Первый голос.По канадскому телевидению передается еженедельно уже более 10 лет одна программа, пользующаяся очень большим успехом у многих. Программа эта проводится следующим образом. За занавесом, скрытый от зрителей и сидящих на переднем плане экспертов, находится приглашенное, известное в той или иной области лицо. Ведущий программу продюсер начинает сообщать экспертам некоторые факты, об этом известном человеке, на основании которых они должны догадаться, кто же он такой.
Если экспертам это удается, то занавес открывается, и мы видим сидящим в кресле приглашенное лицо, с которым эксперты затем вступают в беседу. То же самое происходит и в том случае, если эксперты окажутся не в состоянии назвать фамилию приглашенного видного деятеля. Правда, тот из телезрителей, по совету которого этот деятель был приглашен, получает в таком случае денежную премию от Радио Канады. Среди выступавших в этом цикле программ были премьер-министр Канады и других стран, знаменитые писатели, поэты, философы и политические деятели, в том числе премьер-министр Временного правительства в России в 1917 году Александр Керенский.
Ввиду того, что с нами в студии находится сегодня один известный русский человек, мы решили поступить сходным образом. Но только в роли экспертов мы предлагаем выступить всем нашим слушателям, к которым мы также зададим ряд наводящих вопросов. Вопросы будут задавать канадский литературовед, профессор Мориальского университета МакГилл Николай Васильевич Первушин и ваш покорный слуга Мстислав Игоревич. Надеемся, что вы нам затем честно скажете в письмах, догадались ли вы, кто наш таинственный гость или нет.
После же этого мы с Николаем Всеволодовичем зададим этому гостю несколько вопросов. Итак, начнем. Прошу вас, профессор.
Второй голос.Наш гость Заморский прибыл в новый свет по приглашению редакции канадского толстого журнала «Современник», а также по приглашению ряда канадских и американских университетов.
Первый голос.Наш таинственный гость – известный поэт, один из последних представителей так называемого «серебряного века» русской поэзии.
Второй голос.Я бы сказал, самый талантливый ученик Николая Гумилёва, действительный член его цеха поэтов в Петрограде в первые годы после Октябрьской революции.
Первый голос.Близко знавшие тогда почти всех поэтов и писателей, завоевавших славу в те годы Гумилева, Блока, Ахматову, Мендельштама, Кузьмина, Белого, Чуковского, Лозинского, Вячеслава и Георгия Ивановых, Адамовича, Замятина, Сологуба и других
Второй голос.А в последующие десятилетия за границей наш гость очень близко сошелся с Буниным, Мережковским, Гиппиус, Ходосевичем
Первый голос.Прославившийся после революции художник Анинков, писавший портреты таких людей, как Ленин, Троцкий, Луначарский, а также и знаменитых литераторов и артистов, написал в 1921 году портрет нашего гостя.
Второй голос.Наш гость, точнее гостья, опубликовала недавно замечательную книгу под названием «На берегах Невы», в которой делится своими воспоминаниями о многих из названных замечательных людей Серебряного века русской поэзии.
Первый голос.Скоро же, мы надеемся, увидит свет и другая книга нашей таинственной гости, которая будет называться «На берегах сены». В ней будет говориться о тех больших русских поэтах и писателях, которые жили и создавали замечательные произведения на берегах этой реки, вдали от родины. Догадались, дорогие слушатели? Кто же у нас сегодня в гостях здесь, в студии Радио Канада, на берегах Святого Лаврентия? Так или иначе, но мы раздвигаем воображаемый занавес, и перед нами Ирина Владимировна Адоевцева, замечательная русская поэтесса, Прибывшая к нам в гости Из прекрасного Парижа Человек еще полный энергии И сил, планов и идей Правда, Ирина Владимировна?
Третий голос.Очень Очень правильно Но я не знаю, так ли я еще полна сил Или они уже начинают убывать Хотя я шучу Они еще совсем не убывают
Первый голос.Ну вот, замечательно Ну, какие у вас первые впечатления О нашей Канаде?
Третий голос.Канаде очаровала меня Я была весной тут в Америке. Мне казалось, Америка восхитительная, но теперь побывав в Канаде, я правда не знаю, что лучше, Канада или Америка. И думаю, что Канада еще лучше, потому что, кроме всего прочего, она страшно напоминает Россию. Снегом, воздухом и все. Я просто черный.
Первый голос.Ну, мы очень рады, что вы так думаете о Канаде. Мы, правда, Николай Алексеевич, немножко иного мнения, что касается климата, например.
Третий голос.Но ведь я же только тут неделю, я не говорю, может быть, если я жила год, климат у меня тоже показался не таким уж хорошим, потому что по моему голосу слышно, что я страшно простужена. Да, да. Климат мне уже отомстил.
Первый голос.Но мне кажется, что вы эту простуду привезли из Европы.
Третий голос.Ах, нет, в Торонто в последний день.
Первый голос.Да что вы.
Третий голос.Да.
Первый голос.Ну вот. Ну как же вы в Торонто были приняты?
Третий голос.Вас нашлись там много слушателей, много поклонников? Да, очень-очень много. Чуть-чуть много.
Первый голос.Да?
Третий голос.Очень много. Замечательно хорошо было и страшно-страшно мило все. Очень хорошо, но главное, я была неделю, и за неделю ни одного, не только вечерного, двух часов свободных не имела. Так что все время было очень приятно.
Первый голос.— Мне кажется, что вот ваша книга «На берегах Невы», она, так сказать, заставила как-то осознать людей, многих людей, которые здесь живут на Западе, в частности, русских людей, особенно, конечно, осознать, что было сделано в те годы, которые вы описываете. В те годы, о которых мы обычно читаем только очень страшные вещи. И как-то при этом часто забывается то, что в то время делали поэты, писатели, как они, будучи молодыми людьми, горели тогда, несмотря и на голод, и на холод, и на преследование иногда и так далее.
Действительно ли это так, как вы упоминаете в вашей книге «На берегах Невы», что как будто это даже помогало вашему творчеству поэтическому?
Третий голос.Нет, я не знаю, помогало ли, но во всяком случае люди сумели попирать скудные законы и сестра, как сказал Гумилёв. Вдруг показалось, что люди гораздо сильнее, гораздо героичнее, совсем другой породы. Да, конечно, и многие возвысились. Видите, революция была, делились люди на двор класса. Они становились гораздо хуже, более материалисты, и страшно только думали о еде, о холоде. Они счастье проклинали, плакали. А других революции, вот эти ужасные условия, как будто возвысили.
И вот тут они стали выше и лучше, потому что мы были немножко духами. Все эти материальные, сторона, тираж жизни, все это отпало. Мы как-то стали гораздо духовнее, это безусловно. И вот не только я, но я помню Чуковский, раз, который был уже человек очень немолодой в то время, сказал, как легко работать, когда я вечно голоден. Раньше пообедаешь и хочется спать, а теперь пообедаешь, сажусь сразу за стол и работаю. Никакой тяжести.
Хорошо это было. А кроме того, мы, молодые, конечно, дорвались до этого дела. У меня не было, по всей вероятности, никакой возможности встретить этих всех писателей. Ведь это же было в Петербурге очень трудно. Тут в эмиграции все очень доступно. Хотите познакомиться с людьми, напишите и познакомьтесь. У нас же это было страшно трудно.
Первый голос.В Чопорном Петербурге до революции.
Третий голос.Страшно, ведь в МИВе был человек, который занимался только одним, писал МВ, к сожалению, ваша рукопись не подошла. И тут я вам расскажу очень забавный случай. Как-то Ахматова в МИВе в страшном просили дать какое-нибудь стихотворение, это было в самом начале войны. Она, конечно, не дала, но приехав в деревню, скучно ей было, решила осчастливить МИВу и послала два стихотворения. И через неделю возвращаете письмо. Энгей, к сожалению, ваша рукопись принята быть не может.
Первый голос.Она не подписала?
Третий голос.Подписала, но человек, который пишет, он не читает, и он вообще никого не знал. Это был такой мелкий чиновник, который смотрел Ахматова. Ага, Энг по фамилии такой-то посылал, такой-то, такой-то вернули. К сожалению, не может быть принято. Так что нужно было всегда иметь или очень большие связи, или так. Иначе было очень трудно, конечно.
Второй голос.Ирина Владимировна, я чувствую некоторые смущения. Я в первый раз с вами здесь встретился. Я так много о вас читал, вас читал. И мне хотелось бы услышать от вас ответы на очень многие вопросы. Но у нас мало времени, поэтому придется ограничиться только некоторыми из них. Во-первых, я хотел сказать, что вы совершенно явление исключительное в русской литературе и в русской поэзии. Я объясню почему. Вы и автор романов, и вы также автор очень многих стихотворений, циклов стихотворений.
Это первая особенность ваша. С другой стороны, вы жена крупного поэта. Я бы сказал, одного из самых крупных, если не самого крупного в русском зарубежье. И вот это двойное ваше, так сказать, положение, оно делает совершенно исключительно интересным ваше мировоззрение, ваше творчество, ваши воспоминания. Поэтому мы так ценим, что вы к нам сюда приехали. Теперь я хочу задать вам лукавый вопрос. Сологуб дал вам два совета. Вы оба их не выполнили до сих пор?
Третий голос.К сожалению, не совсем. И в этом виноват мой муж был. Я написала по-французски один роман «Доставь надежду навсегда». Но написала я это, потому что мне было очень трудно материально, тогда как мой муж считал, что русский писатель не имеет права писать на иностранном языке, что это есть предательство, и писать надо только по-русски. Я об этом страшно жалею теперь, потому что теперь это было бы совсем моё положение иначе, если бы я стала писать по-французски, или по-немецки, или по-английски, потому что я с детства знала хорошие языки.
Второй голос.— Да, но я думаю, что в конечном счёте, пожалуй, хорошо, что вы не последовали совету Сологуба, а руководствовали советом вашего мужа, потому что я думаю, что ваши книги скоро придут в большую популярность и будут переведены на другие языки. Но мне хотелось бы также еще одну особенность отметить вашу. Сравнив вас с другими поэтами, я бы сказал, вашего поколения и вашего окружения, и в частности с Георгием Владимировичем, я отмечаю одну вашу особенность, ваш оптимизм.
Что вы можете на это сказать? Как вы его сохранили?
Третий голос.Я вам сейчас скажу. Вот я могу прочитать стихи одни свои, И что действительно, я его сохранила невероятнейшим образом, потому что мне пришлось пройти чрезвычайно трудный путь в жизни. Но я так родилась, и ничего не сделаешь. И так всегда. И вот конец одного моего стихотворения. Я его всего не буду читать, потому что я окрипла, и она длинная. Но вот, кончается. И все-таки, напереко всему, сама не понимает, почему, Наперекор безжалостной судьбе и одиночеству По-прежнему во сне и наяву я с наслаждением живу
Второй голос.А не думаете ли вы, Ирина Владимировна, что в данном случае можно сказать, что стихи помогали вам жить?
Третий голос.Безусловно, безусловно, абсолютно правильно И, конечно, и стихи, и вот что мне сейчас очень помогает жить То, что мне все-таки удалось написать книгу «На берегах Невы». Не для себя, потому что, конечно, гораздо интереснее писать романы, высказывать свои мысли, как-то так для себя делать. А что мне удалось, это сделать для других. И я считаю, что это мой долг теперь написать не только о поэтах и писателях-иммигрантах, но вообще о всех замечательных людях, которые очень часто пропадут, их потом не будет известно, и вот как будто подарить им временное бессмертие, что их будут помнить.
И вот больше всего меня всегда радует, когда читают мою книгу «На берегах Невы», что люди говорят, я их не знал, а теперь я их знаю и люблю. И мне говорили, например, в магазинах, что раньше покупали «На берегах Невы», а потом говорят, а есть у вас произведение Блока, а есть у вас Сологуб, а есть у вас... После этого они начинают читать. Вот это мне действительно главная моя награда за всё, что я могу сказать, перенесла в жизни.
Второй голос.Вы совершенно правы. И я думаю, что это не только награда, это большая заслуга ваша перед русской литературой. И заслуга также в том, что вы молодое поколение как бы вводите в тот очарованный совершенно мир, который и многие советские писатели называют замечательные 20-е годы, о которых они сейчас мечтают. Меня очень поразило одно ваше стихотворение, написанное анапистом. Оно было напечатано в новом журнале в 65-м году. И там, казалось бы, вы говорили о счастливом времени в 921-м годе.
Но кончаете вы его так, но все-таки пора признаться мне, счастливей, чем сейчас, я не была.
Третий голос.Ведь я думаю, что человек всегда должен смотреть вперед, а не назад. Я лично личного счастья в жизни вообще никогда не видела. Счастье у меня только что у меня такой хороший характер, что я всегда думаю, что завтра будет еще лучше, чем было сегодня. А вчера я не люблю вспоминать. Если бы я писала для себя, я в жизни не написала бы никаких воспоминаний. И когда я пишу книгу, я стараюсь о себе как можно меньше говорить. это совсем не автобиография и все что касается меня лично я стараюсь это
Первый голос.двинуть назад чтобы этого не было видно вы уже получаете отзывы от тех кто
Третий голос.читали вообще от русских людей такие даже немножко неловко говорить потому что в Мексике всегда земные поклоны и то и все и бесконечной благодарности еще что случилось чудо, был я в больнице, прочитал вашу книгу, забыл, что меня оперировали. И такие вещи, что даже неприятно. А как и в Советской России тоже? А еще прекрасные, прекрасные. И мне очень приятно то, что я не называю фамилии, но у меня некоторые лица, которых я знала, там же написали, что даже не могли себе представить, что так правильно, ни одного слова уже, а кроме того, постоянно.
Вечером начал читать, до утра не мог заснуть, и все читал, и всякие такие, очень хорошие, прекрасные. И я знаю, что там теперь, я послала, мне удалось послать, наверное, книг 10, и вот они переписываются. Мне говорили так, что приходит целая экипа, один переписывает первую главу, второй переписывает вторую, и вот такие сшивают, и потом такие книги. Вот так писано.
Первый голос.Это называется самым сдатым, да? Да. — Да. А как с вашей второй книгой «На берегах сены»? Кому вы там уделяете больше всего внимания?
Третий голос.— Первый том будет почти целиком посвящен Бунину, Мирошковскому гиппесу и потом молодым поэтам. А потом, так как я слишком много людей видела, я не делаю это последовательности, а то умру раньше, чем дойду до конца. До самого главного. Так что вперед и назад, время мина. Но это будет главное. Тайфу будет тоже там фигурировать. Мережковский, Гейпиус, очень много про Бунина. Потому что я хочу, я знаю, что им страшно интересуется в России.
И даже маленький кусок из моей статьи, которая была напечатана, наверное, года 4 назад, назад, уже попала в книгу, вы видели, может быть, нет? Есть такой, про Бунина. Да. Да.
Первый голос.Советского издания. Да.
Второй голос.Биографии. Да, да, попала уже.
Третий голос.Так что я это делаю, немножко оглядываясь на русских читателей, которым я тоже хотела делать небольшой подарок.
Первый голос.Конечно, Бунин сейчас стал очень известен в Советской России, там о нем пишут большие исследования и так далее. Но вот о таком писателе, как Мережковский, например, там не пишут, по-моему, ни одного слова, годами. И, конечно, вот...
Третий голос.Как будто его не было. Это очень жалко.
Первый голос.Этот большой писатель, конечно...
Третий голос.Огромный писатель. Я считаю, лично я, что Нобелевской премии, в сущности, надо было дать Мережковскому и Небунину.
Первый голос.Да?
Третий голос.Да, вот видите.
Первый голос.Это интересное мнение. Скажите, пожалуйста, Ирина Георгиевна, вы думаете посвятить много в этой книге Мережковскому?
Третий голос.Да, я уже написала.
Первый голос.Но это, конечно, очень ценно, потому что особенно ценно для людей, живущих в Советском Союзе. Если они смогут получить ту книгу, они смогут, по крайней мере, познакомиться с тем, что делал этот большой писатель здесь, в эмиграции.
Третий голос.К сожалению, большим успехом он не пользовался здесь. И он был наоборот, на его страшном жанре. Это был писатель, который в последнее время как будто хотел отойти от литературы. Он хотел быть пророком. И это ему не удавалось. И все его книги, которые он издавал здесь, а он бесконечно много книг тут писал, как-то не доходили до читателей. Они были слишком трудные. Вот «Иисус неизвестный», «Атлантида», потом все эти книги о святых.
Это было не по зубам читателям. Они хотели Леонардо да Винчи, трилогии и такого, а он этого уже не хотел.
Первый голос.Он пользовался большим успехом здесь, вот скажем, в Западной Европе. Очень-очень. В Германии особенно. Чем Бунин?
Третий голос.Да, безусловно.
Первый голос.Потому что Мережковского куда больше переводили.
Третий голос.Безусловно, безусловно.
Второй голос.Но опять старое его произведение. Елена Владимировна, из вашей книги узнаешь очень много нового и очень много то, о чем не писал никто. Вот некоторые детали, например. Вот слова о том, что последние строчки «Горе от ума» были взяты в Мольера, например.
Третий голос.Я тут проверила, только приехала сюда. Потому что латинский такой знаток, и всё, спорил со мной, говорит, нет, нет, это вам Мандельштам собрал. Но когда я приехала сюда, то я узнала так. Но их даже не печатают, эти две последние строчки. Не печатают в французском издании? Нет, не печатают, и в театре тоже их нет. Тоже их нет. Но они были.
Второй голос.Это очень интересные такие детали. Затем поражаешься большой образованностью и начитанностью русских поэтов того времени. В частности, Мандельштама вы приводите.
Третий голос.Очень, очень Мандельштама. А потом Кузьмин, Кузьмин, уж не говоря о Вячеславе Иванове, он был замечательный, удивительный.
Второй голос.Читаете ли вы, например, что на Мандельштама оказали влияние французские парнастцы?
Третий голос.Видите, Мандельштам.
Второй голос.Ле Клоделиль или другие из этой группы, или скорее это идет от эллинистической, от античной струи?
Третий голос.— Скорее, на Гумилёва они все относились. Нет, на Мандельштама меньше. Но, конечно, он всех знал хорошо и всё, но что бы влияния нет, я не думаю.
Второй голос.— Я вам задаю этот вопрос немножко с коварной целью. Одна моя студентка хочет писать докторскую диссертацию на тему о Мандельштаме и о «Le Comte de Lille», французском паранасце. Я довольно критически отношусь к этому выбору.
Третий голос.Абсолютно правильно. Вы знаете, столько тонких вещей, которые надо разобраться, понять, зачем же идти придумывать. И вы знаете, комментарии, когда пишут метким писателям, именно говорить то, что писателю не только не проходило в голову, а того, что не было и не могло быть.
Второй голос.Ну вот видите, спасибо вам за совет, он совпадает немножко с моим подходом к этому делу.
Третий голос.Вот если бы Гумилёва, я бы не сказала, ну да, конечно, у него был этот антипаранас. Да, но там нужно говорить и о Гортье, правда. Он ничего не рассказывал даже больше, он был анти.
Второй голос.Вот это очень интересно.
Третий голос.Нет, нет.
Второй голос.У него скорее были истоки античные, да, правда.
Третий голос.И вот античные, да, но нет. Эти вообще, знаете, когда хотят слишком далеко идти, что подействовало на писателя, Мне иногда про меня говорят такие вещи, что я сама удивляюсь, слушаю, не спорю, откуда они это взяли. И они это говорят, действительно, прочувствовав, подумав.
Второй голос.Ну вот, поскольку вы затронули эту тему, позвольте вам задать этот вопрос. В какой группе вы себя причисляете?
Третий голос.Я причисляю себя как киплингская кошка, которая ходит сама по себе. Никаких групп.
Второй голос.— Мне тоже казалось, что правильнее считать вас вне групп.
Третий голос.— Потом я в детстве познакомилась уже с иностранными писателями, так что я даже не могу сказать, какая литература на меня подействовала больше, английская, французская, немецкая или русская. Я как-то сразу в это вошла, никогда особо не задумывалась, кто из поэтов или как на меня подействовал. Единственное, конечно, может быть, так как вы сказали о моих стихах, я ведь первая начала писать современные баллады. И вот это, может быть, мое детство жуковское, потом английское, эти самые, знаете, салки и все, это на меня подвесило.
Это вдруг выплыло в моей памяти, так как я хотела создать что-нибудь, что было бы немножко оригинальное. Вот это может быть. Но и то было уже сознательное желание написать что-то другое.
Первый голос.А не кажется ли вам, что на вас подействовал вот такой своеобразный романтизм Блока?
Третий голос.Да, ну, безусловно, да.
Первый голос.Перед которым вы, согласно книге вашей, преклонялись тогда?
Третий голос.Вообще романтик. Я считаю, что моя книга «На берегах Невы», конечно, романтичная. Я совершенно не утверждаю, что всё так и было. Это, конечно, немножко такая, магический даже романтизм, если вы хотите, и может... Не немецкий, не тяжелый такой немецкий. Может даже удивлять, я страшно понимаю людей, которые жили в совсем другой обстановке, как, например, даже вы, которые вас удивляют. Как же это могло быть, что они были такие веселые-то?
Но кроме веселья у нас было очень много горя, о котором я не пишу. Конечно, когда расстреляли кого-нибудь, или кто-нибудь умирал с голода, или то. Ведь это мы переживали тоже.
Второй голос.— Ирина Владимировна, вот тут в связи с этим возникает у меня вопрос, такой тоже литературный немножко. Как Вы отнеслись к эволюции в поэтическом творчестве Георгия Владимировича Иванова? Георгий Иванова разделяет очень его последний период от его раннего периода, скажем, петербургского. И эта эволюция необычайно интересна. Они очень много писали, это спорный вопрос. Я помню, Гуль писал на эту тему. Очень интересно, какое ваше отношение к этому?
Третий голос.Георгий Иванов, когда был молод, был, конечно, как все тогда, эстетом. И жизнь была такая же дважды четыре, дважды два, пять, что мы знаем, что мы можем знать Кузьминского. Все было легко, скользили по периферии, веселили, все было прекрасно. Он очень хорошо начал свою литературную карьеру, и все было ему очень легко и хорошо. Когда же случилась революция, он вдруг осознал себя прежде всего русским человеком и страшно болезненно переживал это.
Настолько, что ему все, что делалось кругом, он все-таки смотрел с русской точки зрения. А во-вторых, когда он увидел, что к чему идет, потом у него было полнейшее уже разочарование, и тут стал этот страшный скептитизм. Ну и, конечно, разочарование в людях, на которые надеялся, что они как-нибудь помогут и стране, и всё. И оказалось, он действительно был, когда он умирал уже, это был действительно человек, который уже почти не мог верить, несмотря на желание верить.
Первый голос.Ну вот это был ваш муж, Георгий Иванов. А вот ваш учитель, Николай Гумилёв. Каким был он, если вы его сравните с Георгием Ивановым? Ведь они же росли в одной среде, они вместе...
Третий голос.Он был на 10 лет старше моего мужа. Да, но все-таки они... Он уже мэтр и все такое.
Первый голос.Но они все-таки были петербуржцы, приблизительно из одной среды общественной и так далее.
Третий голос.Это был совсем другой человек. Во-первых, Гумилёв был, да, он был тоже, конечно, очень патриотически настроен, это я не могу сказать, но он, мой муж, совершенно не имел такого личного самолюбия огромного, который для Гумилёва главный был двигатель его самолюбия. Он был страшно самолюбив. И когда он был вот мальчиком, слабым, некрасивым, он себе поставил целью завоевать мир. И вот это было, он завоевывал мир. Тогда как мой муж был человек, который, во-первых, относился довольно безразлично и вообще об этом никогда не думал. Для него поэзия была не его только личная поэзия, больше вообще поэзия. Тогда как Гумилёв, несмотря на то, что, конечно, он очень любил поэзию, но для него, конечно, огромная роль играла то место, которое он занимает в мире.
И он был замечательным организатором. Я считаю, что Гумилёв как личность был больше, чем как поэт.
Первый голос.Если вспоминать о его покажениях в Африке, о его героизме на фронте.
Третий голос.Да, это было очень тяжело. Это его бесконечная, даже глупая храбрость. Он был готов рисковать, только чтобы себя доказать, что это можно. Он все время хотел не только доказать другим, но и себе.
Первый голос.И вот этот заговор, в котором участвовал Гумилев, и по вине которого он погиб и был расстрелян, возможно, что это тоже было желание показать, насколько он храбр?
Третий голос.Не только, потому что он действительно... Такая бравада? Бравада была страшно много, абсолютно ненужной бравада. Настолько, что я думала, что это все игра. И только в конце убедилась, что это не так, потому что он делал такие вещи, как, может быть, вы читали, что он, возвращаясь со мной из студии, говорил, подождите тут, я сейчас зайду за револьвером. А вы знаете, что в те дни было, и как же он мог быть уверен, что я на следующий день, придя в студию, не говорил, а мы вчера, Хандридис Николай Степанович, я его ж была, а он пошел за револьвером.
Представьте себе, если бы это дошло до технических ушей. Но я никогда об этом не говорила. Но мне казалось, что когда он хлопал себе по карману, там у него кусок хлеба лежит, или, может быть, ничего. Что это только так.
Первый голос.Да, это был, конечно, очень необычный человек. И его поэзия, конечно, тоже очень необычна. В том смысле, что она не бывала героического тона, героической тональности, что ли.
Третий голос.Он был еще очень оригинален тем, совершенно мой муж это не разделял, он думал, что поэты делают все бесконечно лучше. И если бы поэтам удалось управлять миром, то в мире бы наступил рай. Хотя я думаю, что наоборот, мы видим, что поэты даже не умеют собственную жизнь устроить и не могут даже распорядиться с теми небольшими средствами, правильными, как нужно. Но он считал, что поэты это все могут сделать.
Первый голос.Я скорее бы дал бы кухарке управлять государством, чем поэту.
Третий голос.Я лучше бы дала всем, которым полагается, все-таки, кто получил этого. И образование имеет достаточные мозги и характер.
Первый голос.Нет, ну просто потому, что поэты живут вне действительности. Я тоже считаю. Обычно витают в этом облаках.
Третий голос.Но у Гумилева были, сейчас я говорю, очень большие организаторские способности. Он очень хорошо умел организовать все. И когда его не стало, то в нашей поэзии образовалось действительно пустое место, никто не мог его занять, не как мэтр поэзии, а как человека, который управлял всем этим. У него была огромная воля к этому, и он так умел людей ждать и покорять себя.
Первый голос.Того, что не было совершенно у Блока.
Третий голос.Блок был анти тоже, наоборот, ничего не было. Он не желал, Блок наоборот, он очень...
Первый голос.Его все время выдвигали, его делали, там, каким-то директором Мариинского театра сделали и так далее. Но он был совершенно не способен к этому и не интересовался этим.
Третий голос.Он интересовался. И Блок, так как он был человек чрезвычайно добросовестный, он вот когда был директором театра, и все, и он замечательно это делал, Про него актёры говорили, мы играем для одного Александра Санчо. Так он это делал, и так он им объяснял. Например, он собирал всех актёров, читал им Шекспира, объяснял всё замечательно. Нет, он очень хорошо это делал, но он не считал это нужным.
Первый голос.Да, я хотел сказать, что он не любил такие вещи, заниматься, что-то такое организовывать и так далее. Но обаятельность была поразительная, конечно, и знание.
Третий голос.Он думал, что это вообще совершенно дохлое дело, учить кого-нибудь писать трещинки. Если не имеешь ни писчастанта, ни научить ничего никому нельзя.
Второй голос.Ирина Владимировна, как Вы думаете, я думаю, Вам часто задавали эти вопросы, кто из современных поэтов, по-Вашему, является талантливым? Из тех, скажем, кто пишет здесь или кто пишет в Советском Союзе. Есть какие-нибудь поэты, которые Вам нравятся?
Третий голос.Да, конечно, здесь много, но чтобы был бы великий поэт, нет. Но есть поэты, которые мне очень нравятся. Здесь, например, я люблю Елагина, Моршина, Чинова. Конечно, не последние лошади впадают в Каспийское море. Это я не могу сказать, что меня посещали. Но совершенно законное желание искать новых путей. Они теперь зашли, не знают, что делать, ищут пути. И сейчас их стихи гораздо хуже, чем несколько лет тому назад. Но это абсолютно законно, потому что там будет видно, выйдет ли что-нибудь или нет.
Я считаю, что вообще поэзия русская на долгое время остановилась. И вот когда, времена, когда мы учились, вот когда это 20-е годы, тогда была волна, массу можно было ожидать от поэзии. Вот даже вот, например, я сама первый раз написала баллады. И вот такие, но это потом как-то заглохло. Все пошли опять на классические линии, акмеизм, то все в России, и мы тоже. Потому что здесь как-то новаторство было не особенного. Конечно, парийская нота, но это было больше содержание, чем форма.
А теперь как будто вдруг спящая красавица подняла ванну, проснулась, и все завертелось. И завертелось так, что иногда получается нелепо. Но со временем, и сегодня, когда Моршин пишет строчкой шести слов подряд в одно слово, и думаешь, он открывает Америку какую-нибудь, ты этим ничего не откроешь. Но со временем, конечно, я думаю, из этого что-нибудь выйдет.
Первый голос.А как вы думаете, вот, скажем, такие известные советские поэты, как Евтушенко, Вознесенский, какое мнение о них у вас? Вот вы встречались с Евтушенко в Париже.
Третий голос.Он очень-очень талантливый, конечно, он очень небрежный, слишком много говорит, и, конечно, думаешь, если у него мыслишка на полкопейки, что этого хватит, чтобы написать 300 строк, и все. Все очень, например, его последние стихи, которые приняли глубокое впечатление, задумаясь, если не о Богу, так все-таки о себе, о самом себе. Его принимают все его слова, типа что-то такое замечательное. Но он очень талантливый, у него очень хороший звук, например, «Спросите моей жены, хотят ли русские войны?»
И другие их прелестные стихи я с полной симпатией отношусь к его творчеству, Но, конечно, ему бы не следовало употреблять таких грязных рифм и быть таким многословным. И топтаться, когда уже все давно помнили, он еще и еще. Между прочим, он-то тоже воображает, что открывает Америку. Однажды в Париже, кажется, два года назад, его спросили что-то такое, а его отец сказал, ну как же вы можете нас понять? Вы уже, все люди, которым больше 40 лет, уже не могут нас понять.
Мы слишком передовые для вас. Хотя я хотела бы сказать, что уж 40 лет тому назад мы были чуть-чуть более прибыльные.
Второй голос.А как Вы относитесь к поздним стихам Анны Ахматовой? У неё очень интересные стихи, это поэма «Без героя» и другие.
Третий голос.Я очень люблю речи, главное, конечно, по содержанию. Очень люблю стихотворения, где она говорит, где ей памятник поставить. Но вот поэма «Без героя», я считаю, что страшно преувеличенный шум, который вокруг меня, помните, в ней есть прекрасные места. Но все это вместе, эти все эти орликины и такие-сякие, это мне не нравится, нет.
Первый голос.Вот еще хотелось бы задать вам вопрос об одном поэте, который считается самым лучшим поэтом Советского Союза, непокойный Маяковский. Вы упоминаете в вашей книге о том, что когда он приезжал тогда в Петроград в начале 20-х годов и выступал там, то Гумилев отозвался о нем следующим образом, что это очень талантливый человек, но что он не пишет поэзию, а антипоэзию. Какое ваше мнение теперь, вот спустя много лет, когда страсти улеглись, так сказать, по творчеству Маяковского?
Третий голос.Я его считаю чрезвычайно талантливым. Что антипоэзия и поэзия, это я совершенно не разбираю. Это не есть ни антипоэзия, это была его собственная индивидуальность, которая выражалась в стихах. Это, конечно, абсолютно законно, и он был крайне талантлив. А пропаганда – это его дело. Мне это не интересует. Ну, когда, например, он читал, кто там шагает правый, левый, левый, левый, то вдруг все правые здесь хотели бы зашагать левой ногой.
И это он был очень убедительный и очень талантливый.
Первый голос.Или когда он говорил, например, что...
Третий голос.А лошадь вам больно?
Первый голос.Да.
Третий голос.Очень.
Первый голос.Или, например, такие незабываемые строки. Говорят, родине победа начертана. безногому огрызку кровавого обеда на черта она.
Третий голос.Замечательно, замечательно.
Первый голос.Незабываемый срочник.
Третий голос.И находчивость, и все. Да даже эти глупые плакаты, вы знаете, как хорошо, как замечательно.
Первый голос.Женщина не будет дурой, занимайся физкультурой.
Третий голос.И вообще, и такие. Нигде, кроме как у нас. Да. Ведь это страшно находчиво. Страшно находчиво. Между прочим, таким же, почти таким же находчивым остроумным был Георгий Иванов. Он был тоже чрезвычайно... Он был очень остроумный, да. Да, страшно. Но это очень редко. В русской поэзии это мало было свойственно.
Второй голос.Ирина Владимировна, а трудно быть женой поэта и самой поэтессой в то же время?
Третий голос.Я думаю, всегда трудно. Быть женой кого-нибудь очень трудно. А в основном, через все, любимой женой. Жить вообще трудно. Я не знаю. Мой муж меня очень любил. и мы очень хорошо жили, но все-таки всегда трудно, и трудно двум людям жить вместе, трудно. Но, конечно, хорошо то, что всегда интересно, всегда есть о чем говорить, потому что, конечно, большинство братов губит то, что говорить не о чем, а тут у нас всегда страшные интересные темы, и всегда вы можете говорить, и говорить, и открывать новые вещи, читать новые стихи, и все, так что это очень приятно.
Первый голос.Ирина Владимировна, большое вам спасибо Пожалуйста Я боюсь вас больше утомлять Но надеюсь, что мы сегодня еще встретимся вечером И почитаем ваши стихи И выдержки из вашей книги Большое вам спасибо
Третий голос.Спасибо и вам