Первый голос.Недавно в Англии мне удалось повидать места, связанные с искусством Шекспира. Но вместе со старинными домами и замками в памяти появились и другие, воображаемые пейзажи. Их очертания задолго до этой поездки создала сама поэзия автора. Иногда реальность совпадала с воображением, нередко увиденное отличалось от казавшегося. Я попытался понять причины совпадения и отличия. Это натолкнуло меня на мысли о некоторых свойствах шекспировской поэтики.
Название главы условно. Речь пойдет не только о пейзажах, но и о портретах, вещах, статуях. Начну с вещи. Приходится идти довольно далеко. Мы странствуем длинными улицами, где вместо домов книжные полки, переходим мостики над залами со шкафами, С пиральными лестницами мимо этажей книг мы спускаемся в подвалы, заполненные комплектами журналов и газет, стопками брошюр. Перед нами дверь. Сопровождающий меня человек просит зайти в помещение.
В небольшой комнате стол, несколько стульев. На столе пепитр. Меня просит присесть, обождать. Это один из кабинетов библиотеки Британского музея. Приехав в Англию, мне, режиссеру, работающему на трагедии Шекспира, естественно, захотелось увидеть первое издание шекспировских пьес. Господин Чайлдс, заместитель директора, спросил о моей профессии и причине интереса именно к этому изданию. Немного подумав, он предложил следовать за ним.
И вот я сижу под лист стола, жду. Дверь открывается. В руках господина Чайлдса большая книга в красном софьяне. Однако это не переплет, а только футляр. Господин Чальц открывает крышку и вынимает из софьяновой коробки книгу. Нам пришлось идти такой долгой дорогой, говорит он, потому что я считал недостаточным показать вам это издание в витрине экспозиции под стеклом. Он бережно отпускает книгу на пипетер. Вам необходимо не только увидеть, но и потрогать ее руками.
Я вас оставляю с ней наедине. Передо мной одна из величайших библиографических редкостей. Первое издание шекспировских сочинений, так называемое Фолио. Он умер в 1616 году. Завещание было подробным, говорилось даже о какой-то кровати похуже, однако произведения не упоминались. Рукописи драматурга тогда редко представляли самостоятельный интерес, пьесы являлись имуществом актерской кампании. Трагедии и комедии Шекспира принадлежали театральной труппе.
Через три года умер глава труппы, ее первый актер Ричард Барбич, тот кто был от Элла, Лиром Гамлетом. Потом при исполнении Генриха VIII театральная пушка неудачно выпалила. Огонь зажег соломенный навес над сценой. Глобус сгорел. В 1670 году закончился род Шекспира. Прямых наследников имени больше не существовало. В доме земельный участок, где он жил, перешли к чужим людям. Могло случиться, что кроме гроба, прогнивших досок и истлевшего тела, от поэта сохранились бы лишь две поэмы, напечатанные при жизни, и 18 пьес, изданных, вероятно, без согласия автора.
Больше половины драматических сочинений могли остаться неизвестными. Сберегли его искусство не маценаты или ученые, но товарищи по нелегкой актерской работе. Друзья, такие же труженики, каким был он. Два актера собрали тексты 36 пьес. На заглавном листе Джон Хемминг и Генри Конделл написали, что издают книгу по рукописям. Но ученые не доверяют этим словам. Вероятно, рукописи были неполными, многих листов уже не хватало. Оставшиеся страницы, как обычно в театральных экземплярах, пестрели выморками и вставками.
Некоторые пьесы пришлось восстановить по отдельным ролям. Кто-то припоминал, кто-то подсказывал. От Себятины сходили за слова автора. Так образовался первый свод. В 1623 году вышла в свет эта книга. Она была отпечатана большим форматом в лист, фолио. Меньшие в четвертушку назывались кварта. Хемминги Конделл, объясняя цель издания, нашли достойные слова. Не стремление к выгоде увлекало составителей, писали они в предисловии, нет, им просто хотелось сохранить живую память о столь бесценном друге и товарище, каким был наш Шекспир.
Бесценный друг и товарищ, наш Шекспир. Это ясное, хорошее определение. Даже если оно относится к человеку, близкому не только двум актерам, но и человечеству. Состарились и умерли Хемминг и Конделл. Их погребли рядом. Пуритане закрыли все театры в Англии. А книга только начинала свою жизнь. Мы с ней наедине, с этой книгой. Раскрываю кожаный переплет. Потемневшая старинная бумага, бережно разглаженная величайшими специалистами библиотечного дела, глубокая черная печать. Одно из первых теснений.
Господина Вильяма Шекспира. Комедии, хроники и трагедии. Под заголовком гравюра голландского художника Друзхолота. На темном фоне лицо мужчины с большими спокойными глазами. Лоб полысел, волосы закрывают уши. Кто же этот человек? Автор бессмертных произведений или попросту вымысел художника? Бен Джонсон в стихах, посвященных памяти Шекспира, советовал смотреть не на черты портрета, но постичь свойства ума, души писателя. Я осторожно перелистываю страницы фолио. Есть в первых изданиях своя прелесть. Способ печати, сорт бумаги, как бы хранят какую-то реальную частицу самого времени появления этих произведений.
Старинная, прочная, шершавая бумага. Прочные, шершавые слова. Радищев писал о ценителях непрочных, льстивых слов. Осязанию твоему подлежать будет всегда гладкость. Никогда не раздерет благотворная шероховатость в тебе нервов осязательности. Столетия не смогли стереть благотворные шероховатости шекспировских строчек. Как хорошо, что мне удалось познакомиться с Фолио именно так, в пустой комнате книгохранилища, держа в руках это издание.
Но насколько труднее потрогать руками жизнь, отраженную этой книгой. Определение цвета кирпичный мало что говорит. Здания Амстердама, Гамбурга или Бирмингама воздвигнуты из кирпичей не схожи по тону. Из особых, как бы игрушечных кирпичей, сложены дома по дороге в Стратфорд. За окном машины проходят белые оштукатуренные стенки, разграфленные черными балками креплений, черепичные крыши, красные ставни, двери иногда выкрашены ярко-желтой краской.
Цвет кирпича меняется, уже не красный, а серый, белый. За поворотами остаются маленькие гостиницы, пивные, вывески на кронштейнах, укрепленные под углом к стене. И все это – дубовые балки, чугунные решетки, названия на вывесках «Святой Георгий», «Единорог», «Красный Лев», «Лебедь» – как бы возвращают приезжающих к временам Шекспира. Катят машины. Из окна, едущей впереди, высовывается рука шофера. Он показывает пальцами, можно обогнать. Проезжают зеленые двухэтажные автобусы, модные дорогие, машины, похожие на разрезанные пополам авиабомбы. Неторопливо движется старенький форт. Пожилая дама в больших очках сидит за рулем. Набирают скорость цветастые мотороллеры.
Двадцатый век по комфортабельному асфальту проезжает мимо шестнадцатого. Шестнадцатое столетие отремонтировано до глянца, выстирано и выглажено до накрахмальной белизны. Оно аппетитно, как обертка шоколада. Спокойная река, деревья, наклонившиеся к воде. Плывет лодка, две девушки, одна в ярко-красном свитере, другая в зеленом, сидят на веслах. Это Эйвен. Мы в Стратфорде на Эйвене. Здесь родился Шекспир. Забыть об этом нельзя.
Шекспир входит в жизнь сразу же, немедленно, без предисловий. Нельзя съесть яичницу, не осененную его портретом. Он украшает заголовки меню. Бросив окурок, рискуешь попасть в лицо автора Ромео и Джульетты, она на пепельнице. Рассматривая журналы в киоске, видишь, что знаменитый Стратфордец писал и комиксы. «Не истощайте ваши нервы до последней степени», призывает одно из объявлений в брошюре, посвященном Мемориальному театру.
«Шекспир – слишком сильная нагрузка для человеческих сил. Зрителям, измотанным его искусством, нельзя пренебрегать терапией. В Стратфорде вы можете быть истерзанными отелой или лиром». В чем же спасение? Всего 10 минут после окончания спектакля, и вы в «Велкамп-отеле». Меню так же разнообразно, как шекспировские монологи. — Хотели бы вы совершить осмотр кратким путем? — спрашивает хранитель дома, где родился Шекспир. Оказывается, уже выработана технология ускоренного восприятия музеев, ознакомления на рысях, быстрый ход, мгновенные остановки у нескольких достопримечательностей, знаменитых курьезных, покупка открыток, фотографии на историческом фоне.
В Европе накопился фольклор о разного рода туристах. В Оксфорде мне рассказывали, как владелец одной из кинофирм Холливуда, увидев средневековые солнечные часы, расхохотался. Подумать только, даже часы не могли придумать. В Эдинбурге по залам дворца Холерун бродил, заложив руки в карманы брюк, полный невеселый человек. Несмотря на музейную обстановку, мужчина довольно громко, хотя и без увлечения насвистывал. Мы, спутники, объяснили, это гид. Он опытным взглядом оценил нас и, решив, что мы не стоим его внимания, бережет силой.
Почему же нужно беречь силы, удивился я. Это выяснилось очень скоро. Компания американских туристов вошла в зал. Трагическое пламя вспыхнуло в глазах гида. Леди и джентльмены, приступил он к делу, вы находитесь в зале, где в 1566 году зарезали любовника королевы. Внимание, взгляд на пол. Рассказчик перешел на свистящий шепот. Кровь ручьями текла по этим плитам. Убийцы искололи кинжалами тело Давида Ритча. Не менее пятидесяти ужасных ран. Лохматая девица в штанах фасона Матадор, синих в оранжевую клетку и красных шлепанцах на босу ногу перестала жевать шоколадку.
— За мной, леди и джентльмены, — призвал гид. — Здесь, держась своими прекрасными руками за эту дверь, стояла беременная Мария Стюарт. Тьма, крики убийц, стоны любовника, одно из наиболее кровавых преступлений, переходим в спальню несчастной Марии. И долгим путем мы идем по домику, где родился Шекспир. Хранитель музея, образованный, любящий свое дело человек, говорит с ним одно удовольствие. Он показывает коллекции и немного экспонатов, как простые обиходные вещи.
Он как бы запросто относится ко всем этим предметам. При таком подходе все становится близким. Начинаешь чувствовать себя, как в Ленинграде на углу Литейного проспекта и бассейна, когда, поднявшись во второй этаж, останавливаешься на обычной лестничной площадке перед ничем, казалось бы, непримечательной дверью. Маленькая медная дощечка. Николай Алексеевич Некрасов. Звонишь, дверь открывается, передняя комната. Это не музей, просто квартира, здесь живут.
Хозяина его близких нет дома. Пошел погулять на набережную, а, возможно, и уехал ненадолго в Москву. Владелец небольшой дачи в Ялте. Он и лекарства не убрал с ночного столика, только пальто хозяина и пенсне на шнурке, почему-то помещены в витрину под стекло. Здесь редко называют этого отсутствующего человека по фамилии. Говорят, кусты посадил Антон Палыч. Вышли обитателя домика в Стратфорде, отправились куда-то по делам. Ведь, как говорил Гамлет, у всех свои заботы и дела.
Вот хозяева и ушли, а нас в их отсутствии любезно пустили в помещение. Мы ходим, смотрим, мешать некому. Ловишь себя на мысли, будто они, эти люди, покинули свои комнаты вовсе не три с половиной столетия назад, а совсем недавно, незадолго до нашего прихода. Мы идем по небольшим, чисто побеленным комнатам с дубовыми подпорками и кирпичными каминами, открываем невысокие двери, поднимаемся по деревянной лестнице. Это проходит не только по квартире, но и по жизни. В комнате кровати колыбель. Здесь родился Шекспир.
Еще несколько шагов, еще несколько лет. Кухня, очаг, палка, прикрепленная к потолку. Невысоко от пола к ней прибита маленькая палка с обручем. Он обхватывал талию ребенка. Мальчик переставлял ножки, учился ходить. Входишь, минуя годы, в другую комнату. Школьная парта, изрезанная ножами ребят 16 века, она взята из тратворской грамматической школы. Шекспир учился в этой школе греческому и латыни. Его ли это вещи? Вероятно, нет. Это предметы шекспировского столетия, но вряд ли он сам лежал именно в этой колыбели, сидел как раз за этой партой. Но его колыбель была такой же, и учился он за подобным же столом.
И не только парты шестнадцатого века походили одна на другую, но и большинство нужных людям жизненных вещей всех столетий оказываются чем-то схожими. Что из того, что в этой кровати небольшие резные колонки и балдахин? Кровати всех рожениц хранят память о схожих муках и схожем счастье, и первые шаги всех детей, охраняемые деревянной загородкой или этой палкой с обручем, схожи. Простая человеческая жизнь проходила в Стратфордском доме.
Здесь трудился отец-перчаточник, готовила пищу мать, ели за тяжелым дубовым столом, рожали детей и, когда приходило время, умирали. Эту жизнь можно потрогать руками, настолько она человечна, знакома. Проходя по чистым и светлым комнатам Думаешь об искусстве поэта Он еще ребенком учился здесь ходить Чтобы потом пойти по дорогам всех стран Как свой близкий человек наш Шекспир Иногда непривычны гиперболы его стихов Легендарные фабулы Но суть человеческой жизни, изображенной им Чем-то сходна со всеми жизнями И с твоей жизнью Как схожа колыбель XVI века со всеми колыбелями и с твоей колыбелью.
Люди узнают в его искусстве несправедливость, которую им довелось испытать, и мерещившееся счастье. Неслучайно условия, в которых жили большие художники, редко представляются даже современному глазу, экзотическими или курьезными. Стиль дворцовых залов и модных вилл менялся куда решительнее, нежели домов, где трудились гении. Хочется сохранить в памяти этот небольшой дом, побеленные низкие комнаты, обиходные простые вещи.
Мы, режиссеры, ставящие Шекспира, нередко показываем его образы так, будто они были сочленены человеком, выросшим на паркетах среди колонн. Внешний масштаб – короткий путь к шекспировскому искусству. Однако этот дом был не только местом рождения великого человека, но также имуществом. И тут начинается вторая по-своему интересная история. Так они и существуют, развиваясь как бы в параллельном действии – судьба Шекспира и судьба собственности.
Джон Шекспир, гражданин Стратфорда, владелец дома, передал собственность Вильяму, своему сыну. Потом она перешла к старшей дочери поэта. Затем другие родственники вступили во владение наследством. Пришло время. Род закончился. Прямых наследников больше не было. Собственность перешла в чужие руки. Новые хозяева превратили часть здания в маленькую гостиницу. У дверей прибили вывеску на кронштейне. Деревенский маляр написал голову девушки.
В доме, где поэт провел свою юность, валялись приезжие, хозяин гостиницы торговал ночлегами пищей. В честь шекспировских премьер чеканились медали, начали выходить бесчисленные тома исследования его творчества. А там, где началась его жизнь, раздавались удары топора, пахло кровью и сырым мясом. Не следует предполагать драмы. В нижнем этаже мясник открыл свою лавку. Висели освеженные туши, хозяева покупали фарш в вырезку. Гарик, Эдмунд Кин, Мачалов прославляли образы Шекспира. Его уже назвали Великим, Гетте, Стендаль, Пушкин, Белинской. Слава росла, а собственность меняла хозяев.
В 1847 году на заборах появилась афиша, набранная крупным шрифтом. Волнующее сердце реликвия. Наипочтеннейший памятник величайшему из живших на земле гениев будет продаваться 16 сентября с аукциона. Курсив кричал о бессмертном барде, о славнейшем периоде истории Англии. Возвышенные слова должны были взвинтить цены, усилить надбавки к объявленной стоимости. Это был шедевр паблисити, пишется в книге, посвященной истории Стратфордского музея. Объявление взволновало общество. Нечто режущее слух заключено в этой афише, восклицал обозреватель Таймса.
Спекулянты вытащат постройку из фундамента, приделают к дому колеса и покатят его, как фургон с дикими зверями, великанами или карликами по Соединенным Штатам Америки. Государство все еще не считало необходимым приобрести этот дом, сохранить его для народа. Нашлись люди, организовавшие комитет для сбора пожертвований в фонд покупки исторического здания. Способы сбора были различны. На стене музея – афиша бензорских кумушек. Одну из ролей исполнит любитель. Его фамилия – Чарльз Диккенс.
Комитет купил этот дом вместе с домом дочери Шекспира за 3000 фунтов. В 1857-1864 году здания были реставрированы. В начале его существования дом-музей пстил тысячи человек. В 1956 году 230 тысяч. Доски пола натерты до блеска. Люди со всех континентов прошли по этим доскам. Вместе со мной идут чернобородый индеец в белой чалме, французские студенты, шведское семейство. Конечно, среди посетителей бывали разные люди. Я возмущаюсь, увидев следы легкомыслия туристов, пожелавших увековечить свое имя у подножия знаменитой горы.
Стекла, встальные в старинные окошки, изрезаны подписями. Какое варварство. Я читаю фамилии. Вальтер Скотт, Генри Ирвинг, Эллен Терри. Нет, не всегда следует осуждать привычку посетителей оставлять свои подписи на стеклах знаменитых зданий. Сад при домике. Здесь выращены деревья и цветы, названные в поэзии Шекспира. Мне по душе этот памятник. Сад хранит тепло шекспировской поэзии. Он меняется изо дня в день, живет вместе со всей землей.
Каждым летом загораются веселые краски, возникают запахи, и вновь сплетается вино кофелии. Вот розмарин, знак верной памяти, Анютины глазки размышлений, Маргаритки ветренности и легкомыслия. Клумба фиалок, это эмблема любви. Помните, они все завяли, когда умер отец Офелии. Легкий ветерок колышет ветвы Ивы, Печального друга Дездемоны. Из домика. В саду еще не росли все эти цветы, Дерев было меньше, и ростом они были ниже. Вышел молодой провинциал, чтобы отправиться в путь, искать фортуну, как тогда говорили.
Много легенд сочинили об этом юноше. Согласно преданиям, он был и воспитателем в католической семье, и помощником педагога в школе, где прежде учился. Какой-то лорд обвинил его в браконьерстве, и бродячие комедианты увлекли юношу в дорогу. Этих предположений немало, однако для них не нашлось оснований. Все они оказались недостоверными. Ну, известные слов современников, и прежде всего из его собственных слов, время, по которому он странствовал. Он шел по дикой земле своего века, по старому исхоженному большаку, бриллиорды бродяг, землепашцев согнали с полей, чтобы превратить пашни в пастбища, шерсть была в цине.
Король Лир встречал своих подданных нагих несчастливцев. В тяжелом тумане стояли хмурые каменные башни, и ведьмы пророчили корону Магбету и кровь народу. Гудели похоронные колокола, от села к селу гуляла черная смерть. Усталые лошади тащили тяжелую поклажу, люди бронились, слух шел от мятежа. Кровавая комета пронеслась над землей, и заковорщики окружили трон. Топор палача отсчитывал царствования. На рассвете толстый бездельник выходил из харчевни.
В постоялых дворах желтым светом мигали фонари извозчиков. Собачьи места, истертые спины лошадей, гнилой горох и чечевица заели блохи. даже ночных горшков нет и приходится мочиться в камин. Карьеристы и висельники окружили фальстафа, а кабаччики примешивают в херес известь, чтобы отбить вкус кислятины. Приятно ехать автомобильной трассой мимо реставрированного для туристов царства славной королевы Бетси. Опрятный шестнадцатый век радует глаз, возбуждает аппетит, а на стратфордские рестораны грех жаловаться.
Но эти чистенькие картинки из детских книжек пропадают из памяти, как только вспоминаешь шершавые шекспировские слова. И вместо покоя пути, укатанного катками, возникает щербатая и грязная нелегкая дорога, набухшие сыростью балки, покосившиеся дома, кривые судьбы.