Первый голос.В Ленинграде организовался городской театр оперы и балета. Театр ставил Травиату, Пиковую даму, Евгения Онегина и Смиральду, Конька-Горбунка. Он выступал на одной сценической площадке с драматическим театром, в котором работали многие артисты радиокомитета. Петрова, Горин, Янкевский, Чернявская, Миронов, Ермогаев. У нашего микрофона заслуженный артист республики Владимир Серафимович Ермогаев.
Второй голос.В сентябре 1942 года несколько актеров радиокомитета создали радиопередачу, попечатавшейся тогда в «Ленинградской правде» пьесе Константина Симонова «Русские люди». Когда передача была готова, к нам в студию пришли представители горкома партии и управления культуры. Послушав передачу, они предложили нам организовать в помещении театра комедии драматический театр для ленинградцев и фронтовиков. Как сейчас помню, серый холст над входом и на нем надпись «Ленинградский городской театр».
И вскоре ленинградцы сами переименовали его в «Блокадный театр». С тех пор он так и назывался «Блокадный театр». Зрители шли охотно Хотя никто не мог быть уверен, что вернется домой Надпись на здании, где находился театр, предупреждала Эта сторона улицы наиболее опасна при артобстреле В то трудное время не было передышек в работе Голод и холод мучили все сильней Но память сохранила об этих днях столько хорошего Удивительно тогда относились друг к другу люди Все случайное, наносное, слетело И осталось только великое чувство локтя Настоящая дружба Ленинградцы и в театр-то шли часто Не только посмотреть спектакль Но и побыть вместе с другими Пусть незнакомыми людьми ощутить дружескую связь с сидящими рядом.
Большая часть зрителей были фронтовики. Они приходили в театр с фронта и сразу же после спектакля уходили на фронт. Мой рассказ продолжит Мария Григорьевна Петрова, с которой мы тогда вместе работали в этом блокадном театре.
Третий голос.Особенно мне запомнился случай, который произошел на спектакле «Русские люди». Капитан Сафонов посылает разведчицу Валю Анощенко на задание
Четвёртый голос.Да, Валюха, краюха Тебе сегодня ночью или завтра, в крайнем случае, опять к немцам идти придется Хорошо Чего же хорошего-то? Ничего тут хорошего Послать мне больше некого, а то бы не в жизни послал бы тебя опять
Третий голос.Это почему же?
Второй голос.Не послал бы, да и все тут.
Четвёртый голос.И вообще ты лишних вопросов начальству не задавай. Понятно?
Третий голос.Понятно.
Четвёртый голос.Придется тебе идти к Василию и сказать, что мост рвать будем. И все подробности, чего и как. Но только эта записка уже не годится. Это наизусть будешь зубрить слово в слово.
Второй голос.Хорошо. Да уж хорошо или нехорошо, а надо будет.
Четвёртый голос.Два раза ходила, в третий дойдешь. Потому что Родина этого требует. Видишь, какие я тебе слова говорю.
Третий голос.А знаете, Иван Никитич, вот все говорят Родина, Родина. И, наверное, что-то большое представляют, когда говорят. А я нет У нас в Новониколаевке Изба на краю села стоит И около речка И две березки Я качели на них вешала Мне про родину говорят А я Все эти две березки вспоминаю Может это не хорошо?
Четвёртый голос.Нет, хорошо
Третий голос.А как вспомню березки Около вспомню Мама стоит И брат А брата вспомню Вспомню, как он в позапрошлом году В Москву уехал учиться Как мы его провожали И станцию вспомню Оттуда дорогу на Москву И Москву вспомню И все, все вспомню А потом подумаю Откуда вспоминать-то начала? Опять с двух березок Так может быть это не хорошо, а? Иван Никитич Нет
Четвёртый голос.Нет, это мы, наверное, все так вспоминаем, каждый по-своему. Ты только, как там будешь, ты матери скажи, чтобы она с немцами не очень ершилась. Она нужная нам, помимо всяких там чувств. И потом ты ей тоже скажи. Я ее еще увидеть надежду имею.
Третий голос.Хорошо, я скажу.
Четвёртый голос.Да, ну и сама тоже Осторожней, в общем Сказал бы я тебе еще кое-что Да не стоит Потом, когда обратно придешь
Третий голос.А если не приду?
Четвёртый голос.А если не придешь Значит, все равно не к чему говорить Ну и засните, хорошо будет Совсем спать отвык Не могу спать
Третий голос.А вы попробуйте Я вам песню спою
Первый голос.Какую?
Третий голос.Какую? Какую детям поют Колыбельную Спи, младенец Мой прекрасный Вы бы уж поврились, что ли А да какой же это ребенок С бородой
Четвёртый голос.Хорошо Вот ты вернешься Я и побреюсь
Третий голос.А если не вернусь Так и бриться не будете Придется уж вернуться, раз так
Четвёртый голос.Не могу спать
Третий голос.И песня не помогает
Четвёртый голос.Не помогает
Третий голос.Знаете, Иван Никитич А я вот не боюсь идти В первый раз боялась А теперь нет Мне кажется, что приду обратно сюда Чтобы вы побрились Проложать тебя я выйду Ты махнешь рукой А вы будете ждать И все будут Что же вы молчите? Вот и заснул А говорил, спать не могу
Второй голос.Да, памятный этот спектакль
Третий голос.И вот когда я говорил о родине О березках вдруг раздался оглушительный грохот. Начался обстрел. Сцена погрузилась во мрак. В первую секунду мы растерялись. И вдруг из зрительного зала раздалось «Продолжайте! Продолжайте!» И на нас упал тоненький лучик солдатского фонарика, потом другой, третий, и все они, соединяясь, образовали световое пространство. При свете этих фонариков продолжалась сцена. Было сыграно 100 спектаклей русские люди Но, пожалуй, никогда мы не испытывали такого патриотического волнения, как тогда Тут не было актеров и зрителей Были ленинградцы, защитники своего любимого города
Второй голос.Да, это верно А мне вот вспоминается другой случай В этом же спектакле я играл эсэсовца Розенберга. Из-за отсутствия света спектакль кончился позже обычного. До моего выступления на радио оставались считанные минуты. Переодеваться некогда было, и я помчался в полной эсэсовской форме в радиокомитет. Бежал я по Малой Садовой так, как не бегал и в мирное время У самого дома радио меня вдруг кто-то схватил за руки Все, сорвал передачу Подумал я и умаляющим голосом прохрепел Ведите меня в охрану дома радио Нет уж, голубчик, подальше пойдешь Сверепо пробосил схвативший меня и забежал вперед, чтобы посмотреть в лицо Бывает же на свете такое везение Это оказался знакомый милиционер, который шел в дом радио на дежурство Мы были у самого входа в дом радио И меня привели в помещение охраны Дали стакан воды и даже пол кусочка сахару Что было куда более эффективным сердечным средством, чем современные лекарства К микрофону я подошел взмокший, но безмерно счастливый А последовавшую затем нахлобучку от начальства перенес вполне стоически, в радостном сознании того, что передача прошла благополучно.
Мы не зря очень ценили работу на радио и, честно говоря, очень гордились ею. Ленинградцы часто писали нам, благодарили, подбадривали. Многие говорили, что не только сами передачи, но даже привычный голос диктора или чтеца укрепляет в них волю к жизни, к борьбе. Поэтому явиться вовремя на работу, зная, что твой голос должен звучать в эфире, было для нас поистине делом жизни. Удивительно, в самые тяжелые дни блокады наши зрители не теряли чувство юмора.
В спектакле «Фронт» я играл бойца Остапенко, и каждый раз, когда мой герой объяснял соседу по окопу, почему Мороз производит разные впечатления на советских солдат и на фашистов, в зале раздавались хохот и аплодисменты. К сожалению, заслуженный артист республики Янкевский, который тогда играл вместе со мной в этом спектакле, не мог из-за болезни прийти сейчас в студию. Но я постараюсь напомнить вам эту сцену. Представьте себе Страшная зима 1942 года Окопы, сильный мороз В окопах сидят бойцы Среди них грузин Гамилаури И украинец Остапенко Ведут следующий разговор Ох и мороз сегодня Как думаешь, Остапенко, 35 есть?
Есть? Может, и есть, когда кишки аж до пупа примерзают. Расскажите мне, Гомелауры, зачем в наших газетах пишут, что зима нам помогает? А чем злее мороз, то немцам хуже. Правильно пишут? Все правильно. Хрид сидит в хате, в стене дырку сделал и паляет, а мы ползем по снегу. А когда его мы из села выбиваем, он же мерзнет. Чего ж он мерзнет? Когда мы его из села выбили, бежит в другое село. А тот, кто драпает, тому повсегда жарко.
Но ты же видел, сколько на них в шею. Аж тут крутит. Это не от морозу. А от чего? От грусти. Не понимаю. Был у нас на селе когда-то Кулак Сильный куркуль, Макогоненком его звали Всегда ходил чистый, пузо вперед Борода у него черная, расчесанная, как шок Аж горит на солнце А когда услыхал он, что идет линия на коллективизацию И дила его табак, так его сильно грусть ударила Встретил его, смотрю, борода у него совсем поседела. Спрашиваю, дядька Макогоненко, что это у вас борода поседела?
А вы отвечаете, это, хлопец, у меня куська в бороде завелась. Ха-ха! А чего ж вы ее не выгоните? А он, пущай живет, грусть у меня в сердце, хлопец. Такая грусть, что скоро помру. Вот так и с Хрицем Хотел у нас завоевать Ще до осени не вышло Дожди пошли Хриц в болото влез И начала его грусть разбирать А як зима пришла Грусть его ще більше ударила И ходит він тепер Як тей куркуль Макогоненко И не скидает с себя вош Потому бачит Дила его табак От грусти это все.
От грусти. Ой, на горе Тай женцы женуют, А попить горою. Прочитай, Гомелауре, мне письмо. Какое? Последнее, что на Новый год от Женьки получил Я ж тебе его читал Прочитай еще раз Меню никто не напишет Твое послухаю На душе легче Ну хорошо, пожалуйста Мой дорогой, любимый Акаки Целую тебя крепко и сообщаю Папа и мама здоровья тебе кланяются А сынок твой Гога Сейчас все время говорит папа Пух, пух, пух Работаем в колхозе много Мы на силу успеваем Почему не написал ни одного письма Я каждую ночь тихо плачу Может тебя поранили сильно Как я хочу тебя видеть Ты мне каждую ночь снишься Один раз даже с бородой приснился С бородой Остапенко Передай привет от меня Папа и мама всем твоим товарищам.
Мы просим, поскорее разбейте фашистов и все приезжайте к нам в гости. Вина у нас будет 10 бочек. У тети Нины 5. Целую тебя крепко-крепко. Я, Гога, папа, мама, тетя Нина и весь наш колхоз. Твоя Тамара. Написала сентября 1-го 1941 года. Понимаешь, Остапонька, Сколько я ей написал Не получила Письмо маленькое, груз небольшой А не доходит Потому бюрократы на почте Слушай, оставь Давай напишем товарищу Калинину Почему я ни одного письма от жены не получал
Четвёртый голос.Нельзя Он болен
Второй голос.От орденов У него болезнь сильная пошла Почему? Слух такой из Москвы пришел. Награждать-то ему каждый день приходится. По двести, а то еще и по триста человек. Уси же руку ему жмут от радости крепко. Вот и заболел. Рука вспухла. Каторжное дело. Так кому ж писать будем? Слушай, Островенко. Давай коллективно напишем начальнику почки. Напишем так. Слушай, ты, начальник почты, куда ты смотришь? Там же у тебя бюрократы сидят. Мы просим тебя.
Не, не, Гумиловуре, не так. Не так. Чтоб дошло, как следует, надо его сразу обложить. А потом вмотивировать. И снова обложить. А в конце письма так. Передай своим бюрократам, что день в окопах у нас такой же, как и у вас. С приветом поцелуйте бюрократы, ось куда наш. Так, чтобы культурно было и понятно.