Первый голос.— Немножко о похоронах Блока хотел еще рассказать. — Вот вы хотите еще добавить, пожалуйста?
Второй голос.— О похоронах Блока.
Первый голос.— Что несли на плечах, это вы сказали? — Да. — А потом речи какие-то были, наверное, да?
Второй голос.— Нет, речей не было.
Первый голос.— Как дальше проходили?
Второй голос.— У меня вот есть такая запись, Что нет торжественности, когда гроб несли на плечах, и вот так как плыл над процессией, была действительно такая очень нужная и близкая всем торжественность провожания. А нарушена она была в миг, когда выносили гроб из подъезда. Это Любовь Дмитриевна с лицом, скрытым под длинной густой вуалью, стремительно бросилась, помню, протянув руки. Правда, это было несколько театрально. А в это время какой-то идиот-фотограф громко скомандовал, попрошу вдову на минутку остановиться.
Это его отчерли, оттолкнули, не знаю, этого болвана. Это вот единственный был момент, когда была нарушена такая целомудренность торжественная. Внутренняя сосредоточенность и торжественность этого момента. Потому что в сущности каждый ощущал, что идут проводы большого периода русской культуры. И это очень чувствовалось. На кладбище речей не было, но чрезвычайно мне запомнилась фигура Андрея Белого. Он возвышался над всеми. Я не помню, не то он на плите другой могилы стоял, обхватив широкий крест, то ли он просто дерево обхватил руками.
У него выразительность, его лица, его глаз в этот момент была совершенно необыкновенна. И, по-моему, не у меня одного было впечатления, у него как-то многие, а может быть и все посмотрели в эту минуту. И было впечатление немой речи, потому что его лица так отражались и скорбь, и раздумья, а может быть и продолжение внутреннего спора. У него же необычайно выразительное лицо, глаза были, еще необычайно выразительные руки, но тут он совершенно неподвижно стоял и казалось, что он сейчас, и казалось, что он в движении, вот казалось, что он взлетит сейчас.
Первый голос.Да, это образ у всех, кто пишет о Белом, естественно, рождается. Что он вот бегает, а он сейчас улетит.
Второй голос.Да, но вот даже в этот момент, вот у меня вот так он запомнился. Да, это, очевидно, абсолютно объективный образ. Очевидно, я не знал, что все так пишут.
Первый голос.Марина Светаева, рассказчики, которых вы не могли слышать, то же самое, по-моему, Лунин говорит, что можно сейчас полететь.
Второй голос.Еще кусочек где-то, пять строчек написанных. Я просто вам сейчас буду не говорить, а прочту все пять-шесть строчек, которые у меня написаны. Андрей Белый, глаза и жест. Его взор словно устремлялся не на собеседника, а в него, внутрь. Казалось, он хочет гипнотически внушить свою внутреннюю правоту, о чем бы он ни говорил, о ритме русского стиха или даже о каких-нибудь совершенно обыденных вещах. Его жест был очень широк и изящен, жест взлета, который сопровождал взлет мысли, или выражал взлет мысли, словно его тело устремлялось вверх за мыслью.
И жест не сопровождал его слова, а дополнял его, он углублял смысл того, что он говорит, придавал иногда какой-то неожиданный оттенок. Вот это, по-моему, необычайная свойства его жеста.
Первый голос.Это верно и хорошо о Белом. И вы его видели всегда только издали? Вы в личный контакт с ним ни разу не вступили?
Второй голос.Нет, вот я его видел у Ходосевича, я ему говорил.
Первый голос.Да, но присутствовал.
Второй голос.Я был у него на квартире в Москве, когда я приезжал туда, я с ним беседовал. Но в этих беседах он мне показался прозаичнее как-то. Разошел разговор о том, чтобы издать его книгу.
Первый голос.Вот в этом самом картонном домике, да?
Второй голос.Из-за этих переговоров ничего не вышло, потому что я вообще прекратил скоро это дело. И так эти разговоры ничем не кончились, но вот впечатление самое сильное от Белого это на похоронах Блока.