фурманов и своими книгами, и в руководстве тогда Ассоциации пролетарских писателей. И эти традиции Фурманова остались глубоко живыми. Ведь традиции Фурманова сохранили и Фадеев в своем разгроме, и Павленко в своем счастье образ Варапаева, и Борис Николаевич Полевой в своей книге о Мересеве. Традиции Фурмана живут и за рубежами. Мне пришлось объехать много стран мира, и я видел, что везде знают и любят Фурмана.
Не только, фильм, конечно, сделал очень многое, но знает Чапаев переведено все языки мира. И не случайно называли в испанских боях в 1937-1936 году, Там, на испанских полях, где командовал бригадой друг Фурманова, известный венгерский писатель Матазалко, живший у нас в Советском Союзе, генерал Лукач, не случайно, там комиссаров называли Фурманов. И один из известных испанских поэтов, участник торговых боев, Коса Эрера, написал, он вырос сам в войне гражданской, в бойцах твой опыт повторен, о новый Фурманов испанский, тобой Чапаев закален.
И я видел в воинских частях клубы, как зачитывались, как бойцы в своих ранцах имели книгу Чапаева на испанском языке, как они старались походить на Чапаева и на Фурманова. Несколько лет назад в разгар боев с американскими пиратами пришлось быть во Вьетнаме и в Хангайе в угольном районе, в Танкинском заливе, был сбит зенитчиками американский самолет. Когда летчик спустился и упал в море, его вывезли рыбаки и доставили на берег.
Они с удивлением, этот летчик, этот ас, подполковник американской авиации, с удивлением смотрел на молодых зенитчиков, которые его сбили. А потом командир отряда ополчения познакомился с самим комиссаром и сказал, что это наш Фурманов. Как, спросил, вы читали Фурманова? Да, Фурманов был переведенный на вьетнамский язык. И он тоже был в боевом запасе бойцов вьетнамской армии. Мы недавно, дорогие друзья, я уже говорил об этом, были на родине фурманов. И надо сказать, что мы были глубоко взволнованы. И Ивановы, и в особенности город фурманов, жили целиком жизнью Дмитрия Андреевича.
В жизни Фурманова были бесконечные сборы пионерских дружин. Линейки с рапортами выступали и говорили, что мы хотим быть похожим на Фурманова. Они пели песни, посвященные Фурманову, образ которого остался у них навсегда. Вот одна из пионерских песен, которая звучала тогда по городу. И Фурманов Дмитрий шагает в строю, как друг и учитель в труде и в бою. Или другая песня, которую пели на городском партийном активе, посвященном Фурману.
Вместе с нами в колоннах шагает Дмитрий Фурманов, наш комиссар. Раньше всех он рассветы встречает, на высоких зайдя педестал. Да, в городе Фурманове стоит огромный и прекрасный памятник Дмитрию Андреевичу. А в Иванове памятник Фрунзе. И они как бы перекликаются через 30 километров. Учитель Фрунзе и ученик Фурманов. Ученик, который потом стал учителем многих и многих масс. Можно много рассказывать, и если меня не остановить, я могу еще продолжить.
Вот Николай Михайлович уже поднимает бутылку. Я должен кончить. Я должен сказать, что сегодня в день 80-летия, а мы проводили память Фурманова и в пятилетии его смерти, и в 80-летии его рождения, мы с гордостью можем сказать, что Дмитрий Андреевич Фурманов не умер. Вот он такой же, каким видите его на портрете. Он среди нас, и он по-прежнему остается на правом фланге нашей жизни и нашей литературы.
Первый голос.Товарищи, воспоминаниями поделится дочь писателя Анна Дмитриевна.
Пятый голос.Мы хотели подарить сборник, хотели его доставить в большом количестве, но, кажется, не доставили. Последний сборник о Фурманове в библиотеку военно-политической.
Шестой голос.Товарищи, вы, конечно, понимаете, как мне трудно выступать после соратников Дмитрия Андреевича Фурманова, после его близких друзей, которые дружили с ним с детства, провели, учились вместе в университете, участвовали в боях. Мне, конечно, все это очень и очень трудно. Я знаю, что вы меня в этом поймете хорошо. Все мои воспоминания об отце связаны с моим очень ранним детством. И поэтому я не знаю, наверное, не доставит вам большого интереса, если я буду рассказывать о наших играх, которые в свободные минуты со мной, в которые играл отец и с моими подругами.
Вот, пожалуй, и все это. Игры, рассказы, шутки. Ну, то, что каждый из вас, будучи отцом, делает своим маленьким ребенком. Все остальное, что я знаю об отце, это все благодаря нашей такой дружной большой фурмановской семье. В семье фурмановых было семь человек ребят. К тому времени, когда родилась я, оставалось пятеро. И вот с этими, значит, эти пять человек и воспитывали меня. У Дмитрия Андреевича Фурманова был брат Аркадий Андреевич, который был всего на полтора года старше его. Был Аркадий Андреевич Фурманов, химик, колорист, он был директором Ивановского текстильного института, потом долгое время работал в главсе у Морпути.
Был прекрасный человек. И они с братом были больше друзья, чем братья. Они были очень веселые люди. И вот дядя Аркаша рассказывал, как они, будучи солидными людьми, высоковозрастными, уже им было где-то там по 30, они очень много проводили времени вместе. И вот идут они по одной из московских улиц и слышат, как из дома раздается веселая плясовая музыка. Это было вечером, говорит, народу было на этой улице немного, улица нелюдная. И они друг перед другом около этого окна пустились в пляс. И плясали, пока не кончилась мелодия. Но такой отважиться, конечно, не каждый может.
Это просто потому, что в семье Фурмановых всегда было очень весело. Песня и танец это было обычное время провождения семьи. И меня вот спрашивают иногда, откуда ты знаешь так много старинных песен? А я старинные песни, песни революционные знаю действительно все без всякого труда, потому что они всегда у нас пелись. Старшая сестра Дмитрия Андреевича, которую мы лишились в этом году, она умерла на 86-м году жизни, была тоже очень такой интересный человек Она была с педагогическим образованием, коммунистка, член партии с 19-го года И специальным решением областного комитета партии ей было поручено воспитание племянника Владимира Ильича Ленина Витя Ульянова. Анна Ильинична, сестра Владимира Ильича, в знак их большой дружбы подарил ей именные часы. Вот эти часы сейчас я подарила музею Фурманова в городе Фурманово к этому юбилею.
Вторая сестра, которая вот здесь не присутствует, к сожалению, по состоянию здоровья Она тоже как-то продолжала традиции Дмитрия Андреевича Фурманова Она посвятила себя партийной работе Образование-то у нее Тимиряевская сельскохозяйственная академия была за спиной Но она посвятила себя партийной работе и много лет проработала в Центральном комитете партии Вот такие друзья близкие Дмитрия Андреевича Фурманова, Николай Михайлович Клебников, Мария Андреевна Попова, Александр Абрамович Избах, Жаров Александр Алексеевич. Потом семья Фурмановых сейчас пополнилась большим числом ученых, которые написали кандидатские докторские диссертации по исследованию материала Фурманова.
И вот ежегодно, 15 марта, в день смерти Дмитрия Андреевича, все близкие и родные, и вот вновь пришедшие в нашу семью, мы все собираемся всегда вместе, вот каждый год на протяжении всех 45 лет, которых нет Дмитрия Андреевича с нами. И вот на всех этих фурмановских ежегодниках у каждого находится что-то новое, какая-то новая черточка, какая-то новая встреча, которую он прежде не рассказывал. И вот каждая эта встреча нам, следующему поколению, приносит очень много пользы.
И вот сейчас уже трудно сказать мне лично самой, что я сама знаю о своем отце и что я вот слышала от родных и близких в течение вот этих вот долгих-долгих лет. Эти примеры принесли нам огромную пользу. Многие из нас посвятили себя тоже идеологической партийной работе. Вот в годы Отечественной войны я была очень маленьким, но тоже политработником, я была инструктором политоотдела дивизии. И когда кто-то у нас в дивизии, там в особенности бойцы, узнавали, что вот я дочь Дмитрия Фурманова, то каждому хотелось, ну расскажи что-нибудь про своего отца, ну слушай, что-нибудь про Фурманова расскажи, пожалуйста.
И я чувствовала, как примеры его жизни, его деятельности, как прекрасно влияют в воспитательном отношении. После этого я много лет работала на партийной работе в аппарате районного комитета партии. Народ у меня был очень тяжелый. Я работала с учеными Академии наук. И все равно примеры жизни Дмитрия Фурманова, примеры его работы. Вот мне приходилось рассказывать, как писалась книга Чапаев. Вот сейчас, может быть, Мария Андреевна об этом расскажет.
Потому что, когда писалась книга, когда она была, вернее, уже написана, то первый экземпляр был послан в Чапаевскую дивизию, и с нетерпением Дмитрий Фурманов ждал советов, ответа на эту книгу. Как ее приняли в дивизии, как ее поняли, оценили. И вот сыпалось тогда большое количество писем. Каждый хотел, чтобы там и тот бой был описан, и другой бой был описан. И я эти письма не читала, товарищи, но я была участницей одной встречи, когда собирали Чапаевцев, вот Ивановский полк, собирал Ивановский обком партии, тех, кто остался в живых вот из Ивановского полка.
И вот там мы с Марией Андреевной слушали, как все эти товарищи собрались, и каждому хотелось, чтобы вот батарея-то была там справа, вот у Фурманова там сказано, что эта батарея стояла где-то гораздо ближе. И потом, да вот ведь он описывал, значит, вот такой-то бой, а ведь наша-то вот часть была в это время не тут, а вот где-то справа от него, вот это он, значит, может быть, сейчас уж и у тех товарищей, где право, где лево, немножечко перепуталось.
Но, во всяком случае, я отметила то, что каждому хотелось вот эту точность, что в книге была, это вот точность, где что было в тот момент, вот кто за кем стоял, кто к кому первый подошел, вот все эти вопросы, значит, хотелось каждому осветить. И вот из рассказов наших старших чувствовала, что вот в письмах, которые шли от Чапаевцев из Чапаевской дивизии, а тогда все еще было очень свежо в памяти, все это только что было пережито, все присылалось Фурманову для того, чтобы все он учел в своих последующих изданиях.
И когда я нашим ученым об этом рассказывала, что вот как писались книги, и как они потом тщательно обсуждались, и какие рекомендации поступали, и как на все это потом нужно было ответить на каждое письмо, Дмитрий Фурманов не оставлял ни одного письма без ответа, то, значит, мои ученые, в общем, как-то там реагировали на это, что не все сейчас делается так. Поэтому вот та традиция, которую нам передали наши старшие, держать тесную связь с нашей Родиной.
Вот у нас Родина Иванова, Фурманов, а так Родина еще во многих очень местах нас считают своими земляками. То есть там, где прошел Фурманов, туда приезжаешь, там везде обязательно тебя считают своим земляком. И мы уж как-то к этому настолько привыкли, что вот сегодня я получила поздравительный звонок из Казахстана, из северного Казахстана, от секретаря обкома партии, с которым мы вместе как-то так совпало учились в высшей партийной школе.
Вот, он, значит, я ему сказала, что вот иду сегодня у нас такой торжественный день, иду на торжественное собрание, военно-политическую академию. Он говорит, передай там, пожалуйста, привет от нас, от земляков, от казахстанцев. Поэтому вот я хочу вам передать большой пламенный, теплый привет, только что полученный из Северного Казахстана. Это тоже нахуй земляков. Товарищи, большое вам спасибо за то, что вы в такой торжественный день собрались, чтобы провести его вместе с нами, с родными и близкими.
И желаю вам больших успехов в учебе и крепкого-крепкого здоровья.
Первый голос.Товарищи, слово предоставим рядовому бойцу Чапаевской дивизии Марии Андреевне Поповой
Седьмой голос.Дорогие товарищи, прежде всего, просто неудобно задерживать вас так долго Можно о Дмитрии Андреевиче Фурманове рассказывать много А два таких легендарных комиссара и командир дивизии Фурманов и Чапаев, они как-то неразрывно связаны между собой. Но вот перед выступлением я вам один секрет хочу открыть, который меня всегда волнует, о Борисе Андреевиче Бабочкине. Он не говорит о себе. Он же бывший политработник 4-й армии, куда входила 25-я дивизия и был на Уральском фронте вместе с нами.
Поэтому мне хотелось этот секрет перед вами особенно открыть. Поэтому у него так удачно, так правдиво, так интересно получилась эта роль. Это наш живой Чапаев сегодня. Поэтому его хочется еще раз поприветствовать.
Третий голос.А вот дивизия.
Седьмой голос.Ну, вступила там, о себе говорить неудобно, нельзя. но меня просили увязать немножко еще в красную гвардию семнадцатом году и на мою долю выпало счастье самаре не город куйбышев даже встречаться и с блюхером еще до чапаева и в дивизии я пробыла долго и когда уже после гражданской войны был двадцать третий год я была в это время в дивизии Было лето на Украине. Город Черкассы. И в районе Черкасс лесок. И 25-я дивизия выехала на лагерные сборы. Не забыть никогда. Такие были очень тяжелые, противные казармы старого времени.
А здесь раскинулись белые палатки, и вот шла учеба. Я в то время была, ну, мне пришлось быть, ну, и с винтовкой, ну, и нашли в архиве я и фельдшер, хотя я никогда в детстве в школу не ходила, как говорят, самоучка. А вот пришлось быть и фельдшером, и лекпомом в конной разведке, и пришлось быть за пулеметом. Но в это время я уже была на политработе. И когда мы ходили на строевые учения, политработники также, и после одной учебы возвращались в лагерь.
И вот широкая линейка центральной лагеря, шли бойцы на обед. И навстречу к нам пошел почтальон, у которого была такая сумка большая, где лежали письма, ну, в то время красноармейцы, теперь же солдаты у нас. А кроме этих писем у него в руках был очень большой пакет. И подойдя, все побежали к нему навстречу, и он подошел к начальнику нашего дивизионного клуба и вручил ему вот этот большой пакет. И тут же при всех вскрыт был пакет, и там была новенькая книжечка, о чем говорила Анна Дмитриевна сейчас, это вот я рассказывала, и она молодец, она это все воспринимает и рассказывает.
Новенькая книжечка, на которой написано Чапаев. А автор Фурманов. Ведь, дорогие товарищи, в Отечественную войну сколько же было писателей на фронте? Сколько было фотографов? Сколько было с кино? Многие погибли. А мы тогда даже не удосужились сфотографироваться. У нас этого не было. И тем более писать. И тем более комиссар написал о Чапаеве. И тут же было письмо от него, где он обращался к бойцам. И так, ну я своими словами передаю. Посылаю к вам на суд своего любимого Чапаева, с которым я связал свою судьбу на фронте, а потом работал над книгой.
И днем, и ночью, и спала, думал, как мне вот что в эту книгу вложить, и как ее создать. В общем, все описывал там, или это будет записка очевидца, или это повесть, или роман. И он написал тогда «Склоняюсь к последнему». И вы представьте, пошла книга из рук в руки, то есть он к последнему вроде роман. И когда читали эту книгу, очень были довольны, а там же большинство были старые Чапаевцы, прошли боевой путь под командованием Чапаева, под политическим воспитанием Дмитрия Андреевича Фурманова, читали запойми в одиночке, группами и писали письма.
И вот писали ему, благодарим за книгу, но почему ты так плохо написал? Почему не написал наш взвод? Почему не написал такой-то бой? Почему не показал такого-то героя? То есть все требовали, чтобы он написал больше. И получили ответ от Фурманова. А в то время, товарищи, поезда ходили, не буду вам напоминать, вы изучаете историю, добраться было до Украины нелегко, он был перегружен. И он написал письмо, принимаю я близко к сердцу все ваши замечания и собираюсь писать книгу о Фрунзе, которую я хочу назвать, в общем, эпопеей гражданской войны.
Я обязательно все ваши замечания включу в свою работу. Но не успел он написать. Получились с ним вот такие вот обещания, ответы и так далее. Работа большая. И я из дивизии попала в Росфак. Меня командировали. Меня хотели послать учиться в Академию в Ленинград. В Толмачевке. Вот в Толмачевку. Но к нам прибыл Фрунзе. Это был 22-й год осенью, когда борьба шла с бандитизмом. И он меня знал. По Восточному фронту. И он спрашивает, ну как ты тут работаешь? А я прямо до слез расстроилась, сказала, так что же я никогда нигде не училась. И ему сказали, вот Сергей Иванов сейчас жив здесь в Москве, и был Калтыпин Володин, мы собираемся ее послать учиться в Толмачевку на политработника.
А он посмотрел, поговорил со мной и сказал, да зачем ей Толмачевка, вы ей дайте общее образование, в РАПФАК. И вот я попала в РАПФАК. Но я заболела, попала я потом в Сочи, я это хочу напомнить. Я, конечно, кончила РАПФАК, а потом, товарищи, я кончила Московский университет. Вот что дала нам советская власть. Вот это воспитывали нас. А потом уже даже кончила вечерний курс иностранных языков. И поехала работать в Германию, в Берлине работала, и Тельмана видела, и тому подобное. И с Калантай работала. К чему я еще это напоминаю, вы, товарищи, не забудьте, вам особенно надо изучать иностранные языки. Они вам всегда и всюду будут нужны.
Я очень, конечно, спешу, чтобы вас не задерживать, поэтому коротко что-то хочется напомнить. И вот представьте, в 1925 году летом я попала в санаторий имени Ленина, в Сочи направили. Ну, лечиться куда-то в город, там ехать было ужасно, невозможно. Возможно, у меня в санатории Ленина. И такое совпадение с Наташей Костеловской. А кто такая Наташа Костеловская? Это родная племянница Серафимовича. Серафимовича фамилия Попов. И у него брат был Попов.
И представьте, что и я Попова. Вот мы с ней. Она по матери Костеловской Наташа. Она и сейчас жива. И вот мы с этой Наташей пошли погулять. И там через раздольный пройти. Ну, дом отдыха был, что ли, назывался Крокодил. Ну, там собирались крокодиловцы, писатели. И вот, представьте себе, мы пошли прогуляться. А когда возвратились оттуда, на моей коечке, на подушке лежала большая такая записка. И я взяла записку и читаю. Ай-яй-яй, приехала лечиться и сразу гулять. А я пришел с тобой постричаться, а ты ушла гулять. А почему он узнал, что я там? Потому что тут же приехала его жена Анна Никитична, и она ему доложила.
но и он очень просил чтобы я к нему обязательно пришла он тогда лечился в этом в мацесте в пятом санатории находился на второй день собралась группа этих отдыхающих возглавь во главе с врачом который очень нога больна и было пошли через скребет приходим а уехал гагра и мы ему ему пишем, ай-яй-яй-яй, так ты лечишься, пришли к тебе, а ты в Гаграх. И на второй день, представьте себе, что я была наверху, там за четверанда такая, а внизу шум-шум-шум, и собрался народ, отдыхающий, лечится там, которые больные.
И вот представьте, меня просят, что там тебя ждут, иди скорее вниз. Я подхожу, спустилась вниз, Дмитрий Андреевич, Но не буду вам передавать, какая это была встреча. С Дмитрием Андреевичем впервые я встретилась с товарищем в марте месяце в 19-м году, когда он прибыл в Александровгай, а мы были в боях. Там ведь не описано у него все подробно, мы ему даже напоминали. Там не только шли бои, там Киргизская толовка, Казачья толовка, вот в Киргизской толовке был в рукопашном бою зарублен этот Винерман, а там еще было местечко, не вошло в это, Порт-Артур, и вот в районе Порт-Артура бои и тому подобное, и вот тут мы встретились впервые с Дмитрием Андреевичем.
Почему мы его полюбили? Мы же комиссар и комиссар. Но его полюбили. Он сразу, уж он очень красивый-то был. Эту красоту его заметили даже бойцы. Но было очень морозно. А приехали они на лошаденке, а там это место заняли, поселок Белый, а он в сапожках. И тут же ему принесли валеные сапоги, а он был в таких кожаных сапожках. Холодно очень было, боя еще не было, зажечь костры было опасно и тому подобное. Вот это была наша первая встреча. И когда мы встретились в Сочи, то мы спустились на ту дорожку, где прогуляюсь, Трайнкур, что ли, называется? Да, в общем, так называется, как-то такое.
И вот на скамеечке мы сели. И вот вам море. Тихое-тихое море. И мы смотрели, вспомнили бои. И мы вспомнили вот эти просторы, бухарскую сторону, уральские степи, не говоря уже о том, как разбили Колчака под железнодорожным мостом, когда взрывался мост, взорвали белый. Фурманов был с нами Мы с Анной Никитичной сели вот так вот И вдруг там показалось ленточкой Ленточкой горел шнур, шнур, шнур Потом вдруг вспыхнул Первый пролет, второй пролет Они с командиром бригады С Потапом были Наверху железнодорожного моста Они спустились потом быстро-быстро с насыпи Я уж не могу многого рассказывать вам Мы про это все вспомнили Вспомнили многие-многие бои И вот Дмитрий Андреевич обещал, буду писать, а ты кончишь РАФАК, обязательно переезжай учиться в Москву. Ну и по состоянию здоровья меня направили учиться в Москву в 26-м году. Но, к сожалению большому, когда еще была я в РАФАКе, вдруг приносят правду. И вот там некролог Дмитрий Андреевич умер.
Это была такая трагедия, не только для Чапаевцев. Вы поймите, товарищи сейчас многое-многое пишут. Это же первая была такая книга великолепная, которая описала Чапаева, командира самородка. В образе Чапаева показан. Это самородок, которого породила Октябрьская революция. Очень был талантливый Чапаев. Будет посвящен у вас какая-то дата Чапаева, о его таланте мы можем многое рассказывать. Но если бы не раскрыл этот талант Фурманов, если бы не была написана первая его великолепная книга о гражданской войне, о тех бойцах-очапаевцах-очапаеве, мы бы этого не знали сейчас.
Мы очень его чтим память за то, что он, один из первых комиссаров, написал превосходный и бессмертный такой труд, такую книгу. И вот мы радовались, но Фурманова уже не стало, когда я приехала, и тут я Гавро встретила. И Луан Никитич уже из Гавропа знакомились мы. Это был один из венгров, который у нас на польском фронте тоже командовал, по-моему, бригадой. Одним словом, товарищи, так можно много-много рассказывать, но обо всем не расскажешь.
Вот здесь вспоминали, что уже у Фурманова правнучка есть, или правнук, внук, правнук, правнук. А я вам скажу, я живу в доме 6 на улице Горького. Это у него будет правнук. фурманов теперь в иваново о многом многом будут рассказывать а мне только вам хочется пожелать вы счастливые вы стоите на таком высоком что ли вот посту вы будете к ну политработниками комиссарами ну я была политруком у нас тогда это тоже был большое дело если бы я вам рассказала как в мою роту дали неграмотных из Гомельской губернии, из Речицкого уезда, и я вам напомню, как я с ними занималась, вслух читали, мы занимались, и вот меня и отметили, послали за это учиться, прямо благодарили, занимались день и ночь, и вот я с ними занималась, занималась неделю, может быть, 2-3 месяца, может быть, и думаю, ну-ка проверить, Как они меня поняли? Мы изучали нашу конституцию. И вот казарма, и вот они так все стоят. Ну и я, конечно, встала перед ними не на поэтому, а просто так вот против. Не было у нас тогда подмосточков таких. И спросила, ну как вы, дорогие товарищи, поняли меня? Хорошо поняли? Поняли, товарищ Капупова, все поняли хорошо.
Хорошо. Ну, давайте мы вот хотя бы, вы помните, еще по наглядным пособиям занимались, ведь сейчас этого нет. Ведь мы первые организовали красные уголки, а сейчас уже у нас дворцы. И вот я стала спрашивать, как они меня поняли, наглядные пособия. Вот портрет Калинина, Владимира Ильича Ленина и других портретов. И я спрашиваю, кто мне скажет, чей первый портрет, кто на этом портрете. Вы знаете товарища? Знаем товарища Попова. И в жизни не забыть Марковчук. Такой щупленький, лицо кругленькое, но с картошечкой всегда красной. Маленькие голубые глаза и белые реснички. И он так, товарищка Попова, да я скажу. Да, товарищка Попова, иду я. Ну, я говорю, Марковчук, ну, говори, кто это? Он так в карман руки положил, качался, качался. Да вот всякая же товарищка Попова, наш командир полка.
Кончай, извините. А рядом кто? А вот это комиссар полка. Так в их представлении выше командира полка и комиссара полка нет никого больше в нашей стране. Но, товарищи, мы так с ними занимались, что когда подводили итог, моя рота первое место получила по политучебе и по строевой учебе. Вот я, товарищи. Слушайте, пожалуйста, я была однажды у Николая Михайловича до войны, еще он тут командовал частью своей. Я в жизни не забуду, вот мы были у него с Евлампиевым. Я опоздала, даже на радио выступала за меня.
во владении тут а владимирский да ну вот и вот я помню николай михайлович хлебников залез высоко высоко и там написал как артиллерист формулу а потом ее разворачивать разворачивает и вся а доска уже, понимаешь, в этой формуле. Я говорю, ну, молодец, это знаешь как. А теперь, он занимался, я была на его занятии. А теперь, товарищи, ну, перед вами я могу сказать, не буду говорить, где, какая часть, вы сами знаете. Я была в одной из частей, ну, и вот мы шли.
Тоже генерал-полковник со мной был один, не буду вас затягивать все. А командир говорит, товарищ Попов, а вы знаете, что вот перед вами сидели, это вроде солдаты, но они говорят, у нас в нашей части все с высшим образованием, только один у нас попался, который кончил техникум. Но, говорит, так занимается, он их, пожалуй, перегонит. Так я, товарищи, вот тороплюсь, кое-что напомнила, что нам дала советская власть. Почему мы помним такого яркого комиссара, как Фурманов? Были такие комиссары, как Фурманов, преданные. В образе комиссара Фурманов дал нам представителя нашей партии.
В образе командира Чапаева это самородка, которого действительно породила Октябрьская революция и дала возможность ему развернуть свой талант. А в образе бойцов рядовых, и туда женщина вошла, и другие, всю ту великую массу, которую партия повела к победе в тяжелые годы гражданской войны. И мы поэтому преклоняемся перед Фурмановым. 80 лет прошло, то есть ему бы сегодня было, но он все равно, пусть его с нами нет, но если был бы с нами, он был бы до сих пор молодым и многое-многое еще бы нам дал.
Но мы будем чтить его память не просто так вспоминать, а своими делами. А вы, товарищи, желаю вам, чтобы вы на своем посту всегда учили бойцов именно не представлять такую силу нашего народа, фурмановскую. Конечно, писателями не все могут быть. А вот работниками честными, политработниками преданными, конечно, вы все будете такими. И вы, товарищи Фурмановы, сегодня. И я желаю вам самого большого успеха в вашей учебе, в вашей личной жизни, а главное, в вашей большой, почетной и ответственной работе.
Первый голос.Спасибо, товарищи. Воспоминаниями поделится дочь Василия Ивановича Чапаева, Клавдия Васильевна. Просим, Клавдия Васильевна.
Восьмой голос.Дорогие товарищи, разрешите мне выразить вам сердечную благодарность за ваше приглашение, любезное, присутствовать сегодня на торжественном заседании, посвященном дню рождения Дмитрия Андреевича Форманова. Я всегда прихожу там, где военные, или в военную среду, как в свое детство Потому что мое детство прошло среди военных Независимо от того, отец был дома или на фронте У нас квартира была и штабом, и лазаретом Даже вот комбриги Кутюков и Бубенец лежали как почетные начальники комбриги на кровати на одной валетом лежали.
Они оба были ранены в ноги. Остальных кровати не хватало, на полу лежали. И мы, дети Василия Ивановича, это были первыми санитарами, которые около них сидели. И я вам скажу, что в гражданскую войну я уже научилась свертывать самокрутку цигаркой, для того, чтобы это военного там...