Первый голос.Через год после того, как брат надел гимназическую фуражку с гербом и серый шинель с темно-синими петлицами, должен был держать экзамен и я. Всю осень и зиму, в дождь и снег, к нам на слободку ходил из города наш репетитор-гимназист, так успешно подготовивший в гимназию брата. Со мной занятия не ушли не совсем гладко. Я был беспечен и рассеян, не всегда готовил уроки, пропускал в диктовке буквы и целые слова, ставил в тетради кляксы.
Только иногда среди ночи я просыпался в тревоге и начинал считать остающиеся до экзамена дни. Я давал себе клятву не тратить больше ни одной минуты даром, но чуть ли не ежедневно происходили события, которые налетали как вихрь и разбивали в древесги это старательно составленное расписание. Как будто нарочно, чтобы помешать мне, у самых ворот нашего дома останавливался любимец слободских ребят, Петрушечник. Мог ли я усидеть на месте?
А на другой день ребята соседнего двора запускали большого бумажного змея, да не простого, а с трещоткой. На третий я как-то нечаянно между делом зачитывался всадником без головы или какой-нибудь другой заманчивой книжкой. Но вот однажды мой репетитор объявил мне, что должен поговорить со мной серьёзно. Я насторожился. — Послушай-ка, ты и в самом деле хочешь держать экзамены в этом году? Или, может быть, собираешься отложить это дело на будущий год?
— Нет, не собираюсь, — как-то нерешительно ответил я, еще не понимая, к чему он клонит. — Ну так вот что, голубчик, пойми, что ты в сущности не учишься, только играешь в занятия. Не думай, что экзамен — это тоже игра. Отвечать ты будешь не так, как отвечаешь мне. Сидеть вот этак, разваляясь на стуле, тебе не позволят. Ты будешь стоять у стола, а экзаменовать тебя будет не один, а несколько учителей. Может быть, инспектор и даже сам директор.
И на каждый вопрос ты должен будешь ответить коротко, чётко, без запинки. Понял? Я задумался. Нет, отвечать коротко, чётко, без запинки я вряд ли смогу. До экзамена оставался всего один месяц. Меня перестали посылать в лавку и в пекарню. Сестрам и маленькому брату было строжайше запрещено отрывать меня от занятий. Они проходили мимо моего стола на цыпочках и говорили друг с другом шепотом. С самого раннего утра я сидел за столом, как приклеенный. Сидел час, другой, третий, пока меня не начинало клонить ко сну.
Наконец наступил день страшного суда, первый день моих экзаменов. Мама надела тёмное праздничное платье, соломенную шляпку с валью, аккуратно причесала меня, одёрнула на мне курточку, и мы отправились пешком в город. На этот раз мама была ли, по крайней мере, казалась бодрой и весёлой. Против своего обыкновения она всю дорогу уверяла меня, что я отлично подготовился и непременно выдержу. Я совершенно иначе представлял себе это шествие в гимназийный экзамен, думав, что мама будет беспокойно поглядывать на меня и спрашивать по пути таблицу умножения или слова на ядь.
И мне было приятно, что сегодня она такая спокойная и ласковая. Мы говорили с ней о посторонних вещах, о которых никогда не разговаривали раньше. О том, когда открываются в городе магазины, когда зажигают и тушат на улицах фонари, и сколько примерно в Острогожске извозчиков – сто или больше. Вот, наконец, и гимназия. Белое одноэтажное здание со множеством чисто вымытых голых окон и с тяжёлой входной дверью. Впервые я очутился в большом городском каменном доме, где было столько дверей, окон и просторных комнат с высокими потолками.
В первый раз видел я так много ребят, и почти все они казались такими чистенькими, умытыми, старательно причёсанными. А все взрослые, кроме родителей, пришедших с детьми, были здесь одеты в форменные синие сертуки с золотыми квадратиками на плечах и с двумя рядами блестящих пуговиц. Поодиночке или подвое, потрое, они с деловым видом появлялись из какой-то таинственной комнаты, на дверях которой была дощечка с надписью «Учительская».
Одни из этих людей добродушно улыбались, не знаю, нам или солнечному свету, щедро затопившему в это утро весь коридор. Другие смотрели хмуро, озабоченно, как будто даже не замечали наших поклонов. Понемногу ребята, теснившиеся в коридоре и в небольшой комнате, которая называлась приемной, стали знакомиться друг с другом. Толстый мальчик в крахмальном отложном воротничке и пёстром галстуке-бантом, собрав вокруг себя ребят, показывал фокусы, глотал копейки и большие пуговицы, а потом вынимал их из кармана пиджачка или из-за воротника сзади.
Я смотрел на него и думал, ой, какой удивительный мальчик. Сейчас начнутся экзамены, а он, ничуть не тревожась, потешает ребят фоксами. Высокая нарядная дама в широкой шляпе с цветами то и дело строго и настойчиво звала его к себе Стёпам. Он подбегал к ней на минуту, торопливо кивал ей головой, словно что-то обещая, а потом вновь оказывался в толпе ребят, строил невероятные гримасы или жонглировал маленьким костяным шариком, который то вертелся, словно живой у него на ладони, то внезапно исчезал.
В другом конце коридора увидел я своего старого знакомого, долговязого и вихрастого Серёжку Тищенко, сына лавочника с нашего Майдана. Серёжка и в прошлом году держал экзамены, провалился чуть ли не по всем предметам, а теперь рассказывал ребятам о гимназических порядках так, будто был здесь своим человеком. — Нет, — говорил он, — если по-русскому будет спрашивать сапожник, крышка хоть кого срежет. — Сапожник? — испуганно спрашивали ребята.
— Ну, Антонов Степан Григорьевич, прозвище у него такое, кличка. А вот ежели экзаменовать будет Пустовойтов, это что, тоже прозвище? — Да нет, фамилия. Так вот, если спрашивать будет Пустовойтов Яков Константинович, тогда другое дело. Он даже сам подскажет, коли собьешься. А самый злющий из всех учителей — это уж, конечно, Барбоса. — И вовсе не Барбоса, а Барбаросса, — поправил его мальчик в бархатной курточке. — Я его знаю. Мой брат у него в седьмом классе учится.
— Ну, всё равно, Барбоса либо Барбаросса, а только он такие задачки подбирает, что и семикласснику не решить. Они так и называются неопределённые. Всех до одного проваливает. Я слушал Серёжку, и у меня от страха сосало под ложечкой. Но вот, наконец, нас построили в ряды и развели по классам. Сейчас должны были начаться письменные экзамены. Мама проводила меня до самых дверей, ещё раз отдёрнула на мне курточку и пригладила мои волосы.
— Только будь спокоен и не торопись, — сказала она. Но я видел, что и сама она не слишком-то спокойна. В первый раз в жизни сел я за парту, желтую с черной блестящей крышкой и с двумя чернильницами в углублениях. Рядом со мной оказался Серёжка Тищенко, а сзади тот весёлый круглощёкий мальчик, который показывал в коридоре фокусы Стёпа Чердынцев. Скоро в класс вошёл медленный тяжеловесный походкой пожилой тёмно-бородый широкоплечий человек в очках.
— Сапожник! — шепнул мне в ухо Тищенко. — Беда! А учитель привычным равнодушным взглядом окинул пёстрые ряды ребят в курточках, матросках, пиджачках, косоворотках. «Здравствуйте!» — сказал он, чётко произнося все буквы, в том числе и оба «В». «Приготовьтесь писать диктант!» И он, не торопясь, роздал нам листки линованной бумаги. Мы обмакнули перья в чернила и с тревогой уставились на этого спокойного, медлительного человека в форменном сюртуке.
Не переставая ходить по классу, от двери до окна, от окна до двери и по всем проходам между партами, он начал диктовать громко и отчетливо, но как бы скрадывая те гласные, в которых было легче всего ошибиться. Белка жила в чаще леса. — Белка, через ядь или через е? — шепотом спросил меня Тищенко. — Ядь! — так же тихо ответил я. — А лес? — тоже. Не знаю, уловил ли сапожник этот почти беззвучный шепот, но только вдруг он остановился и сказал спокойно и твердо, обращаясь ко всем нам, предупреждаю, тот, кто будет подсказывать другим или списывать, получит неудовлетворительный балл и не будет допущен к следующему экзамену.
Понятно? В классе до того стояла тишина, а тут стало ещё тише. Не дожидаясь ответа, Антонов продолжал тем же ровным, монотонным голосом. — На самой верхней ветке дерева, — повторяю, — на самой верхней ветке дерева... — Верхней? На ядь или е? — еле слышно спросил Тищенко. Я написал на промокашке букву «Е» и с ужасом подумал, что Серёжка будет чего доброго донимать меня до конца диктовки. Сеня спал в сенях на свежем сене, слышался из дальнего угла гудящий голос сапожника.
Я знал, что свежий и сено пишутся через ядь, сеня через е, а вот как пишутся сени? Тищенко упорно шептал что-то в самое моё ухо, но мне было не до него. Ядь или е? Как будто е. Нет, конечно, ядь. Вдруг я почувствовал, что кто-то сзади дышит мне в затылок. На мгновение обернувшись, я увидел, что Стёпа Чердынцев, приподнявшись, заглядывает в мой листок. Антонов находился в это время далеко от нас, но должно быть в него какое-то особенное чутьё.
Грузно шагая, направился он прямо в нашу сторону И, как видно, надолго остановился перед партой, где сидели мы с Тищенко Сережка больше ни о чем меня не спрашивал, а Степа оказался хитрее Он то и дело брал у меня промокашку, потом возвращал ее мне И при этом каждый раз бросал беглый, почти неуловимый взгляд на мой листок — Ты что там делаешь? — строго окликнул его сапожник. — Стёпа самым невинным видом показал ему промокашку.
— А глаза твои куда глядят? Стёпа затряс головой. — Ей-богу, я ничего не вижу. Я близорукий. Мне даже очки доктор прописал. Сапожник недоверчиво посмотрел на него. Потом направился к кафедре, взял розовый листок промокательной бумаги и торжественно вручил его Стёпе. — Большое спасибо! — сказал Стёпа. Снова в классе стало тихо. Слышался только однообразный и непрерывный, как жужжание большой мухи, голос Антонова. Но вот диктовка кончилась, и сапожник сразу же стал собирать наши листки.
Я бросаюсь к маме и пытаюсь припомнить все слова, в которых сомневался, но одни из них совершенно вылетели у меня из головы, а в других мама и сама как будто не слишком уверена. Она пытается припомнить, сообразить, что как пишется, а мне уже не до диктовки. Пора думать о следующем экзамене, письменном по арифметике. Говорят, экзаменовать будет Макаров, тот самый злющий учитель, которого Тищенко называл Барбосой, а другой мальчик Барбароссой.
— Ждать нам приходится очень долго. Так, по крайней мере, кажется мне. Мама уговаривает меня съесть бутерброд, который она принесла из дому, но я только головой мотаю. Нет, нет, потом, после экзамена. И вот мы снова в том же классе, где писали диктовку. Опять закрываются плотные двери, отделяя нас от всего мира. Но теперь рядом со мной уже не Сережка Тищенко, а спокойный, неторопливый, голубоглазый мальчик в косоворотке.
Нам с ним не до разговоров, но я всё же спрашиваю, как тебя зовут? Зуиус. Это что же, имя такое? Нет, фамилия, имя Константин. Но вот в класс входит Барбос или Барбароса, высокой, согненно-рыжей бородой. Борода его сверкает с золотом в ярком солнечном свете, как и пуговицы весьмундира. На этот раз ребята все сразу поднимаются с мест. Макаров милостиво кивает головой, разглаживает пышную бороду и, бодро постукивая мелом, пишет на классной доске две задачи.
Одну для тех, кто сидит на партах справа, другую для сидящих слева. Мне выпала на долю задача, в которой надо разделить груши между четырьмя братьями так, чтобы первому досталось больше, чем второму, второму больше, чем третьему и так далее. А Костя Зуевс должен решить задачу про купца, который купил и продал сколько-то цибиков чая. Разные задачи даются нам должно быть для того, чтобы мы не списывали у соседа по парте. В первые минуты я ровно ничего не могу сообразить.
— Наконец мне как будто удается справиться с задачей, верно или неверно, а груши между братьями поделены. Прежде чем приняться за проверку, я оглядываюсь по сторонам. Все ребята в классе еще сидят, хмурые, озабоченные, низко наклонившись над своими листками. Стёпа Чердынцев, чуть привстав, просит у соседа, сидящего впереди, промокашку. Макаров, задумчиво поглаживая бороду, смотрит с кафедры в окно. Меня охватывает тревога. Неужели я и в самом деле первым решил задачу? Уж нет ли где-нибудь ошибки? А времени остаётся должно быть совсем немного.
С бьющимся сердцем, уже торопясь, я снова складываю, множу, вычитаю, делю. Нет, как будто всё правильно. Ответ получается тот же, что и в первый раз. Должно быть верно. — Смотрю, и у Кости Зуюса лицо прояснилось, даже появилась на губах улыбка. — Решил? — спрашиваю я тихонько. — Ага! — отвечает он одним дыханием, а Матвей Иванович уже отбирает листки. Ну, если только я не провалился по русскому письменному, значит, у меня всё в порядке. Правда, самое трудное ещё впереди. Завтра на устных экзаменах спрашивать меня будет не один учитель, а целая комиссия в сюртуках с золотыми пуговицами, и отвечать надо будет быстро, отчётливо, без запинки.
после тревожной ночи мы опять отправились с мамой в гимназию в этот день ребят экзаменовали не в классе а в просторном зале где со стен смотрели на нас изображенный во весь рост царь в военной форме широкой голубой ленты через плечо и царица высоком жемчужном венце вроде кокошника в нарядном платье, похожем на сарафан, и тоже с лентой через плечо. Нас, ребят, по очереди вызывали к длинному, покрытому тяжелым сукном столу, за которым среди учителей в синих вицмундирах сидел сам директор, безбородый, маложавый, в темно-зеленом форменном фраке, без наплечников. Во всей его повадке было нечто такое что отличало его от учителей он держался свободнее проще и смотрел на нас как будто приветливее и все же я с трепетом ждал той минуты когда меня вызовут как это я буду стоять совсем один перед огромным столом за которым сидит столько взрослых важных людей форме в ту В ту пору я был очень мал ростом, меньше всех ребят, которые пришли экзаменоваться.
А тут, в этом высоком зале с большими окнами, с большими дверями и портретами, я почувствовал себя совсем затерянным. Да меня чего доброго и не услышат, когда я начну говорить. Поглядывая по сторонам, я видел, что и другие ребята боятся не меньше, чем я. Один только Стёпа Чердынцев и здесь не унывал. Он показывал ребятам, как шевелить ушами. Мне было не до Стёпиных ушей. Очередь уже дошла до буквы М. Передо мной пошёл отвечать высокий, стрижный нагло мальчик в длинных брюках и в косоворотке, подпоясанный шёлковым шнурком и вышитый по вороту и по долу.
Когда назвали его фамилию Малафеев, он тайком, торопливо перекрестился, отдёрнул косоворотку и с какой-то отчаянной решимостью ринулся к столу. Антонов скрипучим, безучастным голосом предложил ему прочесть слух сказку «Лиса и журавль». Малафеев взял раскрытую книгу и медленно по складам, будто ворочая камни, прочел несколько строк. — Довольно, — прервал его сапожник. — Скажите мне, какого рода существительная журавль? — Женского, — нерешительно ответил Малафеев. — Почему женского?
— Потому что кончается на мягкий знак, — директор улыбнулся. — Но ведь слово «учитель» тоже кончается на мягкий знак. Или, скажем, слово «парень». Что ж, по-твоему, и парень женского рода? — Нет, мужского, — виновата, — сказал Малафеев. В голосе его уже слышались слезы. — Ну, ладно, не робей, — приободрил его директор. — Со всяким случается. Прочитай-ка лучше какое-нибудь стихотворение. — Какое? — спросил Малафеев. — Да какое хочешь.
Малафеев помолчал, подумал немного И вдруг загудел, словно заиграл на дудке, не повышая и не понижая голоса, и не останавливаясь на знаках припинания. «Школьник, стихотворение некрасовое, ну пошел же ради Бога, небо ельник и песок, невеселая дорога, и садись ко мне, дружок!» Тут он перевел дух и опять понесся вперед без удержу. «Ноги, босы, грязное тело, едва прикрыта грудь, не стыдись, а что за дело, это многих славный путь!»
— Славных путь! — поправил Антонов. — Славных путь! — повторил Малафеев. Я слушал его и думал, ну разве так читают стихи? Вот я бы им показал, как надо читать. И вдруг мне страстно захотелось, чтобы меня скорее вызвали. На вопросы я как-нибудь отвечу, только пускай дадут мне прочитать стихи. В эту минуту громко на весь зал прозвучала моя фамилия. Хорошо, что именно в эту минуту, пока ещё мой задор не успел остыть. Не помню, о чём спрашивали меня Сапожник и другой учитель с длинными и опущенными книзу усами, но только отвечал я на этот раз и сам деле без запинки.
А когда дело дошло до стихов, я, не задумываясь, сказал, что прочту отрывок из «Полтавы и полтавский бой». «Пожалуйста», — согласился директор. Я набрал полную грудь воздуха и начал не слишком громко приберегать дыхание для самого разгара боя. Мне казалось, будто я в первый раз слышу свой собственный голос. «Горит восток зарёй новой, уж на равнине по холмам грохочут пушки, дым багровый кругами всходит к небесам навстречу утренним лучам».
Стихи эти я не раз читал и перечитывал дома и по книге наизусть, хотя никто никогда не задавал их мне на урок. Но здесь, в этом большом зале, они зазвучали как-то особенно чётко и празднично. Я смотрел на людей, сидевших за столом, и мне казалось, что они так же, как и я, видят перед собой поле битвы, застланное дымом, беглый огонь выстрелов Петра на боевом коне. Идет, ему коня подводят Ретив и смирен верный конь Почуя роковой огонь, дрожит Глазами косо вводит И мчится в прахе боевом Гордясь могучим седоком Никто не прерывал Никто не останавливал меня Торжествуя, прочел я победные строчки И за учителей своих за здравный кубок подымает. Тут я остановился. С могучей помощью Пушкина я победил своих равнодушных экзаменаторов. Даже сапожник Антонов не сделал мне ни единого замечания и не предложил разобрать отдельные слова поэмы по родам, числам и падежам.
Длинноусый, похожий на украинца учитель, сидевший рядом с ним, сказал «славно», а директор подозвал меня, усадил к себе на колени и стал расспрашивать, какие ещё стихи я люблю и знаю наизусть. — Я сказал, что больше всего люблю Пушкинского делебаша, да ещё двух великанов Лермонтова, и с полной готовностью предложил тут же прочитать оба стихотворения. Директор засмеялся. — В другой раз, — сказал он, — а сейчас беги к своим, скажи, что получил пятёрку.
Не помня себя от радости, я выбежал в коридор.