Первый голос.Валентин Пикуль. По данным библиотек города, сегодня он самый читаемый автор исторических романов. Таким образом, читатели уже выразили свое отношение к книгам писателя. А что думают собратья Паперу? Мнение доктора филологических наук Юрия Андреевича Андреева.
Второй голос.Пикуль продолжает лучшие традиции мастеров русского, советского, исторического романа прежде всего в том, что он ярко оригинален и индивидуален. Подобно тому, как Ольга Форж, Алексей Чепыгин, Юрий Тынянов, Алексей Толстой, каждый из них был сам по себе особью, сам по себе крупной личностью, Так и Пикуль. Уже тем, что он не похож ни на кого, идет, движется в русле замечательных традиций исторического романа.
Первый голос.Мнение еще одного участника нашей передачи.
Третий голос.Произведения Валентина Пикуля очень интересны. И я думаю, что не ошибусь, если скажу, что они привлекают в себе внимание, вероятно, почти каждого профессионала-историка.
Первый голос.Так считает доктор исторических наук Вадим Борисович Веленбахов. Его можно понять. На страницах романов Валентина Пикуля проходят люди разных эпох. Далекого XVIII века, времен Шибки и Боязета. И века нынешнего, эпохи Октябрьской революции, гражданской войны, Великой Отечественной, участником которой был писатель. В романе «Океанский патруль» запечатлена борьба советского народа с немецко-фашистскими захватчиками на северных рубежах нашей Родины. Автор ведет читателей на рыболовецкие траулеры, продолжавшие трудиться, несмотря на ежеминутный смертельный риск, на палубы эсминцев и в боевые рубки торпедных катеров. Около двухсот персонажей проходит на страницах первого романа Валентина Пикуля, посвященного современности и ставшего с годами историческим. Затем последовали «Бое-Зет», «Двухтомник на задворках Великой Империи», «Из тупика», «Караван ПК-17» и каждый новый роман остросюжетный, увлекающий читателя с первых строк. Вспомните хотя бы роман «Пером и шпагой». Это хроника секретной дипломатии в период той войны, которая которая получила в истории название «Семилетний».
Книга рассказывает о подвигах и славе российских войск, дошедших в битвах до Берлина, а также повествует о днях и делах знатного шевалье де Иона, который 48 лет прожил мужчиной, 34 года считался женщиной и в мундире и в кружевах сумел прославить себя одинаково доблестно владея пером и шпагой. Умение увлекательно рассказать о событиях исторического прошлого, поразительная продуктивность вызывает уважение и глубокий интерес к автору.
Кто он? В своих письмах читатели строят множество догадок. Одни считают, что он уже очень старый человек, что у него в руках какой-то фантастически богатый научный архив, доставшийся в наследство от отца ученого-историка. Иные утверждают, что под фамилией Пикуль скрывается несколько авторов, тем более, что такое уже бывало в истории литературы. Так кто же он, автор таких популярных книг, как «Океанский патруль», «Пером и шпагой», «Монзунт», «Слово и дело»?
Чтобы ответить на этот и другие вопросы, надо было встретиться с писателем.
Четвёртый голос.Сделать это оказалось нелегко. Писатель не любит встречаться с журналистами, давать интервью и сочинять статьи. Он предпочитает писать романы. И все же встреча состоялась. Импровизированная беседа с ним, записанная на пленку, стала первым звуковым автографом писателя и пока единственным. Просим извинить за несовершенство записи. Она сделана в рабочем кабинете писателя.
Пятый голос.Включаем магнитофон. Я человек очень любопытный, в отличие от других. Я не терплю людей, которые не хотят чего-то знать то что им не дает скажем хлеб мне в этом случае плевать на хлеб если я меня чем что-то захотел узнать то я могу на чем сам от хлеба отказаться но только чтобы знать вот в этом смысле какой-то такой идеалист но я это отношу к положительным качествам вообще любопытство такое и меня многое что интересует многое что интересует я ведь занимался чем-то Черт его знает, чем я только не занимался, начиная от чумы и кончая кесаревым сечением.
Просто любопытство двигало мною. Мне иногда говорят, что читать так нельзя, читатель не поймет. Потому что я ведь тоже, в общем, когда читал с молодой книги, я многое не понимал. Но это толкало, двигало меня, заставляло меня узнавать больше. Ах, не знаю я этого? Да будь милости, поди, узнай. Вот как я отношусь к литературе. Видите ли, мне хочется рассказать читателю о русской истории на каких-то ярких моментах, на ярких периодах.
Ну вот возьму хотя бы «Перому шпагой» и «Семилетняя война». Вообще моя мечта подхватить вот перо, что ли, перо Алексея Толстого, когда оно выпало на Петре Первом. Вот слово и дело подхватывает, так подхватывает. Ну там Екатерина Первая только исключена. И вот чтобы дотянуть бы, ну хотя бы до царствования Николая, в общем. Понимаете, отразить, в общем, всю эту русскую историю. Так что мы, если бы составить томик к томику, то читатель, прочтя бы это, уже не по учебнику, а на каких-то художественных образах, имел бы полное представление о том, что творилось в России. Вот это моя мечта.
Первый голос.Ну вот что интересно. Если мы вспомним книги Валентина Пикуля, то без труда обнаружим, такой хронологической связи между ними пока нет. Поэтому, естественно, нам захотелось узнать, в какой последовательности писатель выбирает материал для своих романов и как осуществляет задуманное.
Пятый голос.У меня план есть, и план жестокий есть. Я знаю наперед вообще, что бы я писал через 15 лет. Я знаю, что я буду писать. План есть. Другое дело, что я стал отставать от завершения каких-то вещей этого плана. Стал отставать. Но тут, естественно, сказывается усталость уже просто. Я не скажу вам, что я так уж мелочью, с большой радостью, как в молодости, я сажусь вот за работу. Я каждый день тащу себя за волосы. Каждый день. Сажаю за стол и заставляю писать. Каждый день так. Вот когда пишу. Это продолжается такое напряжение у меня вплоть бывает до года. Вот. Без праздников. Без праздников.
Вот в этом году, например, даже Новый год. Я сидел, писал, заканчивал роман. Нельзя. Я понимал, нельзя. Ну хорошо, я разобьюсь, я выбьюсь из темпа. Выпью Новый год. Все, правда, начали немножко грустно. Тут палят фейерверки за окном, нас жгут. Пальба слышны, веселые голоса, а я сижу вкалываю, стучу на машинке. Ну хорошо, что у меня такая вероника, которая сказала, пиши. Не каждая женщина на это тоже согласится. Да. Рабочий день строится так. Я или сплю, или работаю. Если я не сплю, значит, я работаю. Если я не работаю, значит, я сплю.
Я встаю так примерно часов в 5-6 вечера, как обычно, отпиваюсь чаем, ну, разговариваю с Вероникой, и уже так часов с 8 я начинаю чувствовать какое-то внутреннее напряжение, что-то какое-то, ну, вот как позыв к чему-то. Я уже начинаю становиться такой дерганой малостью. Вероника это чувствует и уходит смотреть телевизор, оставляя меня одного на кухне, я считаю это немножко, мне не хочется, мне не хочется, мне больно все равно как бросаться в воду, за борт. Но потом я иду, часов летишь там девять, я уже начинаю постукивать сначала так нерешительно, потом все больше. И у меня самое активное время это около полуночи и за полночи но я так пишу часов до трех потом я весь еще в горячке еще что-то мелочи дописываю что-то собираю уже потом спад происходит резкий такая депрессия я сижу бывает просто решим смотрю картинки как правило да ну потом часов шесть мы встречаемся с вероникой на кухне, она заваривает кофе, я обедаю очень плотно, это у меня обед, вот, ну и потом я часов в восемь вожусь спать, чтобы завтра встать и повторить эту историю все сначала.
Первый голос.Дни складываются в недели, недели в месяцы, в годы, вперед, вперед, вперед, даже некогда оглянуться на созданное. У нашего микрофона это сделает доктор филологических наук Юрий Андреевич Андреев.
Второй голос.Я думаю, Целесообразно говорить о феномене писателя Валентина Пикуля, несомненно, интереснейшего сейчас нашего исторического романиста. Творчество Валентина Пикуля показывает, сколь многого может достичь человек, воодушевленный высокой целью, обладающий талантом и огромной работоспособностью. Если говорить в этой связи о последнем из романов Валентина Пикуля «Слово и дело», то здесь эта доминанта высокой цели видна особенно.
Особенно писатель воистину перепахал, перевернул огромные исторические пласты и далеко не традиционным взглядом посмотрел на трудную эпоху российской истории на середину 18 века. обратив особое внимание на борьбу свободолюбивых сил русского общества. Я считаю, что это сложное, многоплановое полотно с чрезвычайно строго и глубоко продуманной композицией, очень динамическим сюжетом, с яркими запоминающимися образами, с языком, который обладает удивительной особенностью.
Очевидно, о ней не знает даже сам писатель. Если вы начнете читать некоторые монологи его героев, то вы увидите, что они идут пятистопным Александрийским ямбом, как классические трагедии Шекспира.
Шестой голос.— Волынский? Как? — спросил его Лукич. — Единый человек из русского боярства, который прошмыгнул меж ног чужих. И ныне власть ему дана большая. И скоро, судя по всему, получит власть он вышнюю. Какую ж? Граф Ягужинский умер, а в кабинете царском лишь двое и остались Сам Остерман да князь Черкасский, ротазей известный Сенат Петров столь захерел, что слово молвить боится Теперь же твой Волынский весь в хлопотах, чтоб в кабинете сесть, как кабинет министру — А сядет ли? — спросил Лукич. — Он сядет, ибо за него сам Бирон. Вот как! Выходит этот граф в чести по-прежнему и процветает в пышности.
А ныне в ожиданиях он. Чего же ждет граф Бирон? Он смерти ждет одной. Фердинанд, герцог Курлянской, что в Данциге проживает, стар уже и страдает сильно от болестей. Последний герцог из рода кетлеров могущественных Вот Бирон граф и поджидает Чтобы корону герцогства его на себя примерить Да кто же даст ее ему, вдруг возмутился Лукич Дадут, ибо Курляндия вассально от речи посполитой А в Польше коронован Август Третий И сей саксонский выродок от Петербурга ныне зависим.
Вот он и даст. Берлин того не спустит, возразил Лукич. Пруссаки сами издревле зарются на земли прибалтийские. Берлину с нами не тягаться. Россия в земли те уже вступила Пила и не уйдет. Ты кушай, князь, не плачь, князь, кушай. Я ем, я ем, да мне невкусно. Отвык от пищи. Привыкнешь снова, коль спасешься. Возможно ли то? Все мы под Богом ходим, князь. Любое царствование, даже самое злосчастное, и то всегда кончается одним – кончиною правителя.
А слухи и до нашей обители доходят. И что слыхать, с надеждой воззрился на него Лукич. Слыхать, что Анна Иоанновна вступает в кризис Всем женщинам природы предопределенной. Но бойся, князь, с годами императрица все жесточее делается, В могилу еще многих затолкает. Так говорили до утра, и ночь над Соловками пошла на убыль, а в подвалах монастыря уже залопотали мельницы, меля муку для трапезы заутренней. На фанаил поднялся, на клюку опершись. Прощай теперь!
Второй голос.Этот скрытый ритм свидетельствует о том, что мысль, замысел писателя упруго, постоянно пробивают в себе наиболее поэтический способ выражения. Пикуль продолжает лучшей традицией мастеров русского советского исторического романа прежде всего в том, что он ярко оригинален и индивидуален. Его романы построены на колоссальном количестве действительно реальных исторических фактов, документов, и в этом, безусловно, один из факторов их сильного воздействия.
Первый голос.Но это, пожалуй, уже компетенция историка. И мы пригласили высказать свое мнение доктора исторических наук Вадима Борисовича Виленбахова.
Третий голос.Понимаете, получилось очень интересно. Примерно в то же время, когда Валентин Пикуль писал свой роман «Хронику», в силу ряда обстоятельств мне пришлось работать с теми же документами и над той же эпохой, которой посвящен роман Валентина Пикуля. И поэтому, когда я читал «Слово и дело», я буквально, так сказать, видел, какими материалами пользуется автор и как он ими пользуется. И вот это знакомство, недавнее знакомство с этими материалами позволяло мне судить о том, что Валентин Савич пользуется документами чрезвычайно бережно.
Произведения Валентина Пикуля очень интересны. И я думаю, что не ошибусь, если скажу, что они привлекают в себе внимание, вероятно, почти каждого профессионала-историка. И это неудивительно. Его творчество отличается внимательным, и я бы даже сказал бережным, отношением к историческому материалу. Валентин Пикуль действительно изучает то время, ту эпоху, о которой он собирается написать. И, вероятно, именно поэтому в его лучших романах чувствуется, если так можно сказать, аромат времени, аромат эпохи. Когда ты читаешь эти его произведения, ты видишь, что автор сумел себя перестроить, автор сумел как бы переселиться в ту эпоху, в которой живут и действуют его герои.
Первый голос.В романе-хронике «Моанзунт» показана героическая борьба балтийских моряков с флотом кайзеров в годы Первой мировой войны. Мы не будем пересказывать вам содержание этого произведения Валентина Пикуля. Напомним лишь один эпизод из романа, сила изобразительности которого такова, что мы как бы становимся свидетелями происходящего.
Седьмой голос.Взрыв настиг эсминец под южным берегом Эзеля. В разрушенный корпус охотника море сразу вошло тоннами воды. Командир эсминца Старлейд Фоков приказал с мостика. Внимание! Осталось минут десять, не больше. Раненок в шлюпке. Команду я благодарю за службу и сейчас, прощаясь с нею, я скажу, что всегда гордился такой командой. Повторять не стану. Все по шлюпкам, а я остаюсь на корабле. — С кораблем! — Фоков отбросил мегафон и, пожимая наспех руки встречных, сбежал с мостика в кают-компанию. Он слышал, как шлюпки отошли, гремя уключенными и веслами. С палубы спустились в кают-компанию старший артиллерист и минер охотника. Оба молодые.
господа почему вы не покинули корабля мы с вами сейчас придут и другие переодевается во всем чистом при кортиках с чистыми лиселями воротничков в кают компании сошлись все офицеры по низам охотника с ревом наступала вода и взгляда невольно обращались к стрелке кренометра командир распечатал бутылку вина и каждый выпив разбивал свою рюмку в дребезги механик открыл портсигар и оставил на столе раскрытым уже навсегда он сказал закуривая еще минута четыре после чего я думаю поедем командир встал отдра им иллюминаторы чтобы меньше мучиться да пусть они лягут на грунт с кораблем уже мертвецами, чтобы не страдать на глубине моря, вбирая губами последние глотки воздуха из спрессованных воздушных подушек под потолком. Что-то лязгнуло наверху, и все побледнели. Открыли люк, кто-то еще ходит по кораблю. Кто? Дверь в кают-компанию распахнулась матросы. Решением Ревкома, боевая вахта охотника, которую взрыв мины застал на По постах решил эсминца не покидать.
Офицеры встали. Они заплакали. Командир сказал, ну что же вы там? Идите сюда, товарищи. Матросы вошли в кают-компанию и сели среди офицеров. Теперь их было 52 человека. Все молчали, прощаясь друг с другом взглядами. Вода глухо ворча вышибала под ними крышки горловин Вода выпучивала своим напором стальные переборки Она разрывала металл перекрытий, словно бумагу Вода приближалась к ним, и кренометр показывал уже близкий предел Командир встал Ну, готовьтесь, так умирали и наши деды Эсминец, словно в изнеможении, стал прилегать на борт Одна из его труп еще поливала волны клубами черного дыма Изнутри котельных отсеков доносилось яростное шипение Словно клубок змей поместили в машинах Это под ледяным гнетом воды отдавали свой нестерпимый жар котлы системы Бельвиля — Начнем прощаться, — сказал командир и крепко, очень старательно загасил папиросу в старинной бронзовой пепельнице. Плача и целуясь, люди обнимали друг друга.
Никогда еще в жизни не были они так нежны и искренни в своих чувствах. Ты прости меня, слышалось, я не хотел. А тогда, помнишь, я был неправ. Прости ты меня. Над столом, как разбитое стекло, прозвенел голос. Поторопитесь. Вода раскрыла двери. Легко, без усилия. И вот оно, море. Брыжище, грохочище, ликующее море ворвалось внутрь Оно перевертывало столы и стулья, бросало людские тела к переборке Смерть всегда не нужна И всегда сладки мгновения жизни Кое-кто встал на диваны головами к потолку Через раздраенные иллюминаторы, толстыми бивнями как из широких бронзбойтов врезались морские воды.
Холодна вода. Да чего она холодна? Очень холодна вода Балтики 1917 года. Свет померк. Больше они никогда не пройдут Монзундом. Гибель эсминца-охотник не просто исторический факт. Команда эсминца в своем презрении к смерти показала высокий воинский дух. Балтийский флот был готов. Да, Балтийский флот был готов к самопожертвованию. Лучшие традиции русских моряков оказались живы Кают-компания и боевая вахта матросов Легли на грунт, рядом, в обнимку Начинайте, товарищи, без нас
Первый голос.Тема героизма, морской романтики Вдохновила Валентина Пикуля на его первую книгу «Океанский патруль» В последней «Мальчике с бантиками» он вновь обратился к той же поре, когда породнился с морем. Сегодня, сидя за писательским столом, он вспоминает о своей юности, в памяти которой и по сей день не расстается с тельняшкой.
Пятый голос.Мой отец Плау, он был абсолютно безграмотный человек и из крестьян. Вот он пришел, попал, он был сначала масленщиком на эсминце. Это самое низшее, поди там смажь это на поле и излейки. масленщиком, и как-то в нашей семье эти миноносцы все время присутствовали. Ну, море я впервые увидел, мне было лет что-то 12-13, ласковое, тихое, спокойное, и, в общем, почему-то я решил, что я стану моряком. Вообще у меня была эта дикая страсть быть моряком.
Ну, потом началась Ленинградская адвоката, пережил первую зиму, весной 1942-го по льду в Адресково озеро выехал с матери, значит, на Большую землю и поехал в Архангельск, где как раз на Беломорской военной флотилии служил отец. В общем, это я описал все это, ну, в этой «Бальчик из Бальтики». Ну, а потом случилась такая история. Однажды где-то я бежал по улицам Соломбалы, это пригород такой, Архангельск, флотский такой. И вдруг вижу, гонят какую-то громадную, старшины гонят громадную толпу с сундуками, с чемоданами мальчишек.
Ну, немножко так постарше меня. мне-то как раз 14 в этот день исполнилось 13 июля 42 ну а там лет так по 15 по 16 были семнадцатилетний я спрашиваю кто такие годы юнги какие юнги да вот и у нее я быстро побежал домой а куда вас будет новый экипаж на я прибежал домой и схватил собрание своих сочинений так называем это книжки по морской практике которые сам от руки каллиграфическим почерком переписывал там Там все было. И я в экипаж.
Ну, я дальше все это описал в своей книжке, меня там пропустили, все. Я был очень слабый, изможденный, цинга после блокады, все. Но меня вот, благодаря вот этим моим сочинениям, и несмотря на то, что я по возрасту не подходил, я маленький был, 14 лет еще, после блокады, меня все-таки взяли. Вот. Ну, я шел от чистого сердца на флот, ну и потом вообще и воевать хотелось. Тут патриотические мотивы, конечно, тоже надо учитывать, потому что они присутствуют, и я не отнимаю никак, не только любовь к морю.
Ну, я мнил себя, конечно, героем, все. Но, как я помню, вышли мы на этом госпитальном судне Воронежка, на нас на Славке, и как меня море долбануло тут, мама дорогая. Но это и всех так, в общем-то, всех так. Ну, потом я вам говорил, тянулся, я на карачках, но на вахту всегда бокс, бокс всегда на вахту. Ну, в общем, вот так пришел к морю. Получил специальность рулевого сигнальщика, обладал прекрасным зрением. Я сначала плавал рулевым, а я все время стремился в геропост. В общем, 16 лет мне было, я уже был командиром боевого поста.
И шарик наш крутился всю войну. То есть все приборы отдыхали, машины отдыхали, пушки, естественно, торпедные аппараты, все отдыхало. А наш гирокомпас, потому что повышенная готовность, он всю войну крутился. Значит, всю войну, можно считать, вот сколько я служил, 12 часов в сутки я нес вахту. Обычно 8 матросов, а у нас 2 специалиста. Значит, по 12 часов, а потом еще в шторм срывают, наверх протирать приборы. В общем, спать хотел здорово.
Зверина хотела спать. Есть я уже не хотел. Я спать хотел. Всю войну хотел спать. Вот война закончилась, как-то надо было думать, что делать дальше. Меня направили в это училище. Увидел я снова родной Ленинград. Как-то вообще что-то мне уже стало чего-то не хватать сразу после войны. Что-то мне захотелось, вот чего-то. А чего я еще не сознавал. Однажды такой мой приятель, вот он, в Кубрике мы его куда-то позвали, он читал книжку.
Он книжку бросил на койку и побежал. Я книжку взял. Взял я эту книжку, смотрю на обложке, значит, эсминец типа семерка преодолевает крутую волну и над ним, значит, полярное сияние. А, думаю, ну, значит, это север эсминцы. Это книжка Зонина, «Морское братство». И вот стал я читать, по сути дела, про самого себя, про нас, про моряков, мироносников. Ну вот, читал я эту книгу и начал я беситься. Вообще у меня многое от зла происходит в жизни.
И вот тут я обозлился. Я думаю, неужели же я такое не могу написать? Почему я на нашем Зонине написал, а я не могу? И вот я оставил, конечно, все занятия и стал на урок, как, значит, писать вот этот первый свой роман. Вот с чего я начал как писатель. Ну, я был еще безграмотен абсолютно. Вот, и писал я, наверное, безграмотно. Ну, как-то я познавал грамматику и ищение. Я с молодой очень много читал художественную литературу.
случайно мне попалась книга александра малышкина севастополь которая просто перевернула мое сознание и вот малышкина я до сих пор перечитываю считаю его одним из лучших наших стилистов и учусь у него писать и так по-хорошему завидую вот если бы так можно было бы писать ну вы понимаете вот во время войны я был настолько измотан что я даже запомнил название книг которые за всю войну мне пришлось прочесть это севастопольская страда сергеева цинского и дорога на океан леонова причем обладая удивительно прекрасной памяти я почему-то делать не было в посту ничего я заучивал помню целые главные изусть у память сейчас у меня тоже неплохая но всех случае я уже забыл который помню наизусть генеалогические таблицы например главных родов дворянских Долгоруких и Голицыных Но я правда сейчас ориентируюсь Если мне так сказать Голицынка и Рожил Я скажу из какой ветви Дальше искать легче Но уже забыл А раньше я просто в мастерске Узнал несколько поэм Наиковского Там наизусть вообще все Сейчас уже конечно не то Поэзия во всяком случае играла Когда-то с молоду Примерно на меня такое же влияние
В общем оказывало Какое сейчас оказывает русская классическая живопись Вот примерно так вот Раньше я как-то шоу мастерил от поэзии, а сейчас я как ни странно иду от живописи. Оказывается, даже существуют какие-то работы, где доказывается, что иногда писатели идут от художников. Даже в «Войне и мир» Льва Толстого приводятся аналогии, где он пользовался просто гравюрами того времени и какие-то сцены описывал, используя даже гравюры. Это ничего не удивительно.
Восьмой голос.Едва войдя в квартиру писателя, невольно приходишь в изумление.
Первый голос.Рассказывает журналист Юрий Ростовцев.
Восьмой голос.Не только все стены в коридоре, прихожей и двух крошечных комнатах от пола до потолка заняты стеллажами, но и почти вся полезная, собственно, жилая площадь отдана здесь во власть книге. Даже рабочий стол писателя, сколоченный из простых, грубо обструганных досок, буквально втиснут между книжными полками и внушительным блоком секций с библиографическими карточками. Для кровати в рабочем кабинете места вовсе не нашлось. Писатель отдыхает на раскладушке, пристроенной возле стеллажа. Никогда я еще не был очевидцем такого подавляющего превосходства книг над их владельцем и вместе с тем такого будничного естественного соседства и сосуществования. В этой сугубо рабочей библиотеке, как подчеркивает сам писатель, собраны почти все ценнейшие исследования и документы по русской истории.
Достойные упоминания и две своеобразнейшие картотеки, которые в процессе работы над романами создал Валентин Пикуль. В одной из них сосредоточены биографические данные обо всех маломальски примечательных деятелях России вплоть до начала XX века. Другая явление вовсе уникальное. Писатель собрал портретную галерею исторических лиц, действовавших на протяжении русской истории. Сейчас он занимается систематизацией своего собрания.
Портреты хранятся в больших добротных папках по алфавитной системе. Не теряя времени, когда того потребует работа, писатель может отыскать портрет исторического лица, которое мы встретим в его будущих книгах. Сейчас в портретной галерее Валентина Пикуля более 20 тысяч систематизированных портретов. И трудно себе представить время, когда ничего этого еще не было. Не было даже самого увлечения историей.
Пятый голос.Меня вот спрашивают, как я пришел к истории. Вот вы поймите, война закончилась. Вот я пришел в гражданский мир, и вот тут у меня возникло одно желание. Появилось оно после войны. Мне захотелось узнать историю тех мест, где я воевал. То есть историю того края, который мы защищали, вот наш Северный флот. Вот с чего началась моя история. Я, конечно, был абсолютно темный человек в истории, совершенно ничего я не знал. Но вот захотелось узнать, а что же там было на этих голых скалах, ведь какая-то русская жизнь была.
И вот я как-то случайно купил одну, две, три книжки по истории Севера. И тут я немножко так малость обалдел. Выяснилось, что, боже мой, там, где мы плавали, да глядишь, это земли Марфы Борецкой, там земли Александра Невского, потом эти ушкуйники, шедшие на Север, потом сами поморы, коренные новгородцы, люди, чтящие образованные, чтящие слово не только сказанное, но и писанное, почему до сих пор находят в сундуках каких-нибудь бабок, рукописи ценнейшие.
Я, именно почему, еще не потерял надежды, что мы отыщем и подлинник Аввакума, может быть. И, может быть, слово Пауку Игореву мы найдем именно там. Может быть, именно там мы найдем. Потому что север был во времена монгольского нашествия был хранительницей всех русских богатств вдруг открылась передо мной история история очень такая локальная вот история русского севера я немножко как-то даже растерялся насколько она богата красочно интересные сколько людей и вот как то вот от истории русского севера я естественно тоже она же связано с россией север никогда не был самостоятелен он же принадлежал россии я перешел к общей истории вот откуда появилась вообще все это а как ни странно мячу первый исторический роман bz действия происходит вообще в турецкой армении откуда меня кинула турецкой армении вот это мой самый трудный исторический роман который описал медленно медленно почему потому что я именно спотыкался все именно деталях выяснилось что знать просто историю вот где что было все это этого мало для того чтобы писать роман надо знать как люди пили чай как седовали лошадей как подковывали их
какова была полевая хирургия какие были оружия шашки как затачивали то есть какие-то детали то есть то где учебник по истории об этом никогда не пишут как Как я ищу? Я вам открою один секрет. Когда русский человек, бывалый человек, пишет мемуары, то он пишет о сражениях, о том, что с ним было. Он никогда не останавливается на деталях. Он пишет, мы пили чай. Этого мне мало. Откуда же, где же лучше всего искать детали? В воспоминаниях иностранцев.
Потому что русский человек, сев в карету и переехав к границе, Прибыв в Париж, он сразу уже не пишет, что мы пили чай, он описывает, как пили. Иностранец, попав в русские условия, тоже начинает описывать. И потому в мемуарах иностранцев всегда можно встретить то, чего не хватает в мемуарах русских. Может быть, им не хватает полноты и глубины русских мемуаристов, которые знают подноготную Россию лучше, они фактуру событий-то лучше преподносят.
Но зато быт на рискачу иностранцев. Это такой казус.