Первый голос.Я, собственно говоря, займу, очевидно, очень небольшое количество времени, но заранее все-таки очень прошу простить меня. Я могу, так сказать, сказать не свои воспоминания о встречах с людьми, которые ушли от нас, к сожалению, уже. Все это будет как-то кусочками вырвано, поэтому у меня нет, я никогда в жизни не выступал перед такой аудиторией, как вы, с тем, что нужно вам будет сказать, если бы мне приходилось выступать с большим количеством людей по своей специальности.
Там я, знаете, как рыба в воде плаваю, а сейчас это мне трудновато. Но всё же, должен чётко я сказать вам. Моя первая, собственно, встреча была замечательной. Я, будучи учеником, только что приехавший из Тарусы И попавший в учение фотографию, которая уже творила дела театральные. И вот однажды, сойдя из павильона, так называемого, вниз в приемную, а фотография была Диаговченко в то время, очень хорошо обставленная, и посетители были все такие господа.
И я вдруг увидал мужика, родитый Босоногова, и он на меня посмотрел как-то странно. Я думаю, что такой сумасшедший явился сюда? Или совершенно случайно? Я поскорее побежал наверх и сказал хозяину Ивану Григорьевичу, Там внизу какой-то сумасшедший. Что? Сумасшедший какой-то? Странно. А это был, оказывается, Николай Игнатьевич Музель, загримированный из Бориса Годунова и Юродилова. Он заметил мое смущение и поддал. Я, знаете, конечно, этого не ожидал, не понимал, приехавший почти из деревни, увидеть, собственно, почти такого человека, который у нас там всегда ходили, и вдруг там в таком, знаете, антре.
После мне приходилось много раз Николая Игнатьевича Музель снимать и в плодах просвещения, и вспоминать о той минуте, когда я первый раз познакомился с актёром. Так, ну, затем время шло, и вот волей судеб, значит, мне, так сказать, отведено было, как говорил Василий Васильевич, зафиксировать, так сказать, все постановки и так далее. Правда, я довольно надоедал этим делом, и нельзя сказать, чтобы особенно довольны были люди, которым приходилось специально тратить время для того, чтобы их снимать таким порядком, как теперь, например, снимают их, не беспокоят, щелкают, делают и так далее.
А для того, чтобы делать были снимки такие, о которых только что Василий Васильевич сейчас сказал, для этого нужно было очень много времени уделять и внимания. Но такие люди, как Константин Сергеевич Станиславский, я именно упор делаю на это, он не жалел на это время. Во-первых, встреча с Константином Сергеевичем Станиславским у меня произошло в то же время почти, как и с Музелем. Также я был мальчуганом и так далее. И меня всегда удивляло, и он занимал время фотографии почти целый день сниманием, стоя, так сказать, перед аппаратом, Рядом с парадом стоял зеркало, и он позировал без конца.
Фотографии для публики были закрыты, тратил на это он деньги колоссальные. И получая фотографии, отпечатки, меня удивляло всегда то, что он всегда оставлял у себя как раз те отброшенные им, забракованные фотографии, А хороший отдавал нам, говорят, берите, там делайте, что надо. Что такое-то история, мне как-то непонятно было. Казалось, как раз обратно, нужно было плохие, так сказать, отобрать, а хорошие туда. Нет. Впоследствии это мне, собственно, стало ясно.
Оказывается, он по тем фотографиям как раз учился, как не надо делать какие жесты, какие движения и так далее, и тому подобное. Он учился и нас учил. И я многому, многому обязан таким большим людям, как Константин Сергеевич, который был требовательный, удивительный. Причем он отдавался весь себя к фотографию. К сожалению, теперь, извините, как раз не встречается почти такие люди. Он не считался ни со временем, ни с тем, что он ли устал, другие ли устали.
Если уж у него поставлен был определенный план, то он его отводил до конца. То ли было это после спектакля, что он оставался, и я тоже очень хорошо помню такие моменты и так далее. Теперь хочется мне вспомнить, собственно говоря, таких больших корифеев по малому театру. По малому театру, как Василий Васильевич уже сказал вам, я всех, решительно всех фотографировал. Но это, правда, было раньше совсем не так, как делается теперь.
Для того, чтобы раньше, до, скажем, до 900, так вот, восьмого что ли года, фотография была как-то отделена от театра. Для того, чтобы фотографироваться, нужно было непременно приезжать со всем скарбом, туда делать и так далее и тому подобное. Теперь это делается легко, фотография подошла, вошла в театр, это неотъемленный спутник, так сказать, театра. И тут, конечно, совсем иные условия, и все это делается значительно проще, легче и так далее.
Ну, вот в частности, знаете, я хотел бы вспомнить Марью Николаевну Ермолову. Это актриса, вы знаете, конечно, и знаете все, и как человек скромный, застенчивый, как-то стеснительно подходил он, понимаете, к этому фотографированию, все от слова ему что же я вам буду что мне делать представьте такая актриса большая и вдруг она так смущенно перед фотографическим аппаратом начинает говорить такие вещи такая скромность знаете просто поражало но его что маленьком то что вы вообще ничего не нужно делать стойте себе так подумайте о том что такое чтобы только что я говорю как раз про то время когда фотографии уже вошла в театр и мы с помощью василь васильевича который очень помогал в этом делу усердно так как занимались правда помещение не было приходилось тот там то здесь совершенно случайно вырывать в какую-нибудь гримерную комнату, устраиваться там, фотографировать.
Но благодаря все-таки стараниям Василия Васильевича по малому театру это удавалось довольно, так сказать, хорошо. Ну что же, сделав, так сказать, таких нескольких снимков, ну, оттуда, ну, какой-нибудь же, знаете, ну, у тебя сейчас только-то играл, Да я забыл все, ну как, и так далее, и тому подобное. Словом, в этом все было, понимаете, так сказать, видно, что человек, рожденный для театра быть трибуном, как-то совершенно как будто не вязался с тем, что она должна была перед каким-то фотографическим аппаратом стоять и делать.
Её, очевидно, увлекала там масса людей, которые слушали её, а тут, очевидно, её, так сказать, не хватало. Но были и другие, конечно, люди иного порядка. Я вспоминаю сейчас Шаляпина Фёдора Ивановича. Шаляпин однажды после спектакля, он там Грозного играет. В один из таких вот вечеров, после спектакля, уставший совсем он, пошли мы в специальные тоже комнаты, которых тоже не было. Теперь вообще в театрах почти не существует нигде, почти, говорю, за очень малым исключением, помещения, которые нужны для фотографирования.
Ведь дело в том, что я немножко сейчас отклонюсь от этого, товарищи, чисто специально. Я, кажется, больше увлекаюсь все-таки своей профессиональной, так сказать, целью. Для того, чтобы фотографировать хорошо, нужно свет. Потому что только светом мы и работаем. Ну вот он сидит, видите, с этой дудочкой. Ну что он может сделать? Ну так, щелк. Он страдалец, он будет вытягивать, проявлять Ох, ужасно Свет нужен будет Для того, чтобы устроить свет Правда, нас многому учит кино Но, правда сказать, мы и до кино Я лично, собственно, знал, что это как раз то, что надо Но в его распоряжении ведь Вы, вероятно, многие из вас Большинство, возможно, видели для того, чтобы сделать съемку кино, что там, знаете, привозят, освещают свет, боже мой, ослепляет все.
И вот только с распоряжением, собственно, света, и вот для этого-то нужно было не спектакль, который идет освещен тем обыкновенным театральным светом, в обычном смысле этого слова, он совершенно не пригоден для фотографий. Он совершенно безобразит почти во всех случаях. Для фотографии требуется совершенно другой свет. И вот такой свет в театре я опять вспоминаю первое время, которое мне приходилось делать этакий по малому театру с Василием Васильевичем Фёдоровым.
Правда, может быть, это выходит в дело, петух, кажется, хвалит какого-то его, а то другого Но это я далек от этого Он мне страшно, знаете, помогал И я ему обязан, знаете, очень много Для того, чтобы мне приходилось так делать Чтобы заставить режиссера, понимаете, снимать эту сцену Это нужно было, знаете, что-то колоссальное, так сказать, напорство, мужество, желание во что бы то ни стало получить это снимок. И вот устраивает специальный свет уже, вовсе не тот сценичный, который обыкновенно очень легко сидит в будке, там чик, тот, готов, давай, там всё.
Для этого нужно устроить. И когда устроишь такой свет, тогда можно действительно зафиксировать всё со всеми деталями. Правда, в этом отношении сейчас много идут разговоры такого порядка. Я совершенно не отрицаю и очень уважаю малую оптику, которая сейчас есть, она нужна, но нужна в известной мере и так далее. Она не может конкурировать с тем, с которым я делал, и я не могу конкурировать с тем, с которым я делал, потому что это по-другому.
Но свет, который нам нужен для фотографии, тот, который для этого, он также очень пригоден и для того, но, к сожалению, им это почти не приходится делать, потому что случайные снимки, лишь бы был свет. Но снять всю сцену они, конечно, не могут, нельзя и так далее. Вот, товарищи, собственно говоря, я думаю, что я немножко наскучил. Ошалять. Да вот уж выскочил, знаете, ошалять. Но, знаете, ну что поделать, так сказать, я прошу прощения, потому что немножко память меня начинает изменять.
Хотя я стараюсь очень бодриться, но ничего не поделать. Вот, видите, шалят, значит, было так. После спектакля пошли мы, в то время было в Большом театре устроено в полиции мейстерской специальные, так сказать, поставленные лампы для снимания. Так, в это время как раз был в театре вместе с ним Фигнер, и он тоже явился туда в съемки и все время, так сказать, следил. И нужно вам представить, большего удовлетворения в жизни я лично никогда ни с кем не имел, чтобы получить такое, я сказал бы, эстетическое что ли удовольствие, когда я фотографировал человека, который, понимаете, из себя какой-то живой, скульптура какая-то живая, но она двигается, и всё, что хотите, он делает.
И он, знаете, за это время, невзирая на то, что усталый, Он проделывал всевозможные такие вещи, которые мне пришлось снимать, и Фиглер, который сидел здесь рядом, просто ему хлопал, и, кажется, подхлопывал даже мне, что я так быстро это делал, и так далее, все это. И это ему так нравилось, и действительно, действительно это может нравиться, потому что человек совершенно преобразился, совершенно вошел в другое, так сказать, лицо.
Короткие, так сказать, сведения, короткие отрывочные такие моменты, которые я вам сказал, у меня ничего нет, я просил, так сказать, прощения, что у меня, так сказать, просто куски воспоминаний то о том, то о другом, совершенно неподобранные и так далее, и так подобное. Вот так же и о нашем художественном театре. Одного действия сошел вниз в помещение, которое там было близко устроено, в подвальчике, совсем внизу под сценой, совершенно не было устроено и так далее.
И вот там я его фотографировал. И фотографировав его, я вперед всего, конечно, сразу чувствовал, что это не Леонид Миронович, это какой-то человек, который как будто бы потерял всякий, так сказать, образ того человека, которого я знал. И ужас, который он выражал в своих глазах, когда я его делал снимки, меня просто ставило в такое положение. Я боялся, чтобы не случилось что-нибудь с ним, а то, спаси Боже, может быть, он с ума сошел, что-то и начнет меня бить.
Я даже ему сказал, Леонид Миронович, что вы делаете с собой? Что вы? Он еще глаза шире открыл, смотрел, то делаю, что надо, и пошел.
Второй голос.Вот.
Первый голос.Люди, актеры и актеры, которые так воспринимают эту роль, Так они входят, так, не знаю, собственно, трудно как-то мне подходит, понимаете, внутреннее, так сказать, состояние этого актёра, что просто иногда даже просто удивляется. Неужели можно, собственно, в такое короткое время вдруг измениться, что он, ну, Иван Михайлович Москвин, ну, Иван Михайлович, он прекрасный, господи, веселый человек, другой вдруг его видишь кем-то такой, он, ну, скажем, ну, в царе Феодоре, что ли, у него там.
Он уже такой, что нужно с ним разговаривать, знаете, таким порядком, вовсе не то, что это Иван Михайлович, а это уж царь Федор. А уж я-то должен быть что-то, черт его, кем-нибудь такой. Так я тоже старался как-нибудь это подыграть под него, для того, чтобы что-нибудь это было ансамблем, так сказать. это все как-то удивительно полнял ну иван михалыч этот такой бессильчак знаете с ним можно было так делать но вот с константином сергеевичем это дело было труднее там трудно было дело константин сергеевич он по-другому относился он весь уходил в то кого он играет Ну, и он таких веселых вещей-то почти не играл, всегда серьезных, уроновешенных или каких-то такой.
То однажды мне тоже как-то пришлось некоторые штуки сделать. Шла провинциалка. И тоже после спектакля. Константин Сергеевич, он неустанный был, ему все равно. Он только ставил своей целью что-то такое, и времени для него не существовало. который сейчас все равно после спектакля, там уж люди ушли, и вот остались они вдвоем, Мария Петровна и он, в провинциалке, на сцене, фотографировали не в том помещении, а на сцене после спектакля.
Я залез на сцену, поставил треножник, строил так, а он уже не Константин Сергеевич, а вот как-то там, я забыл совсем, как это называется, там пара этих из провинциалки, он уже в этом. И я когда ему говорю, Константин Сергеевич, немножко поближе, поближе, он повернулся на меня. Что? А кто здесь режиссер? Но я сделал, знаете, такое лицо. Извините, пожалуйста. И уж после, знаете, так.
Второй голос.А вы бы сказали «я».
Первый голос.Нет, я не мог сказать «я». Духу не хватило. Нет, не потому что духу не хватило. У меня дух хватал, я и с царями разговаривал. А здесь у меня не хватило духа, потому что я осознал, что нельзя мешать человеку, который творит. Нельзя. Он весь в творчестве. И, конечно, я уже кончен делал. Я делал снимки, то, что они делали, только говорю, момент, готово. Момент, готово. Вот и все. Вот, собственно говоря. Товарищи, я, собственно говоря, думаю, что я довольно наскучил.
Спасибо. Вы думаете, сейчас есть много у меня было и приятных, и таких некоторых неприятных, но очень интересных встреч, которые можно было бы более в интимном курсе рассказать.