Первый голос.Говорит радиостанция «Свобода». Сегодня мы начинаем новую серию передач. В ней мы будем знакомить наших слушателей с текстами тех интересных книг, которые выходят на Западе, но недоступны советскому читателю. Первой программой этой серии будет чтение новой книги Светланы Аллилуевой «Только один год», вышедшей недавно в нью-йоркском издательстве Harper & Row. Радио Свобода будет передавать полный текст этой книги без каких-либо сокращений или комментариев.
Автор книги, Светлана Аллилуева, прочтет несколько глав. В сегодняшней передаче автор прочтет первую главу «Последний день в СССР». На обложке книги издательство «Харпер и Роу» отпечатало следующее предисловие.
Второй голос.Между написанием «Двадцати писем к другу» и книги «Только один год» прошло пять лет. Эти годы были для Светланы Аллилуевой временем глубоких перемен, периодом сложным и трудным, закончившимся резким волевым поступком, решением начать совершенно новую жизнь в новых условиях. Решение окончательно порвать с коммунизмом, единственным строем, который был ей известен, Решив покинуть родную страну, детей, друзей, она смело вступила в новый мир, стараясь понять его, куда он ее приведет.
И что важнее всего, как и почему она к нему пришла. Второе кажется очевидным на первый взгляд. Мы знаем, что ее решение, ставшее для нее самой ясным и твердым за те два месяца, которые она провела в индийской деревне, еще больше укрепившееся во время ожидания американской визы в Швейцарии, привело в новый для нее мир, к нам. Но помимо этого факта мы знаем мало. Нам неизвестно, как наша страна, наши обычаи и культура оценены Светланой Аллилуевой.
Не знаем в конечном итоге, считает ли она, что стоило бросать все то, чего она лишилась. Пожалуй, ответ на этот вопрос и являлся целью этой книги. И чтобы ответить на него полностью, чтобы стало ясным, как чувствует себя человек, очутившийся в свободном мире после жизни в мире коммунистическом, она подробно описывает детали повседневной жизни в СССР, детали жизни личной, от рабочего кабинета ее отца в Кремле до дома отдыха для партийных верхов на Черноморском побережье, от жизни десяти высших семей до честной жизни, полной трудностей, которой живет московская интеллигенция, составляющая круг ее близких друзей. Она пишет о Сталине, о тех, кто стоит у власти сейчас, как Косыгин и Суслов. Она показывает, как меняется психологический климат советского общества от перемен и поворотов наверху. Показывая все это, становится понятным, как 40 лет жизни в условиях советской власти привели ее к решению порвать с этой системой навсегда. Честность и прямота, тронувшие сотни тысяч читателей 20 писем к другу, проявляются в этой новой книге с еще большей настойчивостью и откровенностью. 20 писем были написаны в Советском
Союзе в условиях скрытности и опасения. Они были адресованы узкому кругу русских читателей. Новая книга значительно выгодала благодаря условиям свободы и относительного спокойствия, в которых работал автор, а также от того, что книга сознательно адресована дружественному читателю во всем мире. Стиль этой книги производит впечатление непосредственной разговорной речи, то горячей, то спокойной, то страстной, то полной юмора, то нежности.
Перед читателем живо встают картины холодной встречи с советским бюрократом, улиц в Дели, деревни на берегу Ганга. Чувства и переживания переданы с такой непосредственностью, что напряжение нарастает с каждой страницей. Все, что Светлана Аллилуева говорит о своем отце, о советском аппарате власти, о ее собственном процессе внутреннего освобождения, придает этой книге особую значительность. Многое в ней является исключительным по новизне, сведениям и интересам.
Помимо этого, только один год несет в себе непреодолимое стремление человека к правде, его смелость и возродившуюся надежду. Глубоко трогающий рассказ обращен прямо к сердцу читателя.
Первый голос.Слушайте сейчас Светлану Аллилуеву, которая читает первую главу своей книги.
Третий голос.Последний день в СССР. Я не думала 19 декабря 1966 года, что это будет мой последний день в Москве и в России. И уж, конечно, этого не предполагали мой сын Ося, его жена Леночка, моя Катя и никто из друзей, зашедших в этот день, повидать меня перед отъездом. День был очень холодным. Мороз 15 градусов по Цельсию, к вечеру дошел до 20. Шел снег, началась метель. Самолет должен был вылететь из аэропорта Шереметьево в 1 час ночи.
Но сколько я не звонила к диспетчеру, никто толком не знал, будет ли летной такая погода. Казалось, что Москва не хотела отпускать меня. Друзья и знакомые звонили и спрашивали, правда ли, правда, что ты сегодня улетаешь? и я в сотый раз повторяла им одно и то же. Это было действительно невероятным, что мне разрешили отвезти в Индию прах покойного мужа, поэтому многие не могли никак поверить, что я действительно улечу сегодня ночью.
Это была моя первая поездка за границу, не считая десяти дней, проведенных летом 1947 года в гостях у брата, стоявшего с авиационным корпусом в Восточной Германии. Мне самой было как-то очень странно, хотя разрешение было получено еще месяц тому назад, и за это время я могла бы спокойно собраться. Но я все еще не уложила большой, занятой у приятельницы чемодан, плохо соображая, какую погоду встречу в Дели и что там носить.
Второй чемоданчик, поменьше, был готов. Там были многочисленные подарки индийским родственникам. мне объяснили, что без этого нельзя ехать, а также подарки от индийского филолога доктора Бахри для его семьи в Аллахабаде. Меня больше всего беспокоил саквояж, где находилась белая сумка поменьше, а в ней небольшая фарфоровая урна с прахом. Я долго мучилась, не зная, как я повезу ее. Мне давали разные советы, но я чувствовала только, что должна держать ее где-то возле себя, рядом. Это было что-то почти живое, она казалась мне очень тяжелой. Это была некая таинственная часть меня самой. С утра зашла моя давняя школьная подруга Аля. Мы вместе окончили десятилетку, вместе поступили в университет и окончили его по одинаковой специальности «Новая история США». Даже выбор этой специальности был решен для нас обеих отчасти Алей, или скорее ее мамой, работавшей долгие годы старшим референтом по США в иностранном отделе «Правды». Алина мама хорошо знала английский язык, а ее сестра давно жила в Детройте. Аля была тихая, синеглазая, одна из лучших учениц в классе и в университете. Она не умела сердиться,
злиться, повышать голос, но она была твердой в своих принципах, которые были доброта, честность, труд. Такими же были ее три дочери, с которыми она была как подруга, равная с равными. С Алией было необыкновенно легко и просто говорить о чем угодно. Она умела слушать и всегда хотела понять. Единственный раз только она не поняла меня, когда я сказала ей, что крестилась. Она понимала религиозное чувство, в ней самой было нечто такое, но она боялась церкви как социальной Вся ее семья знала Браджеш Синга. Ее дочь Таня со своим мужем, студентом-математиком, жила несколько месяцев в квартире Синга, предоставленной ему издательством, ведь он жил у нас.
Аля знала многих московских индийцев. Она работала редактором в издательстве «Восточной литературы». Сейчас она пришла, тихая и милая, как всегда, и мы пили кофе в кухне, в самой главной комнате моей квартиры, где принимались лучшие друзья. В этот день пришли еще двое моих бывших одноклассников, Миша и Вера. С Мишей мы учились вместе с восьмилетнего возраста. Он был, как и я, рыжий в веснушках и читал больше всех в классе. Мы обсуждали Жюля Верна и Фенимора Купера и современную научную фантастику.
В 11 лет мы начали зачитываться Мопассаном. У каждого дома была большая родительская библиотека. Тогда же мы начали писать друг другу записки на уроках, на промокательной бумаге «Я тебя люблю» и целовались, когда представлялась такая редкая возможность. Вскоре у Миши арестовали родителей. Они работали в крупном издательстве, а потом и тетку врача. Моя гувернантка настояла в школе, чтобы Мишу перевели в другой класс, предъявив директору улики, наши записки на промокашках.
Дружба прекратилась, мы лишь ненадолго встретились опять во время войны. Но много позже, после 20-го съезда, Миша разыскал мой телефон и позвонил. Он беспокоился обо мне. Я сразу узнала его голос. В школе мы звонили друг другу почти каждый день. и с этого дня мы были снова друзьями. Он стал инженером-строителем, хотя с детства любил литературу и гуманитарные науки и по-прежнему много читал. Добрый и сердечный, он знал о каждом из своих одноклассников, кто где работает, кто женился, у кого дети. Он умудрился никого не растерять из старых друзей и сохранил дружбу со многими из нашей школы. Меня он навещал раз в в полгода, и мы обсуждали родительские проблемы. Своего младшего сына, певшего целыми днями как соловей, он отдал в музыкальную школу, мечтая, что со временем из него получится каруза. Старшая дочь, хорошенькая и нервная, причиняла ему много беспокойства. В этом году она заканчивала школу и неожиданно стала увлекаться историей Востока и Индии. Я отдала для нее в этот день свои любимые книги об Индии, автобиографию и открытие Индии Джавахарлала Неру.
Веру я знала с самого раннего детства, потому что ее мать была подругой моей мамы. Обе они дружили с талантливым педагогом Региной Глаз, от которой и шли в наш дом все воспитательные идеи, и которые я по существу обязана моим интересным детством. Регина Глаз получила образование в Швейцарии, а в России работала с Шацким. Моя мама, так верившая в просвещение, находилась под сильным влиянием Регины, с которой у нас в семье больше никто не находил общего языка. Отец не выносил ее и ее педагогических фокусов и вскоре настоял, чтобы она перестала бывать у нас. Но Регину любили в веренной семье. Веру еще при маме приводили к нам в Зубалово, по соседству с с которым она жила обычно летом в деревне.
Туда меня водила моя няня, или же мы встречались в соседнем благоуханном сосновом бару. Потом Вера училась в одной школе и в одном классе со мной, но здесь каждая из нас нашла своих подруг и разные интересы. Вера была прирожденный натуралист и поступила после школы на биологический факультет университета. Я же всегда любила литературу и гуманитарные науки. Вере досталась нелегкая жизнь, но она была с детства подготовлена к самоотверженной работе, упорству и к полнейшей отдаче себя делу.
Она увлеклась генетикой, но в 1949 году, как раз когда она закончила университет и могла бы начать самостоятельные исследования, эта наука в СССР была объявлена идеалистической и запрещена. Вера, как и многим генетикам, не захотевшим отказаться от своего призвания, пришлось продолжать исследование под камуфляжем. Теперь, когда хромосомная теория реабилитирована, оказалось, что годы не прошли даром. Вера теперь один из ведущих генетиков в стране. Когда я уезжала, она заканчивала свою докторскую диссертацию. Сейчас она, наверное, уже доктор биологии.
У Веры никогда не было семьи, хотя она, как никто, полна любви и заботы о других. Через день она носит обед 90-летней Регине, живущей недалеко от нее. Мы пытались устроить одинокую и полуослепшую Регину в дом для престарелых, но это оказалось нелегко. Регина не желала расставаться с самостоятельностью. Кроме того, она не могла жить без концертов в консерватории, куда умудрялась доставать билеты на самые недоступные и редкие.
Там мы с Верой и встречались в университетские годы, когда не было других поводов для встреч. Но за последнее время для нас обеих вдруг обрели значение те далекие годы детства, и мы снова потянулись друг к другу. Мои дети полюбили ее с первого же дня, когда она пришла и увидела их. У нее был чудесный дар контакта с людьми, но не со всеми. Она ничего не значила для тех, кто судит внешне, и для нее они были неинтересны. Ее нельзя было назвать ни хорошенькой, ни хорошо одетой. Внешне в ней было мало западного, хотя в Париже, где она сделала сообщение о своей работе на французском языке, она всех очаровала.
Внешне она принадлежала к классическому типу русской демократической интеллигенции прошлого века. Лицо крестьянки, освещенное изнутри светом интеллекта. Длинные русые волосы она укладывала в косу вокруг головы, черты лица ее крупные и не очень правильные, и вся она была коренастой, тяжелой кости, выносливой для работы в поле. Но какие у нее были глаза, огромные, печальные, серые, как русское пасмурное небо, и как это небо незабываемое.
И когда Вера говорила, то все было значительно и важно, даже истории о ее кошке и конорейке, которые она рассказывала моей Кате. С Верой всегда было грустно расставаться. Вся ее жизнь, одинокой подвижницей, несла на себе тень чистого и высокого трагизма. Ее никак нельзя было назвать несчастной или беспомощной, но о ней постоянно болела душа, как об алмазе, мимо которого торопливо пробегают люди, не замечая его среди булыжников.
Звонили многие, с кем я работала в Институте мировой литературы, имли. Лиза спросила только, правда ли, и потом была долгая пауза. Лена расспрашивала о подробностях. Неужели меня пустили одну? Смогу ли я поездить по Индии? Что я возьму с собой? Были неприятны эти расспросы и то, что забывают о печальной причине моей поездки, о нерадостной миссии, столь непохожей на туризм. Звонили Анна Андреевна и Марина. Эти все понимали и не задавали дурацких вопросов. Как им было не понимать? Хотя мы знали друг друга лишь несколько лет, но мои старшие друзья, немало повидавшие в жизни, стали мне так близки, как будто мы всю жизнь провели вместе. Кроме того, Марина, как и ее муж, Натан должны были непременно кого-либо опекать, и они опекали меня своей любовью. В числе Марининых опекаемых был Игорь, она нас познакомила, который тоже забежал в этот день попрощаться и убедиться, что я действительно еду. Игорь хорошо знал искусство Индии и Индонезии, писал о нем, но поездку туда ему не разрешали, хотя об этом просил Институт истории искусств, где он работал.
Под таким же запретом жила и пришедшая попозже в этот день моя милая Берта, лучший в Москве знаток музыки и искусства Африки. По-видимому, мы все считались неблагонадежными. Берта была любимицей Синга, потому что она, одна из всех моих друзей, свободно говорила по-английски, и еще потому, что у нее был веселый нрав. Она приносила все московские новости и сплетни, ее раскатистый смех наполнял всю нашу квартиру. Берта – дочь американского негра и еврейки, приехавших в СССР в 30-е годы и оставшихся здесь навсегда.
Она родилась и выросла в Ташкенте, где поселились ее родители. Бюрократический формализм не имеет пределов, и когда Берта, достигнув совершеннолетия, получала советский паспорт, милиция требовала в графе «национальность» записать «узбечка» или «русская». — Да посмотрите на меня! — кричала Берта, похожая на своего отца, как две капли воды. — Посмотрите на меня! Какая я узбечка! Какая я русская! Я негритянка и хочу быть негритянкой!
Ей сделали уступку ввиду того, что она была единственной в Узбекистане советской негритянкой и чемпионкой этой республики по теннису. Но позже этот пункт всегда вызывал вопросы во всех отделах кадров. Это веселая, громкая, крупная женщина, не боявшаяся иметь свое мнение и спорить с начальством, ярко одетая и еще ярче украшенная, всегда окруженная оживленными собеседниками, вызывала молчаливые судороги злобы у бесцветных партийных чиновниц института, где она работала.
Они не выносили ее смеха, ее черной кожи и красного маникюра, и ее незаменимости. Она говорила по-английски и знала африканское искусство, но в Африку ездили они, немые невежды, потому что у них были партийные билеты и рабоче-крестьянские предки. Берти оставалась, как и Игорю, только завидовать моим 30 дням, в течение которых я смогу, если не увидеть мир, то хотя бы выглянуть на него в небольшое окошко Берта осталась у нас, чтобы проводить меня ночью на аэродром и курила сигарету за сигаретой Погода все ухудшалась, мела метель и было неясно, улетит ли самолет по расписанию Потом пришел посол Объединенной Арабской Республики Мурат Галеб со своей очаровательной женой Они прожили в Москве уже 12 лет, их младшая дочь родилась здесь и в семье все немного говорили по-русски Это было мое единственное, кроме посла Индии, знакомство в дипломатическом мире Москвы произошедшее потому, что эти два посла были дружны между собой и оба хорошо относились к покойному Сингу Мурат и Шушу были свидетелями тяжелой болезни Синга и всего того, что нам с ним пришлось пережить
Мурат тревожился и несколько раз повторил мне не задерживайтесь там долго, возвращайтесь скорее хотите на обратном пути заехать в Каир Шушу поехала бы туда, чтобы провести с вами неделю у нас в доме. Вы бы отдохнули после всего. Нет, как-нибудь в другой раз, Мурат, сказала я. Сейчас я еду не отдыхать. У него не было оснований тревожиться о моем возвращении. Но Мурат очень хорошо знал, что думают наверху о моей поездке и беспокоился больше о своей репутации и советско-египетской дружбе.
Он и Шушу уловили то, что немногие понимали Крайнюю степень отчаяния, горя и внутреннего озлобления К которой привела меня смерть Синга Состояние, в котором человек способен решиться на все Они пытались уговорить меня не ехать на аэродром До тех пор, пока не выяснится точно час отлета из-за погоды Но я упорно собиралась выехать из дома в 10 часов вечера чтобы заранее быть в аэропорту и, если нужно, ждать там хоть до утра. Меня начинал охватывать какой-то суеверный страх.
Мне казалось, что все стихии сговорились против. Что-то случится, и самолет не улетит. Нет-нет, я буду ждать только там. Наконец прибыла сотрудница Министерства иностранных дел Кассирова по настоянию Громыко, назначенная мне в качестве сопровождающего лица. Сколько я не пыталась объяснить, что мне не нужен переводчик в тесном кругу родственников, сколько не плакала бедная кассирова, которой ее миссия казалась бессмысленной, мы должны были обе подчиниться решению правительства.
Мою поездку в Индию поставили на широкую государственную ногу, чтобы хоть этим компенсировать грубый запрет нашего брака и чтобы сгладить неприятные впечатления от самого факта смерти Синка. Это сопровождение приводило меня с самого начала в отчаяние. Трагическая развязка должна была послужить политическим интересам двух правительств. А я-то удивлялась, почему мне так быстро разрешили эту поездку. И все думала, почему бывший посол Кауль, теперь один из секретарей Министерства иностранных дел в Дели, уже прислал мне несколько писем.
Почему племянник мужа, государственный министр Динеш Синг, просит отложить приезд до того времени, когда окончится сессия парламента, и он сможет сам поехать со мной в деревню? Откуда вдруг такое внимание и заинтересованность после того, как человек умер? И новый посол Индии в Москве Кеваль Синг был полон внимания и делал скорбное лицо, входя в мою квартиру. Государственный интерес наслоился на мою поездку, продиктованную для меня чисто личными моментами Впрочем, чему удивляться? Вся моя жизнь прошла под прессом государственного интереса И сколько я не пыталась стать человеком, а не государственной собственностью, мне этого так и не удалось Но сейчас я меньше всего думала об этих неприятных наслоениях Меня поглощала лишь мысль, начинавшая и мне самой казаться чудом, что я в самом деле сегодня ночью уеду и через какие-нибудь восемь часов буду в другой стране, что для меня было то же самое, как очутиться на другой планете.
Я была почему-то совершенно уверена, что легко сумею найти общий язык с братом покойного мужа и родственниками, хотя я только раз написала им. Я хотела отдохнуть душой в деревне, о которой столько слышала, посидеть на террасе, откуда виден закат солнца над Гангом. Я знала, что там тишина и покой, что там знал и любил Синга, каждый деревенский мальчишка, и что, может быть, там, наконец, я отдохну после ежедневного напряжения последних трех лет.
У меня не было и мысли, что я не вернусь домой через месяц. Говоря точнее, у меня не было вообще никаких мыслей о том, что будет через месяц. Я была измучена и опустошена. Мне нужно было только добраться до ровной глади Ганга, увидеть это вечное спокойное течение, куда возвращается каждый индус. Там, я была в этом уверена, наконец растают и прольются мои накопившиеся слезы. Мне казалось, что моя поездка является неким торжеством справедливости, завершающим для нас обоих эти три года безрезультатной борьбы за элементарные права личности и за человеческое достоинство.
Уже надо было выезжать в Шереметьево. Мела метель, дорога могла оказаться плохой. Все еще было неизвестно, вылетает ли самолет по расписанию. Берта и мой сын решили поехать со мной в аэропорт, хотя им пришлось бы вернуться домой поздно ночью Печальная кассирова ехала с нами Наконец мои вещи упакованы и в попыхах я не взяла с собой даже фотографии детей и мамы Я торопилась, волновалась и плохо соображала, что делаю Приехал первый секретарь индийского посольства, чтобы ехать на аэродром с нами Присутствие официальных лиц лишило меня возможности толком попрощаться с детьми.
Я зашла на минуту в свою комнату и постояла немного там. Здесь Браджеш жил всего полтора года. Было трудно и тяжко, но так хорошо и спокойно быть вместе. Здесь он умер на моих руках полтора месяца тому назад. И потом маленькая урна стояла в этой комнате. Его присутствие здесь не прекратилось. Его участие в моей жизни продолжалось. Вот его очки на ночном столике, перо и бумаги на столе, его книги в шкафу. За полтора месяца, прошедших после кремации, каждый раз, когда я входила сюда, я чувствовала, что я не одна в комнате.
Это было немного жуткое чувство, но одновременно приятное. Комната не стала пустой и необитаемой. Добрый дух витал в ней, ласкал эти стены и окна мягким взглядом, гладил этот стол и книги слабой маленькой рукой, потрепавшей меня по щеке за несколько минут до того, как сердце остановилось. Но доброе сердце никогда не перестанет биться. Маленькая слабая рука по-прежнему гладит меня по щеке, чтобы ободрить, и ласковая улыбка следит за мной издалека, издалека.
В машине молчали, каждый думал о своем. Мне было досадно, что я только наспех поцеловала Катю, стоявшую в дверях ее комнатки, а она была смущена резкой сценой, происшедшей тут же, всех огорчившей, хотя никто не был виноват. уже когда все были в пальто леночка схватила мой саквояж чтобы помочь мне но я испугалась потому что там внутри было урна леночка и не знала и резко крикнула оставь не трогай ося подскочил со злыми глазами защищать свою ненаглядную она обиделась потому что в самом деле так мало оставалось времени чтобы оказать хоть какую-нибудь услугу друг другу все были раздражены и нервные в этот день. Это напряжение не проходило. Сын мой сидел мрачный, и только Берта, как всегда, громко говорила и смеялась. На аэродроме свои порядки. Я надеялась, что перед отъездом, отложенным из-за погоды на час, я посижу спокойно в фойе с Бертой и сыном. Но, как пассажир, отбывающий за рубеж, я уже была опасной для прочих граждан, а потому меня немедленно отделили от них стеклянной стеной. Нам осталось только быстренько попрощаться в торопях и в попыхах
среди чемоданов и напирающих сзади пассажиров. Я поцеловалась с Осей, его глаза все еще были злыми из-за Леночки, поцеловалась с Бертой. Мы бессмысленно сказали друг другу «пиши, напишу», и я осталась только с кассировой, которая теперь была моей тенью и следовала за мной за любые перегородки. Мы оформляли багаж, сдавали советские деньги, выправляли наши паспорта, и только еще раз мне удалось увидеть за стеклянной стеной Берту, уже не смеявшуюся, и Осю, печального и несердитого. Я могла только помахать им рукой, и они махнули мне. Вот и все.
Первый голос.Вы слушали Светлану Аллилуеву, которая читала первую главу своей новой книги «Только один год». Эту программу мы передаем 16 и 17 октября в 2.30, 8.30, 16.30, 23.30 по московскому времени.