Первый голос.22 ноября я и моя жена начинаем голодовку за воссоединение нашего сына Алёши и невестки Лизы. Пять с половиной года назад Алёша, по моему настоянию, был вынужден эмигрировать. Я предполагал, что Лиза сможет приехать вскоре. Алёша уехал один. С тех пор продолжается разлука любящих, исследования Лизы, клевета в ее адрес в прессе, угрозы и шантаж. В мае этого года ей официально объявлено об отказе выезда из СССР по несостоятельному предлогу недостаточной мотивации воссоединения.
Одновременно с нее незаконно требовали письменного обязательства прекратить дальнейшие попытки выехать к Алеше. Лиза категорически отказалась. Через несколько дней ее вызвали на допрос от КГБ, сопровождавшиеся угрозами и грубостью. В этом году Алеша и Лиза вступили в брак согласно закону штата Монтана с США. Лиза при истечении шестимесячного срока после отказа подала новое официальное заявление на выезд с целью воссоединения, сообщив в нем о вступлении в брак и указав, что ввиду того, что советское консульство в США отказалось завизировать ее вызов от мужа, она, так же как в прошлом, просит дать ей разрешение на выезд к близкой родственнице Алеши в Израиль.
Я и моя жена решились на крайний шаг, на ладовку, чувствуя свою ответственность за судьбу двух близких нам людей и полностью исчерпав другие пути помочь им. Сделав Лизу заложником моей общественной деятельности, КГБ не только причиняет ей и Алёше многолетние страдания, но и превращает это дело из чисто личного в общественное, даже политическое. Борьба за судьбу двух близких становится необходимой в моей многолетней защите прав человека, открытости общества, законности и гуманности, международной безопасности и доверия, становится ее логической непременной составной частью.
Мне очень важно, чтобы это понимали друзья во всем мире, выступающие в мою защиту. И пусть Алеша и Лиза, тоже понимая это, примут наше решение спокойно и с чистой совестью. Я начинаю голодовку в канун поездки Брежнева в Франгет, что неизбежно придает ей политическое звучание. Не я, а КГБ делает это. В беззаконию, жестокости и цинизму мы можем противопоставить только решимость в нашей ненасильственной открытой борьбе. Мы рассчитываем на помощь мировой общественности, наших друзей здесь и за рубежом, на помощь моих коллег-ученых, общественных и государственных деятелей во всем мире.
В дополнение, считаю нужным сообщить, что один из двух допускаемых ко мне горковчан К. 11 ноября был вызван в КГБ для беседы, в которой были затронуты две темы – о краже нашей машины и о голодовке. По первой теме, кража машины через два дня после того, как я отправил телеграммы Брежневу и Александрову о голодовке, сотрудник АГБ как бы вскользь сказал, что моя жена собирается покупать новую машину, а старую где-то бросила, и заметил, что к весне машина, наверное, найдется.
Вторая тема о голодовке значительно серьезней. Сотрудник КГБ сказал, что она, имеется в виду моя жена, хочет таким приличным, даже эффектным способом убить мужа и избавиться от него. И далее было сказано, что во время голодовки КАР запрещается ко мне ходить, нечего там делать. Я считаю, что эти заявления сотрудника КГБ прямая угроза. И он, конечно, знал, что содержание беседы будет передано мне. Ради этого и была беседа. И смысл ее таков.
Если Сахаров умрет в результате голодовки или с помощью КГБ, виновной будет объявлено Боннах. В этом смерть или убийство произойдут без свидетелей, и мир узнает об этом от КГБ, узнает угодную КГБ-версию. Для тех, кто знает язык КГБ, это угроза убийства. Я придаю гласность за содержание беседы с КГБ для того, чтобы в случае каких-либо неожиданных и опасных событий в дальнейшем, связанных с нашей голодовкой, были более ясны их скрытые причины и их возможная связь с действиями КГБ.
А не было бы проще, вместо всех этих сложных действий и угроз, отпустить Лизу, тогда бы отпала необходимость голодовки.