Первый голос.Автор Горбаневская. Передача к 40-летию восстания Варшавского гетто. Рассказ о книге Марек Эдельман, Ханна Краль. Воспоминания о Варшавском гетто. Рассказывает один из руководителей восстания. Париж. Издательство Scribd. 1983. 19 апреля исполнилось 40 лет со дня начала восстания Варшавского гетто. Эта годовщина широко отмечалась в мире. По-своему отметили ее и власти Польской Народной Республики. Еще в феврале был создан юбилейный комитет под председательством генерала Мечислава Мочара, возглавляющего так называемый Союз ветеранов борьбы за свободу и демократию.
Того самого генерала Мочара, который в 1968 году, будучи министром внутренних дел, а в Польше это и глава госбезопасности, входящий в состав МВД, был самым ярым вдохновителем широчайшей антисемитской кампании. Власти ПНР пригласили участвовать в этом позорном юбилейном комитете единственного оставшегося в живых члена штаба восстания в гетто, живущего в Лодзе врача-кардиолога Марека Эдельмана. Марек Эдельман, делегат первого съезда «Солидарности», отказался от этой сомнительной чести и в своем открытом письме заявил, что повстанцы варшавского гетто сражались не только для того, чтобы выжить, но чтобы жить свободно и достойно.
Поминать погибших повстанцев вместе с варшавскими властями было бы, по мнению Эдельмана, изменой тем идеалам, за которые сражалась восставшая варшавская гетто. В 1977 году в Польше вышла замечательная книга журналистки Ханны Краль «Успеть раньше Господа Бога». Запись ее разговоров с Марком Эдельманом, пересказ его воспоминаний, размышлений. Сейчас эта книга вместе с текстом «Гетто сражается», который был написан Эдельманом еще в 1945 году, вышла в Париже по-французски под общим заглавием «Воспоминания о Варшавском гетто».
10 мая 1943 года Марек Эдельман, единственный оставшийся в живых член штаба еврейской боевой организации Варшавского гетто, вместе с группой уцелевших повстанцев, пройдя тяжкий путь по подземной канализационной сети, вышел на поверхность в так называемой «арийской части» Варшавы. В 1945 году в рапорте, адресованном руководству Бунда, еврейской социалистической партии, членом которой он был, 24-летний Мара Кадальман писал.
Мы безостановочно натыкаемся на препятствия, нагроможденные предусмотрительными немцами. Решетки канализационных колодцев забиты. В сточных отверстиях подвешены гранаты, которые взрываются при малейшем прикосновении. Местами немцы пускают под землю удушающие газы. 48 часов мы ждем возможности выйти. Ждем в трубе 70 сантиметров в диаметре, где, разумеется, невозможно распрямиться, а сточные воды доходят до рта. То один, то другой теряет сознание.
Некоторые пьют сальную смердящую воду. Секунды тянутся, как месяцы. 10 мая в 10 часов утра два посланных за нами грузовика останавливаются возле канализационного колодца на перекрестке Твардой и Простой улиц. Крышка поднимается среди бела дня, при том, что наш выход почти никем не прикрыт. Один за другим, на глазах потрясенных варшавян, евреи выходят из черной дыры с оружием в руках. В те времена уже сам вид еврея был сенсацией. Не всем удается выйти. Крышка тяжело опускается. Моторы запущены на полных оборотах. Грузовики уезжают.
Марек и Дельман прибавляют, что две боевых группы остались в гетто. Еще до середины июня боевая организация получала от них какие-то весточки. Затем связь оборвалась. Как, где, когда они погибли, неизвестно. Это были последние тлеющие искорки жестоко удушенного восстания. В общем же, концом его можно считать день 8 мая. О том, что было в гетто в этот день 40 лет назад, мы вновь узнаем из написанного по свежим следам в 1945 году рапорта Марака Эдельмана. 8 мая штаб еврейской боевой организации оцеплен немцами и украинцами. Два часа жесточайших боев, когда осаждающие видят, что им не захватить позиции, они бросают внутрь бункера газовую бомбу. Те, кто не пал от немецкой пули или не задохся от газа, кончают с собой. Ясно, что выхода нет, и никто не хочет сдаваться, попасть в руки немцам живым. Юрек Вильнер призывает всех бойцов кончать с собой.
Лютек Ротблат стреляет в свою мать и сестру, потом стреляется сам Рут выпускает в себя семь пуль Так погибает около 80% еще остававшихся в живых повстанцев Среди них начальник штаба Мордыхай Анилевич Конец текста диктора Основной текст Тридцатью годами позже в разговорах с Ханной Краль Марек Эдельман вспоминает о Мордыхае Анилевиче. Журналистка задает ему вопрос, почему именно Анилевич стал начальником штаба. Эдельман отвечает довольно неожиданно.
Текст диктора Он очень этого хотел Вот мы его и выбрали Это желание было несколько детским Но парень он был способный, начитанный, отважный До войны он жил в Сольце Его мать продавала рыбу А когда оставались непроданные рыбы Она велела ему купить красные краски и красить жабры Чтоб выглядели как свежие Он был вечно голоден Когда приехал к нам из Силезии и мы дали ему есть, он все время заслонял тарелку рукой, чтобы у него не отняли. В нем было много юношеской отваги, огня. Только вот до восстания он никогда не видел акций. Он не видел, как на ум шлагплаце грузят людей в эшелоны.
А такое, когда видишь, как 400 тысяч людей отправляют в газовые печи, может и сломить человека. 19 апреля мы с Анилевичем не встретились. Я увидел его на следующий день. Это уже был другой человек. Целина сказала мне, знаешь, это с ним произошло вчера. Он сидел и повторял, все мы погибнем. Еще только раз он оживился, когда мы получили сообщение от армии Краевой, чтобы ждать их в северной части гетто. Он думал, что пришлют какую-то помощь. Мы ему объясняли, брось, там мертвая полоса, не прорвемся.
Знаешь что, я думаю, что он все-таки верил в какую-то победу. Конечно, он никогда об этом не говорил. Наоборот, восклицал, мы идем на смерть, обратного пути нет, погибнем ради чести, для истории и все такое прочее, что говорят в подобных случаях. Но сегодня я думаю, что он все время питал какую-то детскую надежду. У него была девушка, такая красивая, светлая, теплая. Мира ее звали. 7 мая он был с ней у нас на Францисканской. 8 мая на Милой он застрелил сначала ее, потом себя.
Юрек Вильнер крикнул «Погибнем вместе!» Этот рассказ Марака Эдельмана о герое восстания начальники штаба боевой организации Мордыхае Анилевича очень типичен. Анилевича и других погибших героев восстания Марак Эдельман помнит живыми, такими, какими они были в действительности. И эту подлинную память о них он хочет сохранить и передать, а не превращать их в неких людей из мрамора. Любителям дешевого героизма он временами может показаться даже циничным. Но героизм повстанцев варшавского гетто не был дешевым.
И именно простота, приземленность, с которой рассказывает о восстании Мара Кедельман, позволяет в полную силу ощутить, в каких немыслимых условиях сражались эти совсем обычные, в большинстве своем очень молодые люди. люди. Я тогда научился многому — потерять пятерых человек в бою и не мучиться угрызениями совести. Лечь спать, в то время как немцы сверлили дыры, чтобы заложить взрывчатку и взорвать нас. Я просто знал, что нам тут все равно уже ничего не поделать. Только когда они ровно в полдень пошли обедать, мы быстро сделали все, что надо, чтобы прорваться. Я не нервничал, наверное, потому что ничего, собственно, не могло произойти. Ничего страшнее смерти. Все это, может быть, вообще не было драматично. Для драмы должна быть возможность принять решение, сделать выбор. А тут Тут все было ясно заранее.
И все-таки не забудем, что Марек Эдельман и еще несколько сот повстанцев приняли это решение – поднять восстание в день, назначенный гитлеровцами для окончательной ликвидации Варшавского гетто. Чем было вызвано такое решение? Эдельман объясняет это в своей обычной, иронически приземленной манере. Однажды на улице Желязной я видел собравшуюся толпу. Люди столпились вокруг бочки, обычной деревянной бочки, на которой стоял еврей.
Он был старенький, низенький и длиннобородый. Возле него стояло двое немецких офицеров, двое рослых красивых мужчин возле маленького сгорбленного еврея. И эти немцы большими портновскими ножницами по кусочку отрезали еврею его длинную бороду, хохоча при этом до упаду. Окружавшая их толпа тоже смеялась. Объективно это было и вправду смешно Маленький человечек на деревянной бочке И борода, которая все укорачивается под портновскими ножницами Словно трюк из комического фильма Тогда еще не было гетто, так что от этой сцены не веяло ужасом С евреем же ничего страшного не происходило Всего-навсего его можно было безнаказанно поставить на бочку люди уже понимали эту безнаказанность, да еще то, что он вызывал смех.
И знаешь что? Я тогда понял, что самое-самое главное – это не дать загнать себя на бочку. Никогда. Никому. Понимаешь? Все, что я делал потом, я делал, чтобы не дать себя туда загнать. Не дать загнать себя на бочку – значит не согласиться с тем, что тебе не осталось свободного выбора, даже тогда, когда выбора действительно уже нет. Безвыходность, отсутствие выбора Марек Эдельман показывает убедительно, но столь же убедителен и сделанный им выбор, принятое им решение. Более того, если молодой Эдельман в своем рапорте 1945 года весь кипит от негодования на пассивность, с которой евреи шли на смерть, то по прошествии десятилетий он и в этом обнаруживает трагизм тяжкого, но свободного выбора. Эти люди шли спокойно и с достоинством. Страшное дело, когда так спокойно идут на смерть. Это куда труднее, чем стрелять.
Насколько же легче умирать, стреляя? Насколько легче было умирать нам, чем человеку, который идет к вагону, а потом едет в вагоне, а потом копает себе могилу, а потом раздевается догола. Марка Кадельман работал в гетто рассыльным в больнице. От штаба боевой организации он получил задание работать на Умшлагплаце, на площади возле железнодорожной платформы, где жителей гетто грузили в эшелоны, идущие в Пребленку. Он должен был спасать от отправки людей, в которых нуждалась боевая организация спасали людей по-разному то через своих людей в еврейской полиции которой было поручено сгонять людей на умшлаг плац то под видом больных немцы до последнего момента поддерживали в жителях гетто иллюзию что вывозят людей на работы следовательно больной мог остаться Марок Эдельман рассказывает, что девушки из школы медсестер, единственной школы, существовавшей в гетто, ломали ноги людям, которых надо было спасти, клали ногу на полено, а другим поленом ударяли по ней. И все это, прибавляет Эдельман, они делали в своих снежно-белых фартушках примерных учениц.
Рассказывает Эдельман и историю молодой девушки Поли Лившиц. Крутился я, крутился возле Умшлагплаца, и в один прекрасный день вытащил оттуда Полю Лившиц. А на следующий день Поля забежала домой и увидела, что матери нет дома, а мать уже гнали в колонне на Умшлагплац. Ну и Поля побежала сама за этой колонной, гналась за ней от Лешна до Ставок. Еще жених подвез ее рикшей, чтобы успела догнать. И она успела. В последний момент замешалась в толпу, чтобы подняться с матерью в вагон. О Корчике все знают, правда? Корчик был герой. Он Он добровольно пошел с детьми на смерть.
А Поля Лившиц, которая пошла со своей матерью? Кто знает о Поле Лившиц? А ведь Поля могла бы перейти на арийскую сторону. Она была молодая, красивая, не похожа на еврейку, и у нее было бы в сто раз больше шансов выжить. В сентябре 1942 года, перед самым концом массовой ликвидации варшавского гетто, Немцы выдали 40 тысяч так называемых номерков на жизнь, белых листочков с печатью. Только те, кто получит такой номерок, останется в гетто, остальных вывезут.
Раздавать номерки немцы сами не стали, поручили совету еврейской общины. Эдельман вспоминает, как на их больницу дали меньше 20 номерков, и главный врач, женщина по фамилии Геллерово, отказывалась их делить. Пусть это делает кто-то другой. Есть ли такой критерий, чтобы решить, кто имеет право остаться в живых? Нет такого критерия. Но к Геллеровой ходили делегации с просьбой, чтобы она согласилась, и пришлось ей делить номерки.
Она дала номерок Фране. А у Франи были еще сестра и мама. Возле улицы Заменгофа выстроили всех, у кого были номерки, а вокруг клубилась толпа тех, у кого их не было. И среди них стояла мама Франи. И эта мама не хотела от нее отойти, а Фране уже надо было стать в шеренгу, и она говорила, ну иди уж, мама, и отталкивала ее рукой, иди уж. И Франя выжила. Позже она спасла десятка-полтора людей. Одного парня вынесла из Варшавского восстания. Вообще вела себя исключительно. Получила такой номерок старшая медсестра Тененбаумова. У неё была дочка, которая директорша не дала номерка. Тененбаумова дала дочери свой номерок. Сказала, подержи минуточку, я сейчас вернусь. Пошла наверх и приняла пузырек люминала. Ханна Краль спрашивает, а что же было потом с этой дочкой? Да ничего, отвечает Эдельман, погибла несколько месяцев спустя.
Эдельмановский парадокс свободного выбора в условиях отсутствия всякого выбора объясняется просто. Он сам формулирует это, говоря, что речь шла лишь о выборе того, каким способом, как умереть. И само восстание он рассматривает как выбор способа смерти – умереть с оружием в руках или в газовой печи. Впрочем, оружия и амуниции было крайне мало, и Мара Кедельман еще раз разгражает любителей романтики, рассказывая о смерти Рут. Тот самый Рут, о которой он упоминал еще в рапорте 45-го года. Вот как он теперь рассказывает об этой гибели. Была там с ними девушка, Рут.
Семь раз стреляла в себя, пока не попала. Такая красивая, крупная девушка с персиковой кожей, но впустую растратила шесть патронов. То, что говорит Марек Эдельман, и как он это говорит, иногда вызывает возражения даже у его прежних соратников. В 1975 году в интервью парижскому журналу «Экспресс» он привел цифру повстанцев – 220 человек. Кстати, эту же цифру он приводил и в рапорте 1945 года. Да к тому же рассказал историю с Анилевичем, которого мать заставляла красить рыбам жабры.
Вскоре после этого в Варшаву приехал американский писатель, который за неделю до поездки встречался в Соединенных Штатах с Антоком, заместителем Анилевича, представителем еврейской боевой организации за стенами гетто, и с Целиной, которая все время восстания была в гетто и вместе с Эдельманом вышла оттуда через канализационную сеть. Это не случайные критики, это знатоки. И вот Антек просил американского писателя передать, что интервью Эдельмана он в целом одобряет, за исключением некоторых деталей.
Повстанцев было не 220, а 500 или даже 600. А жабры с нулым рыбом красила мать Анилевича, а не он сам. А еще Марек Эдельман рассказал Ханне Краль о том, как, выйдя из гетто после восстания, он встретился с представителями политических партий польского подполья и рассказал им о ходе восстания. за эти 20 дней говорил он можно было убить больше немцев и уберечь больше своих но наши не были как следует обучены и не умели вести бой кроме того говорил он немцы тоже неплохо сражались те слушали переглядывались в глубоком молчании и наконец один из них произнес надо его понять это уже ненормальный человек это лоскут человека а все потому что он говорил не так как полагается говорить а как полагается говорить спросил он говорить полагается с ненавистью патетически с криком. Всего этого ничем, кроме крика, не выразить. Ну, а он с самого начала не годился на то, чтоб говорить, потому что не умел кричать. Не годился и в герои, потому что не было в нем патетики. Что за невезение! Единственный, кто выжил, а в героя не годится. Поняв это, он тактично умолк и молчал довольно долго, 30 лет. А когда, наконец, заговорил, сразу всем стало
ясно, что для всех было бы лучше, если бы он не прерывал молчание. В последних словах этого комментария Ханны Краль есть, конечно, изрядная доза иронии. Она описывает отклики на первое интервью Марака Эдельмана, появившееся в «Экспрессе» в 1975 году, а мы можем оценить отзвук, который получила в Польше, а теперь после французского издания первого перевода книги, получит и в других странах написанная Ханной Краль книга «Успеть перед Господом Богом».
Выйдя в Польшу в 1977 году, книга получила одну из важнейших литературных премий страны, а в 1981 году, в эпоху солидарности, по ней был поставлен, пользовавшийся громадным успехом, особенно у польской молодежи, спектакль. Сейчас этот спектакль, конечно, снят с репертуара. Оба имени, и Ханны Краль, и Марака Эдельмана, стали некошерными для пионеровских властей. Как Марек Эдельман не позволяет тем, о ком он рассказывает, превратиться в мраморную глыбу памятника, так и Ханна Краль через рассказы Эдельмана, разговоры с ним, его размышления вслух и ее собственные размышления о нем, через встречи с коллегами Эдельмана по больнице, с людьми, знавшими Эдельмана во время войны, создает живой, убедительный и вызывающий огромную симпатию портрет своего собеседника.
Очень важно здесь то, что Ханна Краль не заставила Эдельмана играть лишь роль исторической фигуры, мемуариста былых трагических времен. Она показала и сегодняшний день лодзинского врача-кардиолога. И это неожиданным образом придало особую убедительность всему, что рассказывает Мара Кедельман о восстании. Польские читатели восприняли книгу «Ханны Краль» не как простую реконструкцию исторического прошлого, но как живой сегодняшний рассказ кого-то и о ком-то, кто живет рядом с ними, кого одолевают те же самые заботы, что их всех.
К тому же это прекрасный специалист в своем деле, один из лучших в Польше кардиологов, а если человек свое дело делает хорошо, ему и в другом можно доверять и довериться. Притом Ханна Краль создает некий единый образ, неразделенный на когда-тошнего молодого Марека и нынешнего доктора Эдельмана. Его манера говорить, размышлять и жить принципиально не изменилась. Мара Кадельман говорит, что в гетто они сражались за то, как умереть, за достойный способ смерти. И только теперь, став врачом, он может сражаться за жизнь. Он сражается настойчиво и нередко рискованно.
В кардиологическую клинику в Лодзе привезли больного из Варшавы. Здесь работает знаменитый хирург, профессор, который делает операции на сердце, какие и за границей не везде делают. Но на этот раз профессор сомневается. Стоит ли делать операцию? Не будет ли это только лишнее мучение для больного, который так и так умрет? Доктор Эдельман настаивает на операции. Он не хирург. Не он будет делать операцию. Как он рискует так настаивать?
— Ханна Краль спрашивает его, не потому ли он так легко проявляет решимость, что в свое время свыкся со смертью? — Нет, — отвечает Мара Кедельман. Нет, надеюсь, не потому. Только когда ты хорошо знаком со смертью, ты испытываешь еще большую ответственность за жизнь. Каждый самый малый шанс жизни становится очень важным. В одном из разговоров с Ханной Краль Марак Эдельман говорит, что однажды, давно еще, когда клиника не была такой модернизированной, он временами останавливался в коридоре под пальмой и глядел на палаты, где лежали его пациенты.
Моя задача состояла в том, чтобы спасти из них как можно большее число. И однажды под этой пальмой я осознал, что это та же самая задача, что там, на Умшлагплаце. Тогда я тоже стоял у ворот и вытаскивал отдельных людей из толпы обреченных. Конец текста диктора. Основной текст и И на вопрос Ханны Краль «Так, значит, и стоишь всю жизнь у ворот?» доктор Эдельман отвечает «Именно так. А когда уже ничего не могу сделать, остается одно – обеспечить им смерть без лишних страданий, чтобы не знали, не страдали, не боялись, чтобы не были унижены».
Основной текст. Рассказывают, что доктора Эдельмана не очень интересуют случаи легких заболеваний сердца. По долгу врача он, конечно, лечит их, но воистину оживляется только тогда, когда вступает в схватку с грозящей смертью. «Верно ли это?» – спрашивает Ханна Краль. В этом и состоит моя роль. Господь Бог хочет погасить свечку, а я должен быстро заслонить пламя, пользуясь его минутной рассеянностью. пусть погорит хоть немного дольше чем он хотел бы когда человек провожал других людей уходивших на этап то потом он имеет право сводить счеты с господом богом а мимо меня прошли все потому потому что я стоял у ворот с первого до последнего дня.
Все, 400 тысяч человек, все прошли мимо меня. Вы слышали рассказ Натальи Горбаневской о вышедшей в Париже по-французски книге воспоминания о Варшавском гетто, в которую входят написанный в 1945 году и о заглавленной гетто сражается рапорт единственного оставшегося в живых члена штаба восстания в варшавском гетто Марака Эдельмана и изданная в Польше книга-интервью Ханны Краль «Успеть раньше Господа Бога». Отрывки из книги Ханны Краль приводились в переводе с польского оригинала.