Первый голос.Каким же образом, каким финтом я перебрался из-за кадра, где я обосновался вполне уютно, собственно, в кадр? Это не такая простая штука. Ведь на студии Горького есть целый цех, целый штат людей, которые дублируют все заграничные фильмы от вьетнамских до, скажем, американских. И никогда они не думают об съемках, собственно, в кино. Ну, я в кадр-то пробрал, ну, не по блату, конечно, но по знакомству. Нельзя прожить столько лет в этом городе, заниматься тем, чем я занимаюсь, и не обрасти огромным количеством знакомых, понимаете?
друзей не пребывает друзей убывает а знакомых очень много но в этом случае дело касается собственно друга я имею ввиду мишу швейцара знаменитого кинорежиссера которого знаю с 38 года все-таки основания для того чтобы называть друг друг другом а с женой его софи учился вместе в этой студии арбузской он мне зная мои две географические привязанности я имею ввиду грузию и одессу и знаю что я привожу оттуда массу наблюдений просто жанровых каких-то сцен не анекдотов не дай бог а просто то что вижу на улице и в тбилиси и не только в других горах и И в Одессе.
Это совершенно исключительное государство. Одесса и Грузия. Забавнейше и очаровательно, будем так говорить. Зная эти мои привязанности, и зная, что я умею показывать как-то грузин, мне не тривиально, не так, как мы рассказываем анекдоты про грузин, а персонафицированно, вот так что ли. Он сказал, слушай, я буду ставить золотого теленка, ты у меня будешь играть бывшего грузинского князя, ныне трудящегося востока, Гигея Нишвили. Мне ничего не стоило сказать да, ни к чему это меня не обязывало. Прошло какое-то время, мы встречались, они бывали у нас, мы у них, и однажды он сказал мне, чтобы я пришел на студию посмотреть кинопробы к этой картине.
Вы знаете, что такое кинопроба? Есть такой институт кинопроб. Козинцев, скажем, снимая Гамлета Смоктуновского, не мог просто себе положить, что Гамлет у него будет играть Смоктуновский. То есть он мог, но обязан был снять Смоктуновского на пленку озвученную, какую-то сцену целую и показать начальству. И не только Смоктуновский, но еще какого-нибудь артиста, чтобы те посмотрели и выбирали. Он знал, что будет сниматься Смоктуновский, Смоктуновский знал. Ну, такой ритуал существует. Это, в общем, институт вполне гуманный в пользу каких-то инстанций, потому что у этих людей создается чувство, что они тоже участвуют в творческом процессе.
вообще-то замечательная вещь впрочем должен сказать что бывает что они отвергают отвергают какого-то назначенного режиссером артиста скажем эльдар александр рязанов хотел снимать все равно для баржи рак и в главной роли чтобы играл евгений александр евтушенко но это ему не позволили это Это уже слишком вы, так сказать, взорвались, сказали ему. Но он Евтушенко в чем-то другом. Циолковского, по-моему, сыграл, да? Хорошо. И молча обмененный взор, ему был общий приговор.
Ладно. Вы как-то промолчали все, единодушно. Хорошо, я не видел, к сожалению. Да и не очень сожалею, честно говоря. Не важно. Важно, что он позвал меня на кинопробы. чтобы ее показывал мне Ролан Антонович Быкова в пробе на Паниковского. Это была очень смешно сыгранная сцена, я очень смеялся, сказал, ну, у тебя все в порядке, Паниковский у тебя уже есть, все такое, все, успокоил и, значит, одобрил. Ну, только, так сказать, его я одобрил, то есть его приободрил.
Через неделю, вероятно, не помню, он мне позвонил с просьбой. И Ролан куда-то уехал сниматься, чтобы я подыграл невинному, есть такой артист во МХАТе, который пробуется на Балаганова. А ролика нету. Дескать, он уехал, ты приезжай, вот там две странички текста, ну, просто для него. Я приехал, мне это ничего не стоило, я надел канатье, дали тросточку. Я не очень хорошо выучил текст, болтал, что Бог на душу положит. Вот в том смысле, в этом плане, конечно, от этого человека.
Но я был столь раскован, столь прост и ничего не боялся, так не волновался на этот счет. Волновался-то этот, понимаете, невинный. И я ему, значит, пытался и старался ему помочь, ему подыграть. Ну и подыграл, все, там 300 метров сцена шла, целый рулон пленки, кассета. Прошла неделя, вероятно Он звонит мне в совершенной панике Слушай, ничего нельзя сделать Но ты будешь играть Паниковского Посмотрел Ролан и тоже так решил С Роланом у меня вообще были Очень такие щекотливые Вот фокусника тоже Фокусник был написан для Ролана Антоновича Как он меня до сих пор Как-то не зарезал где-то в темном пиле Но он очень много играет Много снимается Талантливый человек, ему, значит, терять нечего.
И вот таким образом произошло это. Но произошло ли? Дело в том, что я сразу стал перечитывать эти книжки. Читал когда-то давно, в юности. Честно сказать, ну вот первая книжка, «Двенадцатый ульев», показалась мне просто растянутым фильетоном, не очень меня задела. Все эти речения, я их слышал потом в более грандиозных каких-то выражениях, честно говоря. Ну, там есть Бабель, и бог знает что, в юго-западной литературе, в этом круге, юго-запад.
Вторая книжка, она показалась мне более сильной, там есть трагическая нота, а уж Паниковский этот написан с такой огромной долей авторской брезгливости, так ничего не оставили ему для какого-нибудь места, чтобы кто-то его пожалел. Я говорю, слушай, Миша, я это играть не могу, мне это неинтересно. Только чтобы насмешить, если в конце картины будет холмик и будет надпись, здесь лежит такой-то человек без паспорта и, так сказать, и ни у кого не защемит, просто за Божью душу так страшно прожитую жизнь, я этого не могу.
Нет, может быть, ты прав, давай, как хочешь. В общем, проживя довольно длинную жизнь, я понял, что какое-то должно быть у меня правило, что ли, кредо, если хотите, но слишком громкое слово. Для чего я этим занимаюсь? Я должен знать, во всяком случае, я понял, что искусство, театр тем более, и кино должно защищать непосредственность, наивность, неустроенность, слабого не духом, а вот есть люди непробивные, понимаете, наивные люди, детские люди.
Мы, чрезвычайно, скажем, высоко ставим чувство юмора, чувство смешного, но часто очень ошибаемся в определении остроумного человека или не остроумного. Мы остроумными считаем людей, которые знают много анекдотов. И, говорит, приходите, будет, такой-то будет очень весело. А остроумных людей я на своем веку видел двух или трех. Но я первым думаю, что надо считать Михаила Аркадьевича Светлова, с которым дружил очень много лет. Но он действительно был остроумный человек. Так иногда как-то высекал потрясающие вещи.
Остроумный человек Шурик, вот Александр Анатольевич Ширвиндт иногда как-то скажет, как-то совсем с другого боку, к явлению подойдет, необыкновенно весело. Ну, со сцены это не всегда смешно, а вот по жизни это очень интересно. Да кто ж третий-то, я и не знаю. Ну не Никита Богословский, который все время, так сказать, шутит. И я присутствовать при этой работе, на этой фабрике довольно утомительно, знаете, как ни странно.
Хотя все время каламбуры, каламбуры, каламбуры, каламбуры. Иногда и смешно, и вот много отходов производства, и это что-то остается более-менее смешное. А чувство юмора мы действительно чрезвычайно высоко ставим. А я заметил, что, скажем, у меня была до недавних пор мама моей жены, Татьяна Сергеевна, родовитая москвичка, дочка очень сильных родителей, сильных капиталистов. это были такие братья шуставы коньяк вот арарат вот весь этот трест был дедушки моей жены понимаете вы представляете что я потерял я правда коньяку не люблю бог с ним татьяна сергеевна была женщина наивнейшая, но очень умная, очень справедливая, перенесшая, Бог знает что, мужественная, отважная, но совершенно не понимала шуток. То есть, если тот же Шурик, Ширвинд, в гостях у нас, говорит, да, значит так, у молодого человека умерла жена.
Говорит, отчего? Первое движение, понимаете, вот так. Ее поворот сюжета как-то сбивал. Да нет, это анекдот. А, ну рассказывайте, Шурик, рассказывайте. Вообще-то я не понимаю, как в конце может быть смешно, если вначале у молодого человека умерла жена. Ну вы рассказывайте, рассказывайте. А она уже думает про эту жену, как она умерла, и про этого молодого человека, который овдовел, понимаете? Я привез однажды из Парижа журнал, был у много гостей, журнал с очень смешной картинкой.
Элегантная фраза, да, так сказать, в советский зрительный зал. Я однажды привез из Парижа журнал, но надо говорить эту фразу, вероятно, гораздо более так, пробрасывая. Привожу как-то я из Парижа журнал. Да это все куклы, знаете, все кукольный театр. Я там был 8 раз и почти все 8 из-за них. Значит, привожу это я журнал из Парижа. И было много гостей, это было на даче, и было сервировано так довольно основательно, и все были в благодушном состоянии духа.
И, значит, в журнале картинка такая. Значит, стоит аптекарь и зачумленный, так сказать, покупатель, который держит фотографию какую-то. А аптекарь резонно ему говорит на подпись. Месье, для того, чтобы получить цианистый калий, недостаточно показать фотографию тещи. Необходимо иметь рецепт. Понимаете? Ну, все были в гораздо более шикарном настроении, чем вы, и хохотали сильно, и долго. Потом перешли на какие-то другие разговоры, ля-ля, и потом, минут через пять, Татьяна Сергеевна спрашивает, скажите, а что, она была такая страшная, что она решила отравиться?
Нет, нет, я говорю, нет, Татьяна Сергеевна, вы не поняли. Вы не поняли, она была такая страшная, что он решил ее отравить. А-а-а. Так что же он, идиот, пришел без рецепта? Прелесть, прелесть восхищения. Вы знаете, как бы там ни было, как бы вы ни отлезлись к этому сегодняшнему вечеру, во всяком случае, уйдете вы отсюда гораздо интеллектуально богаче, чем пришли сюда, Потому что я вам сейчас подарю замечательный розыгрыш. Я уже рассказывал здесь это четыре раза, но это очень интересно. Вы запомните какой-нибудь номер телефона, лучше неприятного вам человека, и с девяти вечера до трех часов утра, непременно через каждый час привлеките домочадцев, кого-нибудь из близких, чтобы разными голосами звать нужно одно лицо.
Скажем, Николай Степанович. Значит, первый раз, говорит, алло, Николай Степанович, дома? Вы ошиблись с номером. Говорит, совершенно так, вежливо. Положает руку. Десять часов. Алло, Коля? Какой Коля? Николай Степанович, куда вы звоните? Говорит, он чуть уже резче. Одиннадцать часов. Будьте добры, пожалуйста, Николай Степанович. Да что с вами происходит? Что вы набираете? 11 часов, 12, он в бешенстве, в 2 часа утра, понимаете? Он на вас орет, грозится, будто он не положит трубку с другой квартиры, с другого телефона, и с другого телефона позвонит, вас запеленгуют, арестуют.
В общем, ничего подобного он не может сделать, он деморализован, разбит, а вы в прекрасном здоровом состоянии. У вас все хорошо с нервами, и в три часа утра, последний звонок, самый ответственный, значит, вы, и десять гудков, скажем, он не будет подходить. Это не значит, что он уснул. Я вот говорю, что регулярность этих звонков чрезвычайно важна. И значит, 10 гудков, положите трубку и тут же наберите, и с четвертого он непременно подойдет. И собрав все свое разрушенное самообладание, он говорит, алло, скажет, а вы тогда совершенно просто, чисто, светло говорите.
Это говорит Николай Степанович. Мне никто не звонил? Вот такая штука. Так, замечательно. Мне когда это рассказали, я был на седьмом небе от счастья и только думал, кого, кого скорее, кого. И выбрал нашу соседку сверху, Свету, МНС, одинокую женщину, замечательную даму, я ее очень люблю. И, значит, ну, привлекать кого-то я не стал, все-таки у меня профессия есть, и я сам чуть-чуть, значит, поменяю там акцент, голос. Говорит, там, алло, Николай Степанович, будьте добры, пожалуйста.
Вы знаете, вы не туда попали. Извините, входить в разговоры не надо. В 10 часов. Да скажите, Коля, дома? Вы имеете в виду Николая Степановича? Да, да, да. Ой, господи, вы знаете, вы уже не первый, но здесь нет таких. может быть вы один часов николай степанович боже мой ну что какой номер может вы цепляете другу 1 12 13 в общем не и жалко я до трех часов не стал его конечно морочить в два часа я позвоню последний раз и зная что в общем зная расположение ее небольшой квартиры понимал что нужно ей ну в в ноги, в тапочки, подойти в коридоре, там стоит телефон.
Ну, четыре гудка у меня есть про запас. Значит, набрал. Алло! Она тут просто не отходила от этого телефона, сидела бедная. Я говорю, это говорит Николай Степанович. Мне никто не звонил. Николай Степанович, дорогой мой, душечка, вас весь город ищет. Скорее ко мне, какое счастье, что вы обнаружились. я понял какая я дрянь с этим чувством юмора аж какая она ангелица она ангел ангелы не понимают шуток а юмор это от лукавого это я вот понял я рассказал своему приятелю умному человеку эту историю со светой вот слушай она красивая ну ты мне скажи она красивая но она замечательная на очаровать нет ты несколько красивая она или некрасив но ты имеешь ввиду так сказать современный стандарт именно это я имею нет ну не в этом дело она замечательная она прелестная, она наивная, она детская, некрасивая.
Ну что ж, я как-то за нее не тревожусь, она очень хорошо выйдет замуж. Мы разговаривали и вспомнили 4 или 5 имен женских по Москве гремевших. Люди вешались, бросались под поезд, я не знаю, текла кровь. Из-за них стрелялись, вероятно, ну, если бы можно было на дуэли, то бились бы на пистолетах. И они существуют сегодня, пожилые дамы, в прекрасном одиночестве. И наоборот вспомнили двух совсем неброской красоты женщин, судьба которых сложилась вполне хорошо от того, что они действительно где-то там красивы.
У Заболоцкого есть стихотворение такое. Про это, просто про это. Некрасивая девочка среди других играющих детей. Она напоминает лягушонка, заправлена в трусы, худая рубашонка. Колечки рыжеватые кудрей просыпались Рот длинен, зубки кривые Черты ее остры и некрасивы Двум мальчуганам с верстником ее Отцы купили по велосипеду Сегодня мальчики, не торопясь к обеду Гоняют по двору, забывши про нее А наш за ними бегает по следу Чужая радость, так же, как своя, ее томит И вон из сердца рвется, и девочка ликует и смеется Охваченная счастьем бытия, ни тени зависти Ни умысла худого еще не знает это существо Ей все на свете так безмерно ново, так живо все Все, что для иных мертво, и не хочу я думать, Наблюдая, что будет день, когда она, рыдая, Увидит в зеркале, что посреди подруг Она всего лишь бедная дурнушка.
Мне верить хочется, что сердце не игрушка, Сломать его едва ли можно вдруг. Мне верить хочется, что чистый этот пламень, Который в глубине ее горит Любую боль один переболит И перетопит самый тяжкий камень И пусть черты ее нехороши И нечем ей пленить воображение Младенческая грация души Уже сквозит в любом ее движении А если это так, то что есть красота? И почему ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота Или огонь мерцающий в сосуде.
Прекрасное стихотворение прекрасного поэта. Не надо. Вы понимаете, я все к Паниковскому. Дело в том, что мы родимся, Мы родимся-то с хватательным рефлексом И страшно смотреть на выросших, у которых этот рефлекс не отжил, не отмер. По какой-то странной тяге, лет 15 или больше, я как-то не могу пройти мимо песочницы. Знаете, вот маленький такой огороженный круг, где копаются совсем маленькие. По началу это было просто, так сказать, расслабленное, умилительное состояние души, смотреть прекрасно на маленьких, а потом как-то я стал приглядываться, и теперь вот у нас во дворе, у нас очень большой двор, здесь вот красные дома на улице строителей, там очень много таких маленьких площадок, как-то прохожу мимо и всегда остановлюсь на пять, на десять минут, но уже без, не даю себе умиляться.
Не позволяя себе, а просто смотреть, наблюдать. Очень интересное и страшноватое наблюдение. Дело в том, что они все, от года до двух, скажем, чтобы никто из мам, пап, не дай бог, дедушек и бабушек не обиделись. Я сначала про мою дочку скажу. Наша Катя, когда ей было там три с половиной вероятных года, первый раз я ее повел в зоологический сад, и пока прыгали козочки там разные, парнокопытные и травоядные, она, значит, прыгала, как все, резвилась, а потом, когда услышала рычание живого льва и грязное животное металось по этой клетке, И она схватила меня за руку и сказала, послушай, тихо, но твердо, послушай, если тебя съест лев, мне нужно на какой троллейбус садиться?
Она не фашистка совсем, понимаете? Но жертвовать кем-то надо, удобнее мной, понимаете, в чем дело? Потому что ее не может съесть лев, потому что кончится мироздание. Так что вот, значит, эти все маленькие существа выходят на эти земляные работы, выходят оснащенные разными богатствами. Скажем, у кого есть лопата, у кого совок, у кого ведро, там, грузовик. Они там копаются и, так сказать, с дальней точки, как кинематограф, с общей, общий план.
Такой, будто там все время происходит какая-то маленькая жизнь, такое копание, там, работа, ничего подобного. Они, оказывается, все время друг у друга что-то просят. Если у него лопата, ему хочется ведро. Если у него ведро, он хочет совок. Если у него лопата, и у этого лопата, он хочет эту лопату. И вот это все время длится, длится, это тяжбо, это конюченье, все время дляцельно. За целую жизнь уже моих наблюдений не было случая, чтобы кто-нибудь кому-нибудь что-нибудь дал.
Можете себе представить? Дальше. У меня как-то были апельсины с собой, и я их разделал, их было, так сказать, хватило бы всем. Их всем так и хватило. Они обступили меня, встали, без зажимов, без каких-нибудь неудобных, ничего, московские дети, совершенно нормальные. Просто дядя какой-то странный хочет дать, а почему нельзя. Значит, я разделал, очистил дольку и даю от меня право фланговому. Он берет ее, зажал с большим усилием, чем нужно удержать дольку апельсина.
Она так уже, так сказать, посочилась там. Но не в этом дело. Он на нее не смотрел. На эту дольку, которая ему досталась. Он смотрел на дольку, которая достанется соседу. Вы представьте себе, что они часто ушибаются, падают, ушибиться невозможно. Они плачут, плачут от обиды, от горькой обиды, плачут на весь мир. Они обладают исключительной способностью быть искренними и плачут по-настоящему, страдают по-настоящему. Еще есть публичное одиночество, полное отсутствие стыда, понимаете? И человек рыдает, существо страдает. Что делают все остальные? Все остальные обступают его довольно близко, неделикатно близко и, так сказать, вот с научно-исследовательским интересом.
смотрят, как у него там слюна собирается во рту, как слезы вытекают, с носом там не непорядки. Ни на одном лице, ни в одном взоре вы не увидите сострадания. А человек-то начинается только с сострадания. Только если он может чужую боль как-то со-переживать. Без этого человек не нужен, я думаю, Не нужен другим, а себе, может, не знаю. Это я не могу объяснить, для чего он. А искусство как раз и призвано вызвать сострадание у взрослых и у детей.
Однажды вы увидите на лице вашего что-то отдающего отцвет удовольствия, который получает тот, которому что-то дают и дарят. Вот это, с этого места и начинается, мне кажется, человек. Так, это все Апаниковский. Потому что я как-то там пытался это сделать. Ну, все, что было не в сюжете, что, собственно, на сюжет не работало, все это вырезано и попало в корзину от того, что кинопрокат зажат в какие-то... количество метров, что картина, там, часть должна быть, то есть, ну, часть, в смысле, серия должна иметь, там, 2876 метров, а не 2894, потому что не будет такого количества сеансов, и они не доберут какое-то количество денег.
Это меня очень сильно огорчило тогда. Ну, я только могу вам сказать по чести, что лучше сыграть вот такую роль, где это, вот Вот эту задачу ты как-то пронесешь, чем сыграть большое, так сказать, просто так посмешишь и себя, и других. Я вам говорил, нет, не говорил, что так распорядилась судьба, так ласково была ко мне, что всю мою жизнь оставила меня на пути замечательных людей. Я обмолвился, что очень дружил нежно со Светловым.
Говоря о Светлове, уже нельзя, как-то традиция, очень много написано воспоминаний, и все пишут, какой он был остроумный, действительно был. Я просто могу вам несколько случаев, что со мною было. Однажды он позвонил, мог позвонить в любое время дня и ночи, у него было на это оправдание. Как Бернес однажды, что-то он ему позвонил, Светлов позвонил Бернесу в 3 часа утра, что-то такое сказал ему. Он говорит, замечательная шутка, но почему в 3 часа ночи? Тот сказал, видишь ли, Босяк, я считаю, что дружба понятие круглосуточное.
Элегантно Но был слабый человек Когда что-нибудь прекрасное изречет Обзванивает всех своих друзей Ты слышал, как я вчера сказал, Васяк? И значит, это замечательно, тонко И однажды он позвонил ко мне В какой-то нормальный час И сказал, что в ЦДЛ В Доме литераторов Подают раков Было такое речное животное Вы этого не застали Это очень вкусная вещь И мы побежали с моей женой в этот ресторан ЦДЛ, и он там уже был, и он заказал, и нам понесли большое блюдо этих раков, еще валил пар.
Он стал как-то так подробно их рассматривать, и увидел, у этого нет клешни, у этого двух, у этого шейка уже оборвана, хвост, у этого какой-то рудимент какой-то, клешни. Что такое? Лиза, говорит он знакомый. Что ты нам принесла? Одни какие-то инвалиды. Ну, Михаил Аркадьевич, мы же их получаем живыми. Они дерутся, поотрывали там все друг у друга. Ну, Михаил Аркадьевич, у других он. Ну, хоть бы парочку победителей, Лиза. Ранним утром он мне позвонил и сказал, слушай, Босяк, Босяк, старикашка, Гертушко, нет ли у тебя знакомого нотариуса?
Я говорю, Миша, нет, не знаю. А что такое? Говорит, ты у меня наследство ждешь или там завещание не дашь? Да нет, но дело вполне денежное. Понимаешь, в чем денежное дело? Ты понимаешь, в чем дело? У меня завелась десятка. И что же? Мне нужен нотариус. Зачем? Я хочу снять копию. я заметил заметил чем поэт масштабнее масштабнее тем менее он технически оснащен тем более он в В мире и в людях, а не в обстановке своего творчества. Я знаю одного поэта, который сочиняет.
У него диктофоны, масса заграничных пишущих машинок. И вот, так сказать, опрозу он сочинял даже при стенографистке. А потом правил. Ну, я не знаю как-то. Таинства там уже нет. А у Михаила Аркадьевича, значит, однажды застал его за каким-то занятием, какие-то бумажные такие ресторанные салфетки он перебирал, какие-то рифмы, какие-то записи, строчки, встретились мы с ним около Елисеевского магазина, знаете, гастронома на улице Горького, слякотное какое-то кислое зимнее утро, Он, значит, в таком вечном драповом пальто Драповая кепочка Здесь капелька на носу Слушай, старикашка Я сочинил хороший стих Ну, Миша, как замечательно Иди сюда Вынул какие-то мятые листы Бумаги Ну, мы приезжали к цветочному магазину, и он стал читать.
Артист. Стихотворение называется. Четырем лошадям на фронтоне большого театра Он задаст им овса, он им крикнет веселое Ту-у-у! Мы догнали ту женщину. Как тебя звать? Клеопатра. Приходи, дорогая, я калитку тебе отопру Покажу я тебе и колодец, и ясень любимый Познакомлю с друзьями, к родителям в гости С виду посмотри на меня, никакого на мне псевдонима Весь я тут у своих земляков, на виду в самом дальнем краю Никогда я их не позабуду Пусть в моих сновидениях Оно повторится сто крат Это мирное поле Где трудятся близкие люди И журавль лениво бредет Как скучающий аристократ Я хочу показать, рассказать Все свои сокровенные чувства Что люблю, что читаю Что мечтаю в дороге найти Я хочу подышать Возле теплого тела искусства Я в квартиру таланта Хочу как хозяин войти Мне бы запеть под оркестр Только что сочиненную песню Удивительно скромную девушку Вдруг полюбить, умереть Как безвестный солдат В героической пьесе И мучительно думать в трагедии Быть или не быть Быть веселому дому И дворику на пепелище Быть ребенку счастливым И матери радостной Быть на измученной нашей планете От роду нищей
Никому оскорбленным и униженным больше не быть Я как поле ржаное, которое вот-вот поспеет Я как скорая помощь, которая вот-вот успеет Беспокойство большое одолевает меня Я тянет к людям коммуны, но и к людям вчерашнего дня по кавказским долинам бредет голодающий горький пушкин ранен смертельно ломоносову надо помочь вот зачем я тебя догоняю на славной четверке что мерещится мне в деревенскую долгою Не-не-не. Так произошло счастливо, что семь с половиной, вероятно, лет, последних лет жизни Твардовского, мы чуть ли не ежедневно видались, разговаривали.
Я привязался окончательно, он был снисходителен ко мне, ласков со мной. Я понимал с самого начала, с кем я имею дело и что мне подставила, подставил случай, судьба. Я сейчас уже думаю часто, что же такое был Александр Трифонович. Я читал очень много воспоминаний о нем. Но какую-то главную черту вынуть из этого облика, из этого характера, из этой судьбы даже, мне кажется, еще не... Я бы определил чувство вины, вот что владело этим человеком. Чувство вины не только перед теми, кто остался на полях войны. Это самое главное. Но чувство вины вообще перед людьми, которые живут не так, может быть, устроено, как он.
Вы знаете, на Пахре, вот по Старокалужскому шоссе, там есть поселок писательский, дачный поселок. И там я тоже, мы тоже живем. И ему, как редактору «Нового мира», часто подавали автомобиль туда, в Черную Волгу. Я иногда бывал без машины И он звонил Не нужно ли вам в город Я еду в такой-то час И несколько раз я пользовался этим обстоятельством Доехавши до шоссе Где автобусная остановка Там люди ждут автобуса Он всегда просил молодой человек Будьте добры шоферу Остановите пожалуйста у автобусной остановки Тогда он отворял дверь и говорит Говорит, мы едем до площади Пушкина.
У нас есть два места. Пожалуйста, кто хочет. Растерянные эти люди. Не понимают, что это странный поступок, понимаете, для современного общества. И однажды все-таки такая женщина села. Она села, как, знаете, как Раймонда Дьен легла на рельсы. Она, отвага была на ее лице, да, я вот такая, я села. А мы до этого говорили о каком-то, о какой-то повести, которая поступила из Ровно, по-моему, из Гродно от Василя Быкова, вот до шоссе.
Как только села эта простая женщина, он стал говорить о том, как пололи они там что-то с Марилларионной, и она через пять минут вошла в этот разговор, чтобы, не дай бог, не поставить эту простую женщину перед лицом каких-то литературных бесед. Ей было бы неловко и чужо. Чуждо это. Чувство неловкости перед всеми. Огромное, между прочим, чувство собственного достоинства, где, так сказать, вот в другом кругу, где поэты и литераторы, он, так сказать, был не очень снисходителен, не очень добр, а было, так сказать, искусство дело жестокое и тут нужно быть откровенным.
Ну, вы читали, вероятно, его письма, отповеди, или когда поддержать что-нибудь талантливое. Удивительное дело, что в этом крестьянском человеке было столько врожденного аристократизма, которое я не видел у дворян, понимаете? У потомственных дворян. Это удивительно, действительно, действительно удивительно, что в пору самой большой радости всех нас, я имею в виду весну 45-го года, май, этот человек сочинил самые трагические свои стихи.
В тот день, когда закончилась война, и все стволы палили в счет салюта, в тот час на торжестве была одна особая для наших душ минута. В конце пути, в далекой стороне, под гром пальбы, Прощались мы впервые со всеми, что погибли на войне, Как с мертвыми прощаются до той поры. В душевной глубине мы не прощались так бесповоротно, Мы с ними были как бы наравне И разделял нас только лист учетный И лишь теперь, в особый этот миг Исполненный величья и печали Мы отделялись навсегда от них Нас эти залпы с ними разлучали Внушала нам стволов ревущих сталь, Что нам уже не числится в потерях, И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, Заполненный товарищами берег.