Первый голос.Памяти Сергея Бонгарта Ну вот, погостил и ушел во свояси. За друга в пути мой сегодняшний тост. Он с нашей планеты уходит по трассе Поэтов, художников, ангелов, звезд. Я знаю, ему и сейчас не до смерти. Я знаю, что смотрит он пристально вниз, туда, где остался стоять на мольберте последний набросок, прощальный эскиз. Сережа, мы в Киеве, в темной квартире Когда-то с тобою мы встретились здесь На старой газете картошка в мундире А в кружках какая-то горькая смесь И всюду подрамники, кисти, окурки И прямо с Мольберта глядит сплотна Парнишка в распахнутой лихоту журки Склоненный в тоске над стаканом вина Так вот в чем искусство, могучее чудо С такую тоскою глядит паренек Таким одиночеством дует оттуда Что глянешь, и ты уж не так одинок Мы выросли в годы таких потрясений, что целые страны сметали с пути, а ты нам оставил букеты сирени, которым цвести и цвести и цвести.
Еще и сегодня убийственно густо от взрывов стоит над планетою дым, и все-таки в доме просторном искусства есть место стихам и картинам твоим. И ты не забудешь на темной дороге, как русские сосны качают верхи, как русские мальчики спорят о Боге, рисуют пейзажи, слагают стихи.
Второй голос.Синова устраивает у нас прием для Роше. Сергей Романович Бондар будет читать свои стихи и показывать депозитивы своих картин.
Третий голос.Я хочу вас предупредить, я очень усталый, у меня три дня совершенно сумасшедших. Так что для стихов нужно много энергии. Может быть я буду кое-где сбиваться по двум причинам. По причине усталости и я буду читать много стихов по черновикам, на которых много всяких переделок. Потому что стихи Их читаешь каждый раз, читаешь две недели спустя, видишь опять то не то, то не то, делаешь какие-то заметки. По черновикам читать трудно.
Так что, в общем, вы меня простите, сейчас я буду сбиваться, но я постараюсь этого не делать. Если я начну совсем умирать, то у меня тут есть микстура, я попробую восстановить свои силы. Ну, посмотрим. Да, теперь, я сделал очень большую программу. Я буду смотреть на лица. Если я вижу, публика начинает скучать, я буду выбрасывать стихи постепенно. Не забывайте мимику. Это большинство последних двух лет. В общем, последние. Я вообще 20 лет не писал, чтобы начал 5.
Четвёртый голос.Потому что все это уже 4 года.
Третий голос.Но большинство самых последних Не помню, может некоторые будут Поэзия Как будто бы из ниоткуда Рождается удачный стих В нем дышит Истинное чудо Повыше замыслов моих Пусть он вначале Заутюжен И строфы не гудят как медь Но вдруг Вдруг созвездия жемчужин, Я слишком нищ, чтобы их иметь. Своим глазам еще не веря, Впивая жадно в строчек вязь, Инстинктом острым, как у зверя, Я ощущаю с небом связь. Как из невидимого сплава Протянут в космос зыбкий мост, Чтоб дать поэтам это право порой дотронуться до звёзд.
Двор покрыт ледяною коростую, всё сковало опять с голодезица. Старый тополь с рогатиной острую вышел в ночь на большую медведицу. Но медведица млечной дорогою в чащу звёзд подалась от рогатины, под зелёной луной круторогою сад мерцает, как терем из платины. Под неистовой звёздной сумячицей тополь ветку и тычет растерянно, и луна осторожная пятится за резными узорами терема. Детство мое тихое, тын, дохата с мальвами, я не знал о них тогда океанах с пальмами, за кривыми вербами у болотной ямы мне лягушки первыми были кабзарями.
сумрак дымкой ладана вился над бурьяном и в копилку падало солнце за курганом вечер в поле стелется тихий свет от месяца набожная мельница крестится и крестится звездными миражами пруд сиял у берега и не снилось даже мне та страна америка выкорчевали грубо вывернув глыбу корней а человек обрубок все земле своей верную смерть осиля вырвался кое-как а сердце Опять в Россию, как пьяница в свой кабак С годами еще упорней Ночами еще сильней Тянутся старые корни К яме пустой своей Обиды еще глубоки Шрамы не заросли Но как нам нужны эти соки Той почвы, где корни росли Это стихотворение называется перекати поле моя книга новая будет называться перекати поле перекати поле попал в америку совершенно случайно с кем-то зерном из россии это русское растение и вот даже называет его называть там был вид вайда он называют рашен вид горькая горькая доля у перекати поля читься под Под ветром съежась, Спит по канавам лежа, Пока бы спокойный ветер Его в бурьянах не заметил.
Вот и несет по прерии, То под забор, то к двери, Мимо домов дощатых, И не проси пощады. Катится дни и ночи, Жребий бродяжей черен, У вырванных из почвы, У срубленных под корень. Доли печальней нету, Кары нету жесточа, Так как и я по свету маяться дни и ночи память до самого гроба о родине неосиля мы ведь в америке оба выходцы из россии катится снова и снова в этих просторах огромных этот венок терновый свиты для всех бездомных этот клубок запутанный катится по пустыне пылью сухой окутанный мимо кустов полыни ночью ворву с отбросами снится ему до рассвета с душистыми сенокосами знойное русское лето там далеко за стогами хоть бы разок прокатиться скошенными лугами мимо испуганной птицы мимо седой осины мимо степного взгория вдоль голубой россии до самого черного моря у меня есть имение в айдахо штате айдахо по-русски это называется айдахо это россия то есть та часть россии где я вырос киев где жил это на той же географической полосе так что растительность та же у меня дом совершенно такой русский сороки везде летают в общем все амальвы растут возле дома совершенно
Вообще Айдова страшно напоминает Россию. Если горы так сбрить, совершенно Россия, вот часть Украины. Это называется «Осень в Айдову». Тут осень такая цветастая, малявинская на вид, Об новыми яркими хвастая, как русская баба стоит. Октябрь живописец неистово писал ее в полной красе, И снова я с ветром, посвистывая, шагаю по этим шоссе. Дивлюсь, восхищаюсь без устали, с восторгом гляжу на холмы. Тут золото листьевый суздали и киново-рескохломы.
Тут клён, перекрашенный заново, бурьян и кривой перелаз, Как будто бы их из-под Канева сюда привезли на показ. Тут те же сороки хвостатые, И вороны так же черны, А к вечеру так же закатами Края облаков зажжены, И тянется узкая-узкая Полоска вечерней реки. Такое все русское-русское Всем логикам вопреки. Дождь в засуху, Дождя все ждали Долго-долго, а он все набирался сил И вдруг залил мой сад, как волга Мой дом, как баржу накоренил Шумят, кипят деревья в кроны Летит поток с мансарды вниз И тучам рукоплещут клёны Да еще дождя, дождя набис Зеленый прибой Врываясь в небо голубое кипят сады гудит земля и от зеленого прибоя хожу покачиваясь я тут все смешалось воедино бурьян и вереск молодой забор повален как плотина плюща напористой волной и выйдя за пределы сада она в неистовой красе по стенам да через ограды каскадом льется на шоссе все мельтешит как на экране я смотрю из окон вниз мой дом мой тонущий титаник плющом захлестнут по карниз новогодняя в декабре вспоминается май мокрый киев веселый трамвай на зеленую площадь летящий там саду за За кривой мостовой в синих блестках и ливня, и мая
Ты стоишь под сиренью густой, на свидание меня поджидая. Мы по площади старой пойдем, Мы еще не предвидим разлуку, как чудесно Под этим дождем, как волшебно, держать твою руку. Я совсем еще юноша, я нерешительный, неуклюжий, И в глаза твои жадно глядя попадаю ботинками в лужи. Как привольно, как радостно тут по проулкам шататься бы с цели. Водосточные трубы поют, и грачи от весны оголтели. Счастье жизни, хмельное вино, город так по-весеннему светил.
Боже мой, как все это давно, как давно это было на свете. Тридцать первое декабря. Шторы окон опущены низко, неуверенный свет фонаря освещает клочок Сан-Франциско. Шум кварталов, полночи и сяк, тротуары пустынные сизо лишь стоит, охмелевший босяк на углу, словно башня из пизы. Я в гостинице это опять Я давно уж мотаюсь по свету Тоже кресло И та же кровать и уюта по-прежнему нету Где-то там за домами луна Стих мой дом, заварю себе чаю Вот дошел до чего Без вина новогодние ночи встречаю Без вина, без подруги моей без веселой пирушки куда уж растерял я по свету друзей всех подруг своих выдал я замуж был я молод и ветрен тогда к тем остыл эти бросили сами не сыскать их уже никогда устарел мой блокнот с адресами все ушло навсегда и нежди унесло как плоты по течению и трамвай и весну и дожди что Что проходят над русской сиренью И косматый обрыв у реки, Где отвязав корявые тени И касание милой руки С ароматом дождя и сирени.
Детство. Метель куролесила сутки, Потом отступила, И вот оставила нам ради шутки Сожженный сугроб у ворот. Измучен наш маленький дворик Набегами ветра и пург С кайлом и с лопатую дворник Врачует над ним как хирург А мне бы скорее на Саласке В проулок веселых затей Весь город сегодня как в сказке Царствует царь Бериндей Несутся мальчишек оравы Свистит под полозьями путь Я сам ради ухарской славы Готов себе шею свернуть Там девочка В рваном пальтишке В огромной ушанке Как гриб Над ней издевались мальчишки А я За нее бы погиб С большими глазами Как сливы, в которых дрожала слеза О, как они были Красивые, испуганные глаза И рыцарской Полон отваги Давно затаив свою месть С врагами я скрещивал шпаги за дамы обиженной честь.
Я думаю часто, что стало с девчуркой мечтаний моих. Ведь мир постарел уже малость, и я присмирел и притих. О, сколько красавиц на диво несли мне любви торжество. Но та по-иному красива, как детство, и в нем Рождество. И часто мне видятся санки, проулок в снегу и забор, и девочка в старой ушанке у санок стоит до сих пор. Береза у шоссе за первым километром, где дорога круто рвется вниз, извиваясь под осенним ветром, исполняет дерево стриптиз.
Скинув назем все свои одежки Все дотла не сыщешь и листок Лишь остался на тончайшей ножке Белый ослепительный чулок Как в тяжелом приступе психоза В голубом бензиновом дыбу Пляшет обнаженная береза У машин, проезжих на виду Плавен выгиб тоненького стана Нежен веток дымчатый плюмаж Ей бы на холсте у левитана украшать какой-нибудь пейзаж Или в русской высится деревни, где растут поэты от сахи Где березы стройные из древли попадали в песни и стихи Я стою как будто бы на тризне у шоссе, где смрад и вис колес Горько мне, что не сложились жизни Так, как надо, даже у берез Аист, о детство, волшебное слово Тепло материнской руки Сегодня мыслями снова в деревне родной Жуковки Иду по дороге окольной Как памятные эти места Тут выселась колокольня с аистом у креста Из купола в небо взвиваясь, Богом самим храним и реял над хатами аист, украинский херувим.
Ангельскими крылами он нас охранял от беды, тихо парил над садами, благословлял сады, расцветали чаще, рожь набирала сил. сил, это аист летящий землю благословил. И к маме, прижавшись всем телом, я повторял не раз, только б не улетел он, только б не бросил нас. И мужики печались, часто вздыхали зело, только бы возвращались аисты на село. К ночи над степью спящей, где хаты гуртом собрались Медленно по нисходящую напускался вниз Там, под полоской заката, крыши кривой на краю Ждали его ангелята в теплом гнезде, как в раю С годами ходили слухи, что в пьяном избытке сил Местный чекист Сивухин ангела пристрелил Вот и пустует небо с дырочкой прямо в закат Не знаю, я с детства там не был Но так мужики говорят Сирень Сады бушуют, рвутся в небо даже Его просторы стали им тесны И улицы кипят в ажиотаже от ливня, от сирени, от весны Сегодня рано сонный город ожил Он был разбужен ветром и дождем, Сирень набухла, словно кто-то дрожжи Подсыпал щедро в черный чернозем.
Она в себя впитала ночи сырость, И у прохожих прямо на виду растет, Растет, и сдавшись ей на милость, Влюбленная проходит, как в бреду. А к вечеру, свежи и разодеты, К автобусам, трамваям, там и тут Мужчины бережно несут ее букеты Как будто новорожденных несут И мальчики застенчиво ся силя И старики задором молодым С букетами, как будто вся Россия Несет сирень красавицам своим Воскресенье Я потерял свой снежный край, и нет путей назад.
Я потерял свой снежный рай, и я потерял свой ад. Но, может быть, когда-нибудь под благостным лучом Я поплетусь в обратный путь с котомкой за плечом. Пусть не двора, пусть не кола, пусть кошелек пустой, Но как гудят колокола над утренней Москвой, Совсем как тогда бузина и скамейка, И тополь худой, как кощей, И вот ностальгия ужалит, как змейка, От этих обычных вещей ужалит, и вдруг уже некуда деться от синих стрекоз у реки, от дома, от сада, от счастья, от детства, от материнской руки.
Смолкло все, ни шороха, ни звука, видно ветер выбился из сил, уходя, он мокрый листик бука на скамейку нашу положил. Там в листве, не знающий просвета, обнажился доголо фасад Как внезапно отступило лето, сдав на милость осени наш сад От тебя по-прежнему нет писем, ни звонков, ни гневных телеграмм Может, вправду был я независим, слишком был упрям Тихо в доме, за вечерней мглою На стене висят черный зонт Оставленный тобою, синий твой халат Это воспоминание о Киеве, называется «Ветер» Ветер мчит за лихватским свистом Ай да ветер, лихие дела Мой каштан стал почти безлистым Береза, в чем мать родила.
От Софиевского собора До костельной В избытке сил повалил он Четыре забора, и фонарь У пекарни разбил. Вздыбив тучи Отчаянной пыли, Вмял ворота дыханием одним. Белый дым, как Кобыла в мыле над трубою, Горцует под ним. Гулка падает с крыши железа, Дом трясется По самый подвал. я такого головореза с прошлой осени не видал где-то снова разбиты витрины флаги сорваны сломан карниз и косым лезвием гильотины дождь над главами лавры повис Все проходит. Уж давно отлетела любовь. И живет пустота в моем доме. Вот твои фотографии вновь замелькали в забытом альбоме. За листом открывается лист. С любопытством, без тени печали, я листаю их, словно турист, покупающий виды Италии.
Вот на этой мы вместе с тобой В Калифорнии наш месяц Занимается стиркой прибой Как прачка белье свое месяц Мы сидим на горячем песке Смех твой яркий, широкий, веселый Сочный хэмбургер в левой руке В правой пенный стакан кока-колы А на этой зверошный снег Ветки сосен все ниже и ниже И все тот же сверкающий смех руками. Детство мое тихое. Тын, да хата с мальвами. Я не знал о них тогда океанах с пальмами. За кривыми вербами у болотной ямы Мне лягушки первыми были кабзарями.
Сумрак дымкой ладана вился над бурьяном, И в копилку падало солнце за курганом. Вечер в поле стелется, тихий свет от месяца, набожная мельница крестится и крестится, звездными миражами пруд сиял у берега, и не снилась даже мне та страна Америка. Выкорчивали грубо, вывернув в глыбу корней А человек обрубок все земле своей Верную смерть осиля вырвался кое-как А сердце опять в Россию, как пьяница в свой кабак С годами еще упорней, ночами еще сильней Тянутся старые корни к яме пустой своей обиды еще еще глубокий шрамы не заросли но как нам нужны эти соки той почвы декор не росли это стихотворение называется перекати поле моя книга новая будет называться перекати поле перекати Поле попало в Америку совершенно случайно с кем-то зерном из России. Это русское растение. Его даже называют, его называют tumbleweed, вайда его называют Russian wheat.
Горькая, горькая доля у перекати поля Чится под ветром съежась Спит по канавам лежа, пока бы спокойный ветер Его в бурьянах не заметил Вот и несет по прерии То под забор, то к двери Мимо домов дощатых и не проси пощады Катится дни и ночи Жребий бродяжей черену вырванных из почвы Усрубленных под корень Доли печальней нету Кары нету жесточе Так как и я по свету мается Дни и ночи Память до самого гроба О родине не осиля Мы ведь В Америке оба выходцы из России Катится Снова и снова в этих просторах Огромных Этот венок терновый и свитый Для всех бездомных Этот клубок запутанный Катится по пустыне пылью сухой окутанной Мимо кустов полыни Ночью ворву с отбросами Снится ему до рассвета с душистыми сенокосами Знойное русское лето Там далеко за стогами Хоть бы разок прокатиться с кошенными лугами Мимо испуганной птицы Мимо седой осины мимо степного взгория вдоль голубой россии до самого черного моря у меня есть имение вайда в штате айдау по-русски это называется айдау это россия то есть та часть россии где вырос киев где жил это на той же географической полосе так что растительность тоже у меня дом совершенно такой
Такой русский, сороки везде летают. В общем, все, амальвы растут возле дома. Совершенно вообще Айдова страшно. Напоминает Россию. Если горы так сбрить, совершенно Россия. Вот часть Украины. Это называется «Осень в Айдово». Тут осень такая цветастая, Малявинская на вид, Об новыми яркими хвастая, Как русская баба стоит. Октябрь живописец неистово Писал ее в полной красе И снова я с ветром Посвистывая шагаю по этим шоссе Дивлюсь, восхищаюсь без устали С восторгом гляжу на холмы Тут золото листьевый создали И киного риска хламы Тут клен перекрашенный заново Бурьян и кривой перелаз Как будто бы их из-под Канева Сюда привезли на показ Тут те же сороки хвостатые, И вороны так же черны, А к вечеру так же закатами Края облаков зажжены, И тянется узкая-узкая Полоска вечерней реки.
Такое все русское-русское Всем логикам вопреки. Дождь в засуху, Дождя все ждали Долго-долго, а он все набирался сил. И вдруг завил мой сад, как волга, мой дом, как баржу накоренил. Шумят, кипят деревья в кроны, летит поток с мансарды вниз, и тучам рукоплещут клёны. да еще дождя дождя на бис зеленый прибой врываясь в небо голубое кипят сады гудит земля я зеленого прибоя хожу покачиваясь я тут все смешалось воедино бурьян и вереск молодой забор повален как плотина плюща напористой волной и выйдя за пределы сада она в неистовой красе по стенам дать через ограды каскадом льется на шоссе все мельтешит как на экране я смотрю из окон вниз мой дом мой тонущий титаник плющом захлестнут по карниз новогодняя в декабре вспоминается май мокрый киев веселый трамвай на зеленую площадь летящий там саду за кривой мостовой в синих блестках и ливней мая ты стоишь под сиренью густой на свидание меня поджидая мы по площади старой пойдем мы еще не предвидим разлуку как чудесно под этим дождем как волшебно Держать твою руку Я совсем еще юноша Я нерешительный Неуклюжий И в глаза твои жадно глядя
Попадаю ботинками в лужи Как привольно Как радостно тут По проулкам шататься бы с цели Водосточные трубы поют И грачи от весны Оголтели Счастье жизни Хмельное вино Город так по весеннему светил боже мой как все это давно как давно это было на свете 31 декабря шторы окон опущены низко неуверенный свет фонаря освещает клочок сан-франциско шум кварталов полночи и сяк Тротуары пустынной сизы лишь стоит Охмелевший босяк на углу Словно башня из пизы Я в гостинице это опять Я давно уж мотаюсь по свету То же кресло И та же кровать и уюта по-прежнему нету Где-то там за домами луна Стих мой дом, заварю себе чаю Вот дошел до чего без вина новогодние ночи встречаю без вина без подруги моей без веселой пирушки куда уж растерял я по свету друзей всех подруг своих выдал я замуж был я молод и ветрен тогда к тем остыл эти бросили лесами, не сыскать их уже никогда, устарел мой блокнот с адресами. Все ушло навсегда, и нежди унесло, как плоты по течению и трамвай, и весну, и дожди, что проходят над русской сиренью, и косматой Обрыву реки, где отвязав корявые тени И касание милой руки
С ароматом дождя и сирени. Детство. Метель куролесила сутки, Потом отступила, И вот оставила нам ради шутки Сожженный сугробу ворот. Измучен наш маленький дворик Набегами ветра и пург С кайлом и с лопатую дворник Врачует над ним, как хирург А мне бы скорее на Саласке В проулок веселых затей Весь город сегодня, как в сказке Царствует царь Бериндей Несутся мальчишек оравы Свистит под полозьями путь Я сам ради ухарьской славы Готов себе шею свернуть Там девочка в рваном пальтишке, в огромной ушанке, как гриб, над ней издевались мальчишки, а я за нее бы погиб.
С большими глазами, как сливы, в которых дрожала слеза, О, как они были красивы, испуганные глаза! И рыцарской полон отваги, давно затаив свою месть, С врагами я скрещивал шпаги за дамы обиженной честь. Я думаю часто, что стало с девчуркой мечтаний моих, Ведь мир постарел уже малость, И я присмирел и притих. О, сколько красавиц на диво Несли мне любви торжество! Но та по-иному красива, Как детство, и в нем Рождество. И часто мне видятся санки, Проулок в снегу и забор, И девочка в старой ушанке Усанок стоит до сих пор.
Береза у шоссе за первым километром, Где дорога круто рвется вниз, Извиваясь под осенним ветром, Исполняет дерево стриптиз. Скинув на зим все свои одежки, Все дотла не сыщешь и листок, Лишь остался на тончайшей ножке белый ослепительный чулок. Как в тяжелом приступе психоза в голубом бензиновом дыбу пляшет обнаженная береза у машин, проезжих на виду. Плавен выгиб тоненького стана, нежен веток дымчатый плюмаж. Ей бы на холсте у левитана украшать какой-нибудь пейзаж Или в русской высится деревни, Где растут поэты от сахи, Где берёзы стройные из древли Попадали в песни и стихи.
Я стою, как будто бы на тризне, У шоссе, где смрад и визг колёс. Горько мне, что не сложились жизни Так, как надо, даже у берёз. Аист. О, детство, волшебное слово. Тепло материнской руки. Сегодня мыслями снова в деревне родной Жуковки. Иду по дороге окольной. Как памятные эти места, тут высилась колокольня с аистом у креста. Из купола в небо взвиваясь, Богом самим храним и реял над хатами аист, украинский херувим. Ангельскими крылами он нас охранял от беды, тихо парил над садами, благословлял сады, расцветали чаще, рожь набирала сил.
сил, это аист летящий землю благословил. И к маме, прижавшись всем телом, я повторял не раз, только б не улетел он, только б не бросил нас. И мужики печались, часто вздыхали зело, только бы возвращались аисты на село. К ночи над степью спящей, где хаты гуртом собрались медленно, По нисходящую напускался вниз Там, под полоской заката Крыши кривой на краю Ждали его ангелята В теплом гнезде, как в раю С годами ходили слухи Что в пьяном избытке сил Местный чекист Сивухин ангела пристрелил Вот и пустует небо с дырочкой прямо в закат Не знаю, я с детства там не был Но так мужики говорят Сирень Сады бушуют, рвутся в небо даже Его просторы стали им тесны И улицы кипят в ажиотаже от ливня, от сирени, от весны Сегодня рано сонный город ожил Он был разбужен ветром и дождем, Сирень набухла, словно кто-то дрожжи Подсыпал щедро в черный чернозем.
Она в себя впитала ночи сырость, И у прохожих прямо на виду растет, Растет, и сдавшись ей на милость, Влюбленная проходит, как в бреду. А к вечеру, свежи и разодеты, К автобусам, трамваям, там и тут Мужчины бережно несут ее букеты Как будто новорожденных несут И мальчики застенчивость осиля И старики с задором молодым С букетами, как будто вся Россия Несет сирень красавицам своим Воскресенье Я потерял свой снежный край, и нет путей назад.
Я потерял свой снежный рай, и я потерял свой ад. Но, может быть, когда-нибудь под благостным лучом Я поплетусь в обратный путь с котомкой за плечом. Пусть не двора, пусть не кола, пусть кошелек пустой, Но как гудят колокола над утренней Москвой. Совсем как тогда бузина и скамейка, и тополь худой, как кощей. И вот ностальгия ужалит, как змейка от этих обычных вещей. Ужалит, и вдруг уже некуда деться от синих стрекоз у реки, от дома, от сада, от счастья, от детства, от материнской руки.
смолкло все ни шороха ни звука видно ветер выбился из сил уходя он мокрый листик бука на скамейку нашу положил там листве не знающий просвета обнажился доголо фасад как внезапно Отступило лето Сдав на милость осени наш сад От тебя по-прежнему нет писем Ни звонков, ни гневных телеграм Может, правду был я независим Слишком был упрям Тихо в доме за вечерней мглою На стене висят черный зонт Оставленный тобою Синий твой халат Это воспоминание о Киеве Называется «Ветер» Ветер мчит За лихватским свистом Ай да ветер, лихие дела Мой каштан Стал почти безлистым А береза, в чем мать родила От Софиевского собора До костельной В избытке сил Повалил он четыре забора И фонарь у пекарни разбил Вздыбив тучи отчаянной пыли Вмял ворота дыханием одним Белый дым, как кобыла в мыле над трубою Горцует под ним Гулка падает с крыши железа Дом трясется по самый подвал Я такого головореза с прошлой осени не видал Где-то снова разбиты витрины Флаги сорваны, сломан карниз И косым лезвием гильотины Дождь над главами лавры повис.
Все проходит, уж давно отлетела любовь И живет пустота в моем доме. Вот твои фотографии вновь замелькали в забытом альбоме. За листом открывается лист С любопытством бассейни печали я листаю их словно турист, покупающий виды Италии. Вот на этой мы вместе с тобой в Калифорнии наш месяц занимается стиркой прибой, как прачка белье свое месяц. Мы сидим на горячем песке Смех твой яркий, широкий, веселый Сочный хэмбургер в левой руке В правой пенный стакан кока-колы А на этой зверошный снег Ветки сосен все ниже и ниже И все тот же сверкающий смех руками