Первый голос.Она умерла уже в 41-м году? Я говорю про послевоенный период? А, да. Да. После войны никто не возвращался, Ирина Владимировна? Так что я просто могу только повторить, что никто не вправе...
Второй голос.Для меня, видите, это было косочуто.
Первый голос.Да.
Второй голос.А для нас, я не хочу, бивакши, не делал. Да.
Первый голос.Это мы думали.
Второй голос.Ну, вот мне тяжело, тяжело, подумайте, шесть операций, и такое бешеное там было, одиночество, и такая тоска, и грубость этих самых негров, теперь это ужасно будет в таких, в этих безумных, ужасно мне было, тяжело, но я все согласилась, что делать. И вдруг приехали мне, и это я никак ничего, как чудо, и предложили все это, я никак в этом деле не участвовал, мне предложили теперь великолепные условия и все.
Первый голос.Ирина Владимировна, если это не секрет, какие условия вам предложили? Да. Если это не секрет, какие условия вам предложили? Судовольственные условия, квартира, три комнаты,
Второй голос.и лего в Петербурге, потому что мой город Петербург. И, значит, женщина, которая за мной ухаживает все время, секретарша и пассион. Да, и это союз писателей. То есть вы сразу станете членом союза писателей, да? Да, да. А я не знаю, я не знаю, но это они предлагают такие условия, потому что условия самые высокие такие. Ну, Ирина Владимировна, Вы совершенно уверены в том, что все эти условия будут выполнены, да? О, да, абсолютно.
Это журналисты предлагали? Абсолютно.
Первый голос.Предложили это журналисты или посольство?
Второй голос.Что?
Первый голос.Это посольство предложило или журналисты?
Второй голос.Видите, я Вам не могу сказать, что, но это абсолютно теперь бумаги, все выправляют и все такое. Абсолютно точно. И когда вы едете? Ну, я не знаю. Именно буду жить через неделю. Еще не совсем. Надо бы там все-таки устроить какие-то дела и все.
Первый голос.Ирина Владимировна, все-таки как вы отважились на такой смелый шаг?
Второй голос.Я с восторгом. Мне так тяжело жилось в последнее время. И такое я видел, знаете. У меня нет настоящих друзей наших. Такое безразличие. Она всегда была больна. Я просто неделями лежала совершенно спокойно. Ну, лежит и лежит. Он говорит, ну да, у нас дела, у всех дела. А к вам надо ехать на автомобиль. Конечно, и все такое. И поэтому люди почитали очень мило. Раз в десять дней вы можете сказать привет.
Первый голос.Ну, Ирина Владимировна, когда я к вам приходила, Помните, брала у вас интервью, у вас тут были русские женщины, которые за вами ходили. Соня Соколова.
Второй голос.А Соколова... Ну, это такая маленькая Соня. Она сказала, ну, да, да.
Первый голос.Нет, так что за вами все-таки ухаживали?
Второй голос.Ну, ухаживали. И когда ухаживают, когда нет, так и не было. Она же не жила здесь. Когда она приходит, она побежит и все такое старается. Нет, я, конечно, не могу сказать, меня никто никогда не обижал. И все люди так относятся довольно хорошо, но с полным безразличием. А там, видите ли, меня пригласила Квасачёва. Четыре года меня хотела видеть уже жена Московского новоселья, главного редактора. Даже ее фамилии не читали.
Первый голос.Чья я не поняла? Я не поняла, чья жена.
Второй голос.Главного редактора Московской Федерации. Очень большие люди, это считается. И вот она приехала на 4 дня. 3 дня меня здесь искала и не могла. И потом случайно звонила по всем домам на этих самых таких Ну, как больница, вы всякие шутки, меня нет. И потом она где-то познакомилась с Ежейбиной, с которой я лично не знакома. И Ежейбина ей сказала, что Жадуевцева, она дома.
Первый голос.Ирина Владимировна, а почему она не посмотрела в телефонную книжку?
Второй голос.Ну, это по глупости.
Первый голос.Она сама говорит.
Второй голос.И вот, конечно, мама Ильи Почебурова не позвонила даже в газету.
Первый голос.В «Русскую мысль»?
Второй голос.Ну, да. Ну, я же не говорю, говорю о фактах. И, конечно, она приехала на сети. Ну, такие они милые. Потом познакомила меня с журналистами. И теперь я вдруг имею массу друзей. Вы знаете, я, конечно, не знаю, Но я просто была поражена. Это чувство, желание обогатить вниманием, удивительно. А потом еще, значит, и как странно, здесь тоже одна моя знакомая, тоже, четыре тоже, почему-то четыре года у них такое число. Тоже хотела на мной познакомиться, и тут очаровательная женщина, И мне её очень жалко, придётся покинуть, потому что она остаётся здесь.
А так... Ну, вы едете вот так, одна, да? Что?
Первый голос.Вы едете одна.
Второй голос.Да, я еду одна. Но, знаете, ещё теперь совершенно имею удовольствие всех там. У меня, я думала, что у меня родственников нет. И когда приезжали в Богословск, и, знаете, тогда... Это уже было давно, лет 15 назад. Вдруг в русской даче в Москве параде пригласили меня. И они приехали, пришли в русскую мысль, и там все молчали. Мы говорили, а, дождь, а, дождь, рассказывай. А в это время были наши писатели, которые так обиделись, что это не мысль, и ушли.
Так это в тирсе, конечно, не может быть, это все глупости, конечно, Москва не могла понимать, а на самом деле оказалось так. И тогда меня тоже просили приезжать, мы вас с музыкой будем встречать и всякие штуки. Я побежала, конечно, узнавать. А тут, говорят, только если у вас есть родственники. А это было в каком году? Это было, подождите, вроде 70-го такого года. 70-й, как и давно было. И, значит, я, родственников у меня нету, и сейчас пришлись люди, которые готовы меня призвать в родственницу, но я думаю, боже мой, потом это выяснится, что это чепуха, и будет неприятно себе, значит, что-то.
Ну, осталось так. А теперь, оказывается, что у меня очень много русских в доме. И даже какие упросы, даже академик. И так далее. А у них другие фамилии, потому что там девочки были, там замуж вышли. Так что у меня, кажется, пять человек. Я мальник, хочу там жить. Так что я надеюсь, что будет очень приятно.
Первый голос.Но, Ирина Владимировна, вас не смущает то, что все-таки советские о вас вспомнили только сегодня?
Второй голос.Что?
Первый голос.Их внимание очень свежее, они только сегодня вспомнили о вас, советские.
Второй голос.Советские?
Первый голос.В смысле советские журналисты, которые предложили вам вернуться и так далее. Вас не смущает то, что они много лет совсем игнорировали ваше существование, нет?
Второй голос.Но, видите, нет, нельзя сказать, я должна сказать, что в войне в Петербурге многие приезжали сюда, и нет, нельзя сказать, что меня игнорировали, но обратно я же вам говорю, это самая моя Анна, которая жена, она четыре года уже хотела с собой познакомиться. И, кроме того, когда я была в Канаде, вот теперь, то мне показывали книжки, и от руки переписаны, и сделаны, так что, наоборот, в России меня и на берегах Невы испорчено алоэ, но эта книга моя, я ее даже хотел совершенно не пускать.
Но потом они уговорили, чтобы слушаться главное, это правильно, что не стоит обнимать. И Хазаров все прекрасно читает, читает и с большим удовольствием.
Первый голос.Нет, я когда говорила игнорировали, я имела в виду официальные люди. Да. Официальные власти игнорировали.
Второй голос.Ну, а как? Конечно. Я же не хотела никогда ничего. Я считалась эмигранткой, хотя я себя эмигранткой никогда не чувствовала. Я всегда себя чувствовала русским писателем, который живет на границе. Но официально я же была эмигранткой.
Первый голос.Все-таки, конечно, нужно было огромное мужество, чтобы на это пойти. Вот эти шесть операций, операции ноги, да?
Второй голос.Нет, у меня, вы знаете, и так странно, и так ужасная вещь, что я просто подвинула Ширикову. И сломал тутомию, знаете, это кость паршивая. Берцовая кость? Да.
Первый голос.И шесть операций за это?
Второй голос.Шесть операций. Кошмар. Ужасно. Я даже удивляюсь, как это могло вынести. Я был в таком состоянии в последнее время, что, ну, Господи, убери, подожди, я уж не могла, могла сломать.
Первый голос.А теперь у вас новый прилив сил?
Второй голос.Ох, это начинает новую жизнь.
Первый голос.Ирина Владимировна, вам обещали книги, будут ваши, издадут книги? На берегах Невы, на берегах Сены издадут или нет?
Второй голос.Ну, конечно. О чем же разговаривать? Конечно.
Первый голос.Обещали издать, да?
Второй голос.Да, еще. Да, и стихи, и романы, и все.
Первый голос.И там у вас будет читателей больше, чем здесь?
Второй голос.Ну, я читатель, читатель такой, что скверный, они крадут книги, но у меня нет ни одной моей книги. Читатели и у мигранта тоже, понимаете, почему-то, и тоже фотографии. Я, да, я ведь тут недавно живу, второй раз я вышла замуж в 78-м году, да, и так я приехала, вещи, все такое. Ну, масса фотографий пропала. Как же вы думаете? Я и потом ищу рамочки, я ставлю на фотографии украсенные. Я думаю, и ведь так просто пойти и переснять.
Я себе переснятый, а мне писать обратно нет. А я не дал.
Первый голос.Ну, Ирина Владимировна, я могу только сказать, что вы первый представитель первой русской миграции, которые после войны, ну, кроме той волны, которая была, вы помните, да, за возвращение на родину, комитет возвращения на родину, вы первые, которые решились на такой шаг?
Второй голос.Да. Ну, видите, теперь, надо сказать, Гербачев и все. Если бы это было прежним, вы знаете, представили, при том, я бы никогда в жизни не решился.
Первый голос.А сейчас вам совсем не страшно?
Второй голос.Ого, совсем не страшно.
Первый голос.Ну, вы не боитесь, например, что, скажем, через полгода вам захочется во Францию вернуться? Вы не боитесь, что через полгода вам захочется вернуться во Францию?
Второй голос.К сожалению, таково хорошее впечатление мне. Видите, вообще, я чрезвычайно жизнерадостна. Я вообще хорошо живу. А кроме того, у меня были личные катастрофы, денежные разбомбили мой дом и все такое. Я была состоятельной женщиной. Но я должна сказать, я здесь видела много хорошего. И, вы знаете, ну, я об этом писал, может быть, вы не знали, мои, так сказать, братья по пику, когда умер Георгий Иванов, сказали, что теперь одной из того, я очень блаженно с ним выглядел, выпрут из дома.
Она полгода мне потратит, выпрут из дому. И она может стать там, где бляшка только. Потому что за нее все писал ее муж, Георгий Иванов, а сама она не умеет строчки написать. И представьте себе, мне добрые, даже доброжелатели, конечно, донесли это. Я решила, да, и тогда схватились эти наши, что Георгий Иванов умер, потому что он не мог переносить нам вверх, устроили дом, в дом вверх. И хотя даже он был положен, но у него остался ему неравный.
И значит, ему нельзя было жить на юге. И, конечно, сейчас же написали всё. Ответ был такой, что Георгий Иванов просто скучает по хорсту поклонников, а свидетельство может всякое написать. И вообще там безразлично, писатель, поэт или дворник, как люди, человек. Ну, это бедный Георгий Иванов, хотя все время писали, что ему нельзя, что вредно, что все. Он и умер там. И умер 63 года. Что тоже довольно жалко. И когда Георгий Иванов умер, то здесь выхватились, и мне сейчас же стали предлагать, хочу ли я в Париж или в Америку.
А так, в Америку, и теперь у меня масса тоже друзей в Америке, и очень хорошо, и тоже приглашали туда. Но тогда еще у меня не было массы друзей, это было до того, как я написала, оставили это там, ну, как его, на бельгах не вы, и в спешатых книгах, ну, я стал здесь. И тут я встретил замечательного человека, который мне действительно безумно помог. Это Юрий Тропянов, который мне действительно спас. Я приехал, он говорит, ну что вы теперь пишете?
Я пишу ничего, только не пишу, никогда ни слова больше, никогда не печатаю ничего. А так как у меня, как у большинства писателей, маленький художник, я сказал, буду мелким художником, потому что надо что-то делать, знаете, до тысячи человек не может только сидеть так, но ничего, и во всем. И тут умер отзыв. И я написала маленький микроблог о нем. И почему-то все все-таки сразу видали, микроблог еще понравился, и масса заказов у меня.
Когда я умру, вы напишите обо мне, когда я умру, если еще есть такие. Мамчилка я даже еще не исполнила. Надо будет написать. И вот тогда Крепяна меня просто зашевелил. Чтобы я непременно писала, писала никто в камеру, должны, должны, должны. Я сердилась, оставьте меня в покое, в конце концов. А еще я совершенно была не журналист. Георгий Иванов меня как-то отславлял, он всегда ходил, писал носил мои двери и все, занимался. Но я совершенно никакого отношения к газетной работе не имела. А тут наоборот. Я вошла в газетную работу, и тогда был Волков, и очень я хорошо себя почувствовала.
Так как я в ГАДИ жила 20 лет, и была абсолютно счастлива. Там очень хорошо мне жилось. Теперь там ужасно, между прочим. А раньше было очень хорошо, потому что теперь консьержки и такая публика ужасная, а тогда мы же были, значит, три пиана, потом был Евсей, и все безизвестные, такой казахский поэт, и я, и очень хорошо, мы каждый день ездили, а я ездил до шести недель в Америку, и всякое такое шло, и было вполне хорошо, все.
А потом познакомилась с Гомовым, а познакомила себя с Гомовым, тоже на географических отношениях. Вы знаете, возрождение очень хорошо, все-таки настоящая газета. Я решила, мне жалко было, что там такая бездарная скальпель сидит. И вот, значит, надо непременно им помочь. А так у меня были все-таки знакомые французы, и все. Знаете, и в Америке еще была настоящая поэзия. А поэзия, я могу сказать, некая Горска такая, знаете. И эта Горска, например, печатала.
И допечатала одна стихи о русской валюте. Я теперь вам прочту. Брат на брата бросил нож, брат на брата крикнул нож, под ногами лопнул грунт и пошел всеобщий бинт. Короткое и энергичное описание русской эволюции. Ну, и вот такие штуки они печатали. И я, главное, имела очень большое преимущество у нашего, как его звали, ну, издателя, потому что, во-первых, я это хотел писать, а он был старше скупой. А кроме того, я еще знал английский язык, почему-то страшно уважал английский язык.
Так что они тоже, он очень согласен, и всякий ракошок, и даже прислал мне, я ему принесла билет даром, и значит, он мне вдруг 10 тысяч, и я как раз приезжаю на свой вечер, и вдруг он подходит и говорит, пожалуйста, а я не хочу, я же бесплатно дала, не желаю. Ну, он начал меня уговаривать. Это, знаете, 10 тысяч все-таки не валяется на полу. А потом он страшно обидится, расчешется, ну хорошо. И вот на этом деле протокол разжигал.
Первый голос.Ирина Владимировна, если бы он был жив, он бы поехал с вами? Что? Если бы он был сейчас жив, он бы поехал с вами?
Второй голос.Жорж? Да. Я не могу сказать, это я не могу сказать. Жорж обожал Россию, но терпеть не мог. Я думаю, хотя вот конец, знаете, он уж настолько беспокоился обо мне, потому что мы уже совершенно разорились перед концом. У меня же был в Бургинии, но в Латвии не было больших заходов. Я же жил, знаете, в Бураге, где железная дорога такая, где железная, а метро проходило напротив Кафе Мадрид. Это, что, не важно. Но так вы понимаете, я шла с реки даже почти по карте, потом устраивала бомбриль, и прочее, и прочее.
— На Модпике нет? — Что? — На Модпике нет. — А какой на Модпике? Что? — Там тоже в метро проходят. — Что? — Там тоже в метро проходят. — Нет. Волгоград. Волгоград. ездить в Виталий, как в Чемдови. Там весь там вау и все такое. Так что мне шло все еще хорошо. А потом американцы разбомбили. У меня было чудо и то, что я купила. Мой отец умер, и я была единственная жительница. Так я купила ферму и переделала великолепно ее все. И американцы меня разбомбили.
И потом, конечно, все так. А не в словах. Я до того Я бы доработался, а так Георгий Иванов был страшно талантливый поэт, просто гениальный, но прозу писал с большим трудом, так что я прозу писал за него. И вот всякие там, я не знаю, эти заработки грошовые были. И поэтому я работала иногда по 12 часов в день. И когда казалось, что у меня чахотка, и когда меня свезли просвечивать, это оказалось, что у меня просто страшное истощение.
И меня стали лечить. Потом мы строили в ГАНИ. И в ГАНИ тоже было великолепно. Но климат не подошел к Георгию Иванову, и он тоже умер, потому что ему нельзя было, а тут ни за что не хотели брать обратно, и он умер.
Первый голос.Ирина Владимировна, Вам обещали Георгия Иванова тоже будут издавать?
Второй голос.Все. Уже взяли. Ну, сейчас же издавать, да.
Первый голос.Отдельными книгами, не только...
Второй голос.Да, да, но и Гумилёва, и Георгия Ивановна, теперь всё такая, и Сманова даже просто замечательная.
Первый голос.Вы знаете, наверное, уже больше никогда не увидимся.
Второй голос.Ой, а чего? Во-первых, я надеюсь, что, может быть, на почине я смогу приехать, погостить, а потом... А вы не хотите никогда в Россию приехать? Можете приедете меня навестить.
Первый голос.Если вы мне пришлёте приглашение.
Второй голос.А, конечно, я вам с удовольствием пришел.
Первый голос.Прошлите хотя бы открыточку, как вы уснули.
Второй голос.Да, это же совсем не так сложно. А видите, на аэроплане это совершенно 4 часа.
Первый голос.Это все равно в вашем состоянии вы же не ходите, в общем, даже самостоятельно.
Второй голос.Я не могу ходить, нет. Но я надеюсь, тут ты ничего не делаешь. В конце концов, я не подвинулся ни на йоту. И потом у меня же никакого ухода.
Первый голос.А там у вас будет круглосуточный уход, да? Что? Круглосуточный уход.
Второй голос.Великолепный. Родственники, которые будут у меня жить. И потом женщины, которые будут за мной днем и ночью ухаживать. И потом у них есть секретарь. Вы знаете, довольно ясно, что может быть я что. А здесь, вы знаете, как мне живется. У меня был чёрный белый век, очень хороший, и он вот тут у меня в шкафу. И вдруг меня украли, когда я была здесь и спала в этом шкафу. Так что, сами понимаете, это был хороший род.
Первый голос.Ну хорошо, Ирина Владимировна, в конце концов, посольство могло вам сиделку постоянную взять и здесь, а?
Второй голос.Проплатите за ней, просите, пожалуйста.
Первый голос.У них есть, Ирина Владимировна? В посольстве.
Второй голос.Нет, я тут, знаете, никого не спрашиваю, ничего уже. Я ведь здесь с чертовичной высотой все сделала.
Первый голос.Но вы прямо отважная женщина, Ирина Владимировна.
Второй голос.Я дорожу, чтобы добили это просто чудо и спасение.
Первый голос.Но я могу сказать только одно. Но желаю вам счастья.
Второй голос.Да, спасибо. Но вы знаете, мне от сегодня, вот как раз, вчера я уже сказал человеку, слушайте, вы поступаете правильно. Правда, здесь мне было удивительно трудно. Но я чрезвычайно оптимистична. Я всегда, даже в самый тяжелый момент, всегда нахожу. Но часа или два, когда я себя нахожу, А в последнее время, не минуты, подумайте, два года, шесть операций. И как это отвратительно. Фух, ужасно.
Первый голос.Ладно, спасибо большое.
Второй голос.Он, понимаете, мне писал письмо, что когда он увидал мой портрет, он написал роман. И он подумал, видите, теперь же он написал о бабле. И теперь ждет...
Первый голос.Русский писатель. Что? Русский писатель.
Второй голос.Русский писатель. Он какой-то инженер. Ему 34 года. Он бросил инженерство. Он был даже директором какой-то фабрики. И что-то бросил. И стал писателем. И вдруг теперь узнал, когда узнал вот этот портал, почувствовал, что он написал обо мне. Теперь я приеду и увижу, роман написан обо мне, меня не знаю. Вы находите это тоже слишком чудесное вещь, что?
Первый голос.Нет, но бывают такие совпадения, Ирина Владимировна. Вы помните, когда уезжала Цветаева, и вы думали о том, что ее, вы чувствовали, что ее ждет трагическая судьба, да?
Второй голос.Уж, да.
Первый голос.А теперь вы сами едете, и вы знаете, что не будет трагической судьбы, вас не расстреляют, вас не сожрут.
Второй голос.Ну что вы, ну она ехала в ужасном положении. Во-первых, ее муж расстреляли сейчас же. Ведь это мой иппон, был мировой офицер. А тут он решил, стань противником опять. И ему сказали, надо совершить вот убийцу, я не могу сказать. А когда он вернулся на джим, были еще ужасные времена, сталинские, его прихлопнули сразу. Она приехала, его уже убили. А дочерь какую-то оборвала, так что он приехал. А ей же, бедной, отказали даже стать фандоминажем.
Это ужасно. Да, ну какое сравнение, что... И в ней же негде в голову было приходить. Это ужасно. Прежде всего, мне ее безумно жалко. Все-таки Ахматова, она тоже жила, конечно, тяжело, но она все-таки кое-что получила в жизни. А это ничего. Она была не хуже Ахматовой. Ирина Владимировна, Вы знаете, что Вас недавно показывали по телевизору в Москве? Да.
Первый голос.Вы знаете? Нет. Вас показывали по телевизору в Москве? Меня?
Второй голос.Да.
Первый голос.К Вам приезжала группа?
Второй голос.Вчера? Да.
Первый голос.На днях, да.
Второй голос.Меня? Да. Ах, ну, мне уже звонили.
Первый голос.На днях показывали Вас в Москве? Да.
Второй голос.Да, да, и вы знаете, и говорили, поздравляли, и всех переплюнуло, я не знаю, что хорошо, что нет. Мне даже два раза звонили оттуда, что-что-что, это было, да-да, три дня, да-да, да-да. Но они ужасно-то ж милые оказались люди, так что, ну, понимаете, я не платил, не видел, Первый я час только выглянула, но теперь, видите, я охрипнула, но это не важно. И, значит, вдруг по телевизору, так хорошо, и там удивительная вещь. Еще я там такая рыжеватая, а ведь теперь у меня волосы совсем черные стали.
То так что я решила, надо перед тем, как поедешь в Россию, действительно покрасить. А то что же это было? Рыжая, опять чёрная. Я не знаю. Но это странно, неправда. Если волосы вдруг светлые даже. Да, да, да. Ну, а то теперь тоже написали, но там не знаю. Я думаю, что будет всё хорошо. Я еду полна оптимизма. Ну и конечно.
Первый голос.Но пока что это оптимизм на обещаниях.
Второй голос.Все?
Первый голос.Это оптимизм, потому что они много обещали.
Второй голос.Это факт. Они не обещали, все бумаги выпишут, все. Они как раз завтра или послезавтра приедут, тоже в Синовник, мы все уже не будем. Это форма, да. А, нет, нет, обещание это никакое, это все да, да, да. Потому что обещали, вы знаете, ах, да, может быть, мы постараемся, никаких, это все. Они уже 31-го прислали телеграмму, что все в порядке. Вот 31-го все. Вы знаете, потому что я же даже свою такую, ну, у меня, правда, очень маленькая пенсия, но пенсия Громова у меня.
И потом у меня все-таки так, что я дашу немножко денег, но это психи. Нет, нет.
Первый голос.Но вы знаете, что литературная газета уже объявила о том, что вы попросили разрешения вернуться в Ленинград?
Второй голос.Я не просила никаких распроигрышений никого, ни слова не просила на место. А там сказано, что я просила.
Первый голос.И что ваша просьба удовлетворена?
Второй голос.Просьбы не было, но когда мне спросили, согласны ли я, я сказал да. И даже вначале я сказал, только если меня пригласят так. А если бы мне сказали, знаете, опять какой-то такой, даже самый у них замечательный писательский номер, но я бы даже писательский номер не хотел. Я очень русская, и для меня просто русский. В России уже счастье.
Первый голос.Ну, в общем, вы уехали из Петербурга и возвращаетесь в Ленинград.
Второй голос.Ну да. Но для меня это всё-таки Петербург.
Первый голос.Вы знаете, вот сейчас, не так давно, в советских газетах опубликовали 7 читателей, и они пишут, вот те, кто возвращаются на родину из-за мигрантов. Об иммигрантах, которые возвращаются на родину И читатели говорили там В этих письмах Возвращаются только те, кто не устроился Кто был несчастный на Западе И этих неудачников мы должны принимать И кормить, почему мы должны это делать И так далее И что люди, которые Счастливы на Западе, они не возвращаются А возвращаются только бедные и несчастные Да И читатели, в общем, возмущаются Почему их пускают Вы не боитесь вот этого?
Второй голос.Там, в России?
Первый голос.Это в газете я могу прислать.
Второй голос.Да, да, я могу принести эту газету. Да, я верю, Хамед, там они не вздушаются. Я должна сказать, что у меня читатели замечательные. Мои читатели – это мои лучшие друзья. А в окноферном писатель находится, получается, слишком мало. Читатели его не понимают. Я, наоборот, я глубоко благодарю всех читателей. Ну, конечно, русских, наверное, что-то, и иностранных. Ко мне читатели все так милы, что я даже нахожусь в чекушет.
Первый голос.Но это читатели здесь. Что? Это читатели здесь.
Второй голос.И здесь, и там, и все. Там бешеные. Там, вы знаете, такой за мной гонялись над этими книгами. Никто не выпускает книги из дома. Вы можете переписывать, пожалуйста, но вам никогда не дадут книгу в руки.
Первый голос.Но вы возьмёте с собой туда, когда полетите, возьмёте с собой свои книги на берегах сена, на берегах Невы?
Второй голос.Ну, я их возьму, когда их нет у меня. Ни одной. Я могу дать. Знаете, так приклеили мне, переклеили под такой один мой роман тоже. Можем. Сами. Потому что у меня почитатели, читатели все мои книги украли. Пойдите мне посмотреть там в моей комнате, так вы увидите. У меня вот такие дырки. Все крадут прямо замечательно. Я вам скажу, что мой экземпляр на берегах Невы
Первый голос.у меня тоже украли. У меня тоже украли мой экземпляр на берегах Невы. Да?
Второй голос.Да, да. Ну, да. Но еще на берегах можно купить, а на берегах Невы нигде, никак. Я знаю, я знаю.
Первый голос.Ее больше нет просто, да?
Второй голос.Нет.
Первый голос.Теперь будем ждать советское издание? Да. Да, да. Нет, нет. Но вы согласитесь, когда будут издавать в Советском Союзе на берегах Невы, вот вы согласитесь с цензурой, которая будет? Она неизбежна.
Второй голос.Что будет?
Первый голос.Неизбежна будет цензура. Вы согласитесь с ней?
Второй голос.О, ну, построгай, знаете, к сожалению, я тоже открытый, я не смогу их видеть, только мне приятно. Мне читатели такие письма...
Первый голос.Я понимаю, но когда в Советском Союзе будут издавать на берегах Невы, то они, конечно, выбросят большие куски. Вы согласитесь?
Второй голос.Да, конечно. еще. Но я думаю, нет. Вы знаете, когда приезжал этот, ну, ты помнишь,
Первый голос.Константин Симонов.
Второй голос.Да. Так он как раз сказал, когда приехал, какие вам книги нравятся? Вам нравятся? Не читал.
Первый голос.Вам нравится что? Я не расслышала. Что?
Второй голос.На боковую. Нравится? А нет. И между прочим, он прав. Потому что на боковую писатель, который пишет по-русски, но это не русский писатель. Что русские люди, какие бы гадости и ужасы они ни написали, это всегда-то вера. А на боку всегда вниз, грязь, радоваться, всякие гнусности, радоваться, чтобы был богатый, все отрицательные черты, которые мы все писали. Но прекрасный стиль, это конечно, но как человек, по-моему, Это не русский писатель.