Первый голос.Стихи о Кармен, которые, по выражению Ахматовой, тогда бредил Блок, еще не были написаны. Но этот образ уже тревожил воображение поэта, и его наиболее яркое воплощение увидится Блоку, когда в театре музыкальной драмы партию «Кармен» исполнит известная певица Любовь Александровна Андреева-Дельмас. Первый биограф Блока, сестра его матери, Мария Андреевна Бикетова, свидетельствует. Блок сразу был охвачен стихийным обаянием ее исполнения и соответствием всего ее облика с типом неукротимой испанской цыганки. Этот тип всегда был ему близок.
Теперь он нашел его полное воплощение в огненно-страстной игре, обаятельном облике и увлекательном пении дельмас. Ты, как отзвук забытого гимна в моей черной и дикой судьбе. О, Кармен, мне печально и дивно, что приснился мне сон о тебе. Первое, что я увидел, войдя в квартиру Любови Александровны Дальмас весной 1967 года, был большой ее портрет в роли Кармен. Он стоял на концертном рояле. Там же фотографии Блока, Шаляпина, с которым Любовь Александровна пела один из сезонов в Монте-Карло, нота Глазунова с дарственной надписью автора. Любовь Александровна так рассказывала о своей работе над образом Кармен и о знакомстве с поэтом, которое произошло 53 года назад. И вот я была на распутье. Я была
Второй голос.приглашена для роли Кармен на сезон 13-14 год художественную оперу «Музыкальная вера». Я только Я только что возразвился с Парижем, где он рассматривал всех кармен, провинцузских кармен. Меня они очень огорчили и разочаровали. Одной красивой позы без внутреннего огня мало для кармен. В них не было ни загадочной таинственности, ни реализма, ни бури цыганской страсти. Как выявить в мир всё то, что у меня? Личный и душевный мятеж, что-то не ладилось всё время, куда-то влегло, а куда и сама не знаю.
И все имиталось, то не так, то не так. Я очень волновалась Кармен петь, потому что я чувствую, что это родная моя стихия, но я должна так исполнить ее, чтобы заговорили о ней. И вот, получая письмо, я смотрю на вас в третий раз, Кармен, и восхищаюсь вам, чувствую, что влюбляюсь в вас. Я писал, ваш поклонник и поэт, каждый раз красные розы, такие чудные были тогда, из Ниццы, нормальной морской, как она называлась, такие розы, по сто штук.
И вдруг письмо, такое тирное письмо, у него замечательный почерк, такие большие конверты, написано А.Б. Кармен, это был серьезный этап в моей жизни, это мое боевое крещение. Буду ли я артисткой? Нет. Все остальное – это ерунда. А Кармен, мне казалось, это особая женщина. Глубоко уважаемая Любовь Александровна, глубоко уважаемый Александр, простите мою дерзость и не откажитесь принять эти книги старых стихов. Не для того, чтобы читать их, но я, будучи поклонником вашего таланта, хотел бы только поднести вам лучшее, чем я владею.
«Примите уважение в моем глубоком уважении и преданности Александру Голубковичу». Поэт, я знаю Александру Голубковичу, но я так совсем не знала глубоко его. Не знала. Сегодня я решился позвонить к вам по телефону, попросить вас позволить мне представиться вам и задать вам несколько вопросов, касающихся вашей атеистической деятельности. Если эта просьба не зазубит вас, то я позволю себе подойти к вам в одну из нас братов.
Оставлю свой адрес, телефон. Я позвонила, поздно пришла в театр в час, позвонила, подходит голос такой тихий, тихий-тихий голос, робкий очень. И говорит, мне бы очень хотелось вам представиться, придите, пожалуйста. Так я на улице не решался подойти в театр такого-то числа. Там идёт Кармен, там идёт Богема, любимая опера. Я пошла. Хорошо, я уже приду. Я, знаешь, нарядилась. Ну и вот прихожу я в театр, встал на лестнице, там такой, раньше был театр другой, я такая мраморная, белая лица, ясно, что такой, заново синий, женщина, такой, что тянется там где-то, леновая, платье леновое, стильчатое, красивое.
Ну вот, вдруг, вдруг, прибегает, по лестнице идёт, стесняется, так ли, за всё отжигает. Подбегает ко мне. Я, конечно, протягиваю руку, он ждёт. Он целует мои руки, смотрит мне в глаза и начинает просматривать меня. Мне показалось, что вы являетесь москвичем. Нам показалось, что так стихи иногда читают. И часто я задумывалась, почему у этого блока такая печаль стиха. Вот мне казалось, почему же он так грустит, почему он так нежный, но грустит чего-то.
Что такое? Ну и он стоял, стоял и смотрел. Я говорю, молчите, о чем вы интересуетесь? На критику я не обращаю внимания, я сама себя критикую. Мало ли что критиковать. Настоящее и настоящее. Я говорю, я сейчас домой собираюсь. Видите, провожайте меня. Он пошел, оделся, я один. Он взял меня в модуль. Из театра. Пешком почти все молчали. Молчали. Я думаю, вот так молчали и вы поклонитесь. Я думаю, вы интересные очень. И с тех пор мы стали с ними дружить.
Он говорит, разрешите мне иногда с вас погулять, поговорить.
Первый голос.Дальма спела и в «Пиковой даме» Чайковского, и в «Хованщине» Мусоргского. Блок любил слушать в ее исполнении романсы для берегов отчизны дальней и теперь уже забытой «Меня усыпили в восторге любви». Соскучиться с этой Кармен, продолжает свои воспоминания Мария Андреевна Бикетова, было так же трудно, как с той настоящей, — изновела Мериме. Это увлечение, отливы и приливы которого можно проследить в стихах Блока, длилось несколько лет.
Отношения между поэтом и Кармен были самые лучшие до конца его дней. Да, до конца его дней. О приливах и отливах рассказывают стихи не только цикла Кармен, но и такие стихи, как «Была ты всех ярче, верней и прелестней», «Август 14-го года», «Превратила все в шутку сначала», «Это 16-й год». А в январе 1919 года Блок дарит Дальмас поэму «Двенадцать» с надписью «Любови Александровне Дальмас от ее неизменного поклонника». И дальше. «Если бы вы и не сочувствовали этой книге, я все-таки хотел бы подарить вам и ее, потому что вы, артистка милостью Божьей, и служа новому миру вашим искусством, сжигаете старый мир вашим огнем».
Поэма была издана с прекрасными рисунками Юрия Анненкова. Инициатор этого издания, Самуил Миронович Алянский, рассказывал.