Первый голос.Много у нас сейчас не хватает. Мы живем в океане дефицитов. И казалось бы, что в это время, ну, просто куда ни оглянешься, везде ничего нет. И все-таки есть в этом океане острова. Острова прекрасные. Острова просто замечательные, которые заставляют нас радоваться и, в общем, оставляют какую-то надежду. Это поток и все небывающий поток новых интересных публикаций и открытий. Я имею в виду литературных публикаций и литературных открытий.
Я не знаю, обратили ли вы внимание, но я, например, с огромным интересом и вниманием прочитал в одном из последних вышедших в свет номеров журнала «Новый мир» публикацию «Жили, собственно, России». Это публикация из литературного наследия Юрия Казакова, талантлившего русского писателя, великолепного мастера прозы, к великой нашей печали, прожившего на свете очень немного. В журнале опубликован материал, который посвящен Ивану Алексеевичу Бунину, одному из главных, если можно так выразиться, пристрастий казаков в жизни. Эта беседа состоялась давно в Париже.
Собеседник Юрий Павлович – писатель, близкий к Бунину по манере, по творческим пристрастиям, по возрасту, по литературно-исторической среде. Один из талантливейших представителей русского литературного зарубежья – Борис Константинович Зайцев. В одной из наших программ вы могли уже слышать его яркую, замечательную совершенно повесть о Сергии Радонежском. В публикации этой беседы была подготовлена Тамара Михайловна Судник, вдовой Юрия Казакова и литературоведом Игорем Кузьмичевым, много лет занимающимся творчеством этого писателя.
Вот что рассказала нам Тамара Михайловна об этой публикации.
Второй голос.Голос Бориса Константиновича Зайцева, его воспитания об Унине, Юрий Павлович записал в марте 1967 года в Париже. Это было во время его первой и единственной поездки во Францию по приглашению, если не ошибаюсь, издательства «Галлимара» и Синдиката французских писателей. Поездка продолжалась всего месяц, с 8 марта до 8 апреля, но очень много значило в жизни Юрия Павловича. К этому времени он был уже хорошо известен и даже популярен во Франции, как и вообще в романских странах.
Его тогда много переводили, но вот именно в романских странах творчество Юрия Павловича пользовалось особенным признанием и успехом. Мало кто знает, у нас об этом совсем не писали, что, например, в Италии он был удостоен премии Данте в 1970 году. Во Франции в 1963 году его сборник рассказов был признан лучшей книгой года. Предшественником Юрия Павловича по этой литературной премии был Селлинджер. Ну а как раз тогда, в 1967 году, в Париже, в издательстве Галлимара вышла его книга «Проклятый север».
Рассказы из «Северного дневника» в прекрасном переводе Лили Дени. Тремя годами раньше там же вышел другой сборник «Лёгкая жизнь». О книгах этих много писали. Естественно, что во Франции в Париже дни были расписаны по часам. Встречи с литераторами, издателями, журналистами, читателями. Вот память тех дней, одно из первых писем из Парижа. «Был я в Шартре. Собор огромный, старый и мрачный, потрясающие витражи по сторонам прелестной домики XV и XVI веков.
И был в гостях у художника Габриэля Луара. Поместье за городом, замок, собственная церковь и дом в Шартре двухэтажный XVI века. Вчера был я у Жерара Филиппа в доме. Интервьюировала меня Анна Филипп. А всего было у меня уже 4 интервью. Программа у меня такая. Лекции студентам Сарбонны, Славянского института и школы восточных языков. Прием в синдикате писателей в пяти разных обществах и так далее. Был у Бориса Зайцева. Записал его на магнитофон. И еще поеду. Впереди еще Адамович. Надо сказать, что встречи со старой русской эмиграцией, с Борисом Константиновичем Зайцевым, Георгием Викторовичем Адамовичем, стали главным смыслом и остались главным впечатлением этой поездки.
Собственно, это было для Юрия Павловича работой, ведь он хотел написать книгу о Бунине. Планов у него было много, он был молод тогда, 1967 год был год его сорокалетия. Ему важно было не упустить время, узнать как можно лучше и подробнее Бунинское окружение. И он был счастлив, что смог записать живую речь современников Бунина, друзей, разделивших с ним годы изгнания. А замысль этой книги Юрий Павлович писал в Бунинском томе литературного наследства.
Третий голос.Вы задали так много вопросов, что отвечать на них я просто не могу из-за времени. Отвечу только на один. Хуже ли стал Бунин писать в эмиграции? После «Братьев» и «Господина из Сан-Франциско» Бунин стал самым могучим, самым прекрасным русским писателем. Конечно, десятки лет ему приходилось писать о России только по памяти, и это не могло не отразиться на его писаниях.
Второй голос.Но как художник, как мастер слова, он, безусловно, вырос. Я действительно намереваюсь написать книгу об Унине. Что это будет за книга? Есть у Стефана Цвейга цикл повести о великих людях под общим названием «Звездные часы человечества». Такой же примерно представляется мне и моя будущая книга, если сподоблюсь я ее написать.
Первый голос.Написано в 68-м году.
Второй голос.Замысл этому не суждено было осуществиться. Остался набросок 68-69 года виллы Бельведер, опубликованной в посмертной книге «Две ночи». Книга издана в 86-м году, и большую часть ее составили архивные материалы.
Первый голос.Почему я не спросил адрес этой виллы? Не знаю. Скорее всего, потому что не думал попасть в Грасс. Все-таки ехал я не по своей воле, а по заранее расписанной программе. И вдруг оказалось, что Грасс совсем близко от Ниццы И мы поехали Был яркий весенний день От синего небес весело ломило душу Дорога струилась, складчатые от роги гор поворачивались беспрестанно своими гранями Хотелось ехать, но иногда шум машины внезапно утомлял И тогда думалось, что лучше бы побыть в тишине И такие прелестные кафе со снежно-белыми столиками во дворах, залитых солнцем, проносились мимо. Так было везде пустынно и малолюдно в этот мартовский день.
Мы не выдержали и остановились возле одного из кафе. Вошли во двор, поднялись на веранду, сели за тугой скатерть, выложили сигареты, вольно облокотились. Как жарко и нежно светило солнце, как потягивал вдруг ледяной ветерок с гор. Гор. Внизу во дворе за одиноким столом пировала какая-то семья. Дети возились, собака прыгала вокруг стола. Быстрый носовой французский говор вспыхивал там, как блестки на волнах. А я вдруг стал воображать эту виллу Бальведер и подумал, что в сущности это первый дом, где Бунин жил многие годы подряд. Что это был первый его дом.
Но странно все-таки, что Бунин, которого критики не называли иначе, как барином, помещиком, никогда не имел своего угла. Вечный бродягом. Жил он то у родственников в Орловской губернии, то по отелям, гостиницам. Трудно понять человека, дожившего почти до старости и нажившего два чемодана рукописей и любимых вещей. Не говорю уже о Толстом. Скромнейший чехов всю жизнь мечтал стать домовладельцем. И стал им. И не беден был Бунин. Нет, по тогдашним временам получал он высокие гонорары, любил жить широко. Это досталось ему, наверное, от отца. Любил путешествовать, побывал чуть не во всем мире, а возвращался каждый раз не к родным палестинам, а в гостиницу лоскутную.
Жалел ли он, что нет у него детей родного угла, где все свое, родное, привычное, где все настраивает на рабочий лад, на ежедневный постоянный труд? Никогда не говорил он об этом. И странно еще, что всю вторую половину своей жизни провел он оседло, почти никуда не ездил, будто потерял вдруг тягу к новым местам. Или это потому, что жил бедно? Даже слишком бедно. Каюсь, не люблю мемориальных музеев До сих пор не был во многих знаменитых усадьбах Но по дороге в Грасс мне вдруг так захотелось увидеть эту виллу Это печальное пристанище, где Бунин проводил свои, может быть, самые страшные ночи В мыслях о мимолетности, славы, о скорой неминуемой смерти Так мне стало горько Будто ехал я на дорогую могилу И еще я думал, что этот дом был в сущности чужой ему дом. Все в этом доме было ему чужое. И сами стены хранили память о многих поколениях чужих людей.
Все-таки и в этом доме был он минутный гость, странник, присевший на минуту перед дальней дорогой, только вот дороги у него как раз и не было. Даже эфемерного утешения, что дом твой станет когда-нибудь родовым гнездом для твоих детей и внуков, у него не было. И мне не хотелось в благоговейном молчании ходить по комнатам этой виллы, а хотелось только взглянуть на стены, оглянуться вокруг, увидеть то, что долгие годы видел из окна и во время прогулок он.
Я думал, Грасс — небольшое местечко, а увидел большой город, как наша Ялта, с крутыми улицами, со множеством домов, рассыпанных по склонам. Внизу сильно пахло духами от парфюмерной фабрики, как и везде было скопище тигрино-рявкающих автомобилей, кафе, ресторанов и кинотеатров. Мои дамы стали спрашивать о вилле Бельведер Останавливали прохожих, сначала всех подряд Потом стали выбирать стариков Мы колесили вверх и вниз, заезжали в кафе и табачные киоски Никто не знал такой виллы Как же так, растерянно думал я Странно, что никто не знает Неужели не найдем?
Наконец одна из дам вспомнила, что в богодельне живет какой-то русский старик, и уж он-то, наверное, должен знать. Долго крутились мы по узким улочкам, искали богодельню, наконец нашли. Немного отступя от дороги, стоял большой дом, за домом виднелся парк. Мы вошли в прихожую, вышла бесшумно нам навстречу сестра в шелестящей черной одежде, выслушала, что ей говорили. Молча повернулась и пошла впереди нас. Я шел последним, и случилось так, что, закрывая растворенную дамами дверь, я вошел на галерею, глядящую громадными окнами в парк.
Я не сразу обернулся, а когда обернулся, оцепенел на миг. На галереи в креслах, на диванах, на стульях сидело множество старух. Все глядели на меня и все молчали. Были среди них милые, благообразные старушки, но были и страшные, лет за девяносто, с мертвыми лицами, тусклыми глазами, восковыми носами, совершенно лысые, с трясущимися головами. И все они молчали, устаившись на меня. Я слегка поклонился, проходя. Только две или три молочки внули мне в ответ. Я вошел в столовую, где уже сидели мои дамы в ожидании сестры-хозяйки, присел за стол и вдруг отчетливо вспомнил детский сад, в который я ходил бог знает когда.
Тогда так же пахло манной кашкой, компотом, клеенкой и стиранным бельем. Вышла сестра постарше, тоже в черном и в белом рогатом чипце. Поговорив с полминуты, дамы мои опечалились. — Что, умер? — спросил я со стеснившимся сердцем. — Нет, но два дня назад увезли в госпиталь. последняя надежда исчезла больше по-видимому никто не мог нам указать адреса мы поднялись вышли выходя я опять кивнул старухам на этот раз мне не ответил никто медленно поехали мы по улицам грасса а я думал о старухах о том что когда-то все они были девочками девушками любили Или их кто-то любил.
Даже из-за некоторых из них, может быть, кончали самоубийством. Были у них мужья, любовники, дети, дома. А теперь им только ждать. Чья теперь очередь? Кого раньше повезут в госпиталь, а потом на кладбище? Я уж не надеялся попасть больше когда-нибудь в Грасс и увидеть дом Бунина. Я ехал назад по той же прекрасной горной дороге, между пепельными вершинами гор иногда синело море. Рестораны, отели, бензозаправочные колонки, рекламные щиты, развлекавшие раньше, вдруг надоели.
Я вдруг вспомнил, что уж самый конец марта, что у нас на Оке в Тарусе, может быть, пошел уже лед, Что скоро разлив По вечерам красно будут гореть там и сям по берегу костерки Бакенщики и рыбаки начнут смолить лодки Недавний мой Париж И вот вечером в богатом отеле мгновенный гость Стал я вспоминать все, что знал о нем Сились представить его жизнь в чужой провинции Не радостной была его старость Это, конечно, не точные слова Когда человеку 60 и за 60 Радостного в этом мало Еще меньше ее 70-80 лет Конечно, не о радости следует говорить в данном случае Но о покое
Второй голос.Так вот остался этот набросок в несколько страниц и осталась магнитофонная запись беседы с Борисом Константиновичем Зайцевым. Записью это Юрий Павлович дорожил как бесценным сокровищем. Друзья наши помнят, как он готов был слушать ее без конца, как бы заново вместе с каждым новым слушателем. И каждый раз с таким характерным для него, восторженно печальным чувством вспоминал он облик Бориса Константиновича, восхищаясь и тоном его рассказа о Бунине, и манерой говорить, и оборотами речи, и как музыкант музыкой этой речи, почти утраченными сейчас интонациями.
Юрий Павлович переписывался с Зайцевым. Помню, посылал ему книги Лихоносова и Домбровского. Очень любил перечитывать первую часть «Божественной комедии» в переводе Бориса Константиновича. Перевод необычный, сделанный не терцинами, а ритмической прозой. Юрий Павлович восхищался неким готическим оттенком в языке перевода. Когда в редакции «Нового мира» мне предложили опубликовать эту запись, я сомневалась, имею ли я право так ею распорядиться. Ведь надо знать здесь волю не только Юрия Павловича, но и Бориса Константиновича. Я советовалась с друзьями Юрия Павловича, они не сомневались, что и напечатать, и передать на радио нужно.
Пусть простят нас и Борис Константинович, и Юрий Павлович, если что не так. Ведь действительно для всех, кому дороги эти имена, будет счастьем услышать их живую беседу. Я не могу не поблагодарить тех, кто в свое время помог Юрию Павловичу сделать эту запись. Наталью Борисовну Зайцеву, Сологуб и Кирилла Ильчанинова.
Третий голос.Его имя упоминают собеседники.
Первый голос.Мы выражаем огромную благодарность и признательность Тамаре Михайловне за ее небольшой рассказ и, конечно, за эту редкую совершенно возможность, предоставленную нам, услышать голоса и Бориса Зайцева, и Юрия Казакова. Итак, Париж, 1967 год.
Третий голос.— Познакомился я с Буниным приблизительно в 1902 году в Москве. Чаще всего мы встречались на таких собраниях литературного кружка «Середа», где главными действующими лицами были Андреев Леонид, Бунин, Телишев. Иногда приезжал, когда проездом был в Москве, Чехов заезжал, но редко очень. И вот этот кружок был, собственно, писателей-реалистов. В какой-то момент, когда появился мой рассказ «Волки», более-менее обративший на себя внимание, меня приняли в этот кружок.
И вот там я встречался с Буниным. И надо сказать, что первое же впечатление у меня было такое, кстати, он мне сразу очень как-то понравился непосредственно, вне разума, если так можно сказать. Я его и боялся как с одной стороны, а с другой стороны очень к нему так относился. И мне нравилось его писание, очень нравилось писание. И вот я помню, на одном из таких вечеров он мне подарил свою книжку-перевод. Песня о Гайавате. Это было в 1902 году. Издание «Знания». Я студентом был тогда в Московском университете. Пришел домой и сел читать эту Гайавату самую.
Я вот эту маленькую комнатку снимал, жил один тогда, еще женат не был. И вот всю ночь, как раз-то утром уже дочитал, и солнце вставало уже светать, начало. Ну, и дальше отношения так сложились, что постоянно я с ним встречался. Он был старше меня на 11 лет, и та литературная богема, в которую я вращался, это были гораздо более молодые люди, чем он. Но были дамы там разные молодые, вообще такие энтузиастки, в том числе и моя жена. И вот она втянула в это и Веру Муромцеву, его будущую жену.
И они встретились-то впервые у нас в доме на чтении. Ну, молодёжь читала, читала Иван Алексеевич там стихи. И вот Вера в своей книжке, у неё есть книжка о Бунине, вы знаете, наверное? Она там говорит, что она была очень такая пунктуальная, основательная. Она написала, что 4 ноября 1906 года я первый раз встретилась с Иваном, и этот вечер был для меня, так сказать, фатальным. И действительно фатальным тоже Кудефудр, понимаете, да, и она была из такого дворянского серьезного дома, барышня очень, она не была богема, она была курсистка, она химию изучала, там всякая такая штука.
И представьте себе, что через несколько месяцев он, не женившись на ней, увез ее в путешествие в Палестину. Это было весной 1907 года. Она просто сбежала, можно сказать, из дома. Ну, как там они переживали родители, это я не знаю, но вышло это так, что они потом 47 лет все-таки прожили вместе. А жениться он не мог, потому что он был женат. Был женат, но с женой разошелся, фактически разошелся уже несколько лет, он жил один, но формального развода не было.
И они формально обвенчались и, так сказать, узаконили только здесь, в 1922 году, в Париже. Ну вот, а затем, значит, жизнь шла довольно так близко, параллельно. Вот в 910 году он получил академика. О, это были большие празднества в Москве, но несравнимые с тем, что потом произошло, когда он получил Нобелевскую премию. Это уже было в эмиграции.
Четвёртый голос.Да, ну вот о Шаннобельске мы потом с вами поговорим. А вот интересно, как вы с ним увиделись здесь, в эмиграции же Парижа? И где вы с ним увиделись?
Третий голос.Видите ли, увиделся я с ним в первый же день, как я приехал из Италии сюда.
Четвёртый голос.В Италии, да? Да. А вы сначала были в Италии?
Третий голос.Сначала мы жили в Германии, в Германии, в Германии, да, но потом, знаете ли, в 23-м году в Германии началась инфляция, страшно расти цены, начали невозможно уже было жить, и тут случилось так, что у меня оказались некоторые деньги, а Италию я всегда чрезвычайно любил, И мы, значит, попали вот в Италию. Несколько месяцев там пробыли, а потом куда деваться? В Париж. Вся центр эмиграции был тогда Париж, как он, собственно, и сейчас для Европы остался.
Но сейчас уже остатки эмиграции вымирающие. А тогда было очень много. И в первый же день я к нему именно на ту самую квартиру, где теперь живет Зуров, вот через улицу от нас перейти, Рио-Фенбах 1, вот я как раз к нему и попал. И потом, значит, мы постоянно встречались.
Четвёртый голос.А, ну вы уже знали, что он здесь? Знал, знал, да, да, да, конечно. А я думал, нет, я думал так, что каждый из вас приехал отдельными сюда, добрался отдельными путями, и потом...
Третий голос.Нет, он раньше меня попал в Париж. Он попал в Париж, кажется, в 919-м что-то году. Он в 918-м из Москвы уехал в Одессу, и потом через Болгарию, там, Сербию.
Четвёртый голос.— А вот интересно, какие были у вас и у Ивана Алексеевича перспективы в жизни впереди? На что вы надеялись, о чем вы думали? Все-таки жить здесь, вдали от родины, конечно, плохо. Я очень понимаю и мне больно думать о тех годах, которые вы провели здесь вдали от русского народа. В этом смысле были у вас настроения?
Третий голос.Вы знаете, произошла странная, собственно говоря, вещь. Почти все писатели старшей группы, за исключением Куприна и Бальмонта, которые были уж очень пьяные такие, остальные почти все в эмиграции дали как раз наиболее зрелые свои произведения. Конечно, связанные с Россией, явно. С этим миром у нас ничего, собственно, общего нет. Вот я, например, живу свыше 40 лет во Франции, читаю я свободно по-французски, но говорить я по-французски очень плохо говорю и не решаюсь.
Пустяки какие-нибудь спросить, но чтобы что-нибудь рассказать, я и не берусь за это. Конечно, жили, собственно, Россией, внутренно Россией, но не Россией революционной. Нет, это нет. Это нам был чуждый мир, все-таки далекий.
Четвёртый голос.Да. А вот вы не помните каких-нибудь подробностей, подробностей, связанных с присуждениями Ивана Алексеевича Нобелевской премии?
Третий голос.Помню очень хорошо.
Четвёртый голос.Пожалуйста, расскажите.
Третий голос.Да, да, да. Ну, видите ли, Нобелевская премия – это не такая простая штука. Борьба за эту Нобелевскую премию для Ивана шла годы. Так же, как она шла и для Шолохова. Советское правительство много раз выставляло его кандидатуру подряд, отказывали, отказывали, а потом дали. А Иван попал в другую полосу. В то время еще эмиграция русская здесь имела гораздо больший престиж, чем сейчас. Сейчас это не модно совершенно. А тогда все-таки да.
Ну, и несколько раз кандидатура его выставлялась, но не проходила. Однако, настал момент, это было в 1933 году, да, в 1933 году. Он был в это время в Грассе, когда ему присудили эту премию. И вот я знаю обстановку, это уж мы, так сказать, достоверно и вполне жизненную, пустяковую, собственно, так. Иван очень волновался в этот день. Известен был день, когда присуждают премию. И он пошел с Галиной в Синема днем. В такой сеанс от 4 до 7, что ли, вот так вот. Там в Грассе, он в Грассе был в это время.
Так, берут телефонный звонок из Стокгольма к ним в Грасс. Вот трудно даже разобрать далеко, это Вера слушала, Вера Бунина, но все-таки поняла, что вот ему присудили премию. Тогда Зурова отправили, она отправила Зурова в Синема, сказать Ивану. Ну и вот Зуров, прислуживавший с фонариком, искали, где Иван сидит, и наконец-то нашли, и ему сказали, что он получил Нобелевскую премию. Ну, он, конечно, ушел сейчас же домой, а пока он пришел домой, тут уже началось что-то такое, со всех сторон телефоны, изницы там и все.
К вечеру уже набилось сколько разных корреспондентов, интервьюеров, а Вера рассказывала потом моей жене, голубчик, а ты знаешь, а нам и угостить нечем было, они жили действительно очень бедно. Это верно. Иван Алексеевич был человек, конечно, такой стародворянской замашки. Когда деньги есть, спускал мгновенно. А потом вот на бабах. Но вообще заработки, конечно, ничтожные были. Это неудивительно. Ну вот, и вот начался такой туман какой-то славы и все в Грассе, и потом он, значит, приехал сюда, в Париж. Когда он сюда приехал, это уже тут эмиграция просто с ума сошла, в том числе и я.
Да. У нас это казалось, видели. Что же, мы были какие-то последние люди, там, эмигранты, и вдруг писателю-эмигранту присудили международную премию. Русскому писателю. Да. И присудили не за какие-нибудь политические писания, а все-таки за художественные. Да?
Четвёртый голос.Да, да, да.
Третий голос.Ну, и вот я помню, я в то время писал в журнале, в газете «Возрождение», тогда «Возрождение» была газета. Вот тут я вам показывал журнал, но это позже. Газета перешла. После немцев, когда немцы закрыли газету, то после них уже журнал. Так, мне экстренно поручили написать передовицу о получении премии Нобелевской. Это было очень поздно, я помню, что было 10 часов вечера, когда мне это сообщили. Значит, первый раз в жизни я поехал в типографию и ночью писал, значит, такую небольшую передовицу «Возрождение», которая называлась что-то вроде «Не то победа Бумнина», «Не то победа эмиграции», я уж хорошенько не помню.
Писал в типографии. А эта типография около пляжа Дитали. Это далеко очень отсюда. Я помню, что я вышел в таком возбужденном состоянии, вышел на пляж Дитали и там, понимаете, обошел все бестро. И в каждом бестро выпивал по рюмке коньяку за здоровье Ивана Бунина. Ну, приехал домой в таком веселом настроении духа, но все-таки поздно, я думаю, часа в три ночи, или так, в четыре, может быть, да. И потом тут началось, тут начались всякие банкеты, выступления, одно было даже немножко курьезное.
Тут было такое одно общество, такое очень православное, которое тоже Ивана честовало, и был митрополит Евлогий, был, значит, Малевин, и вот Иван встретил митрополита Евлогий, значит, было довольно много народа, и Иван к нему подошел. И, ну, когда подходит к митрополиту, то обыкновенно, ну, так вот делает, он благословляет целую труп. Но Иван тут почему-то так воодушевился, что он встал на колени, понимаете. Встал на колени перед митрополитом. Это совершенно ни к чему, конечно, было. Но такое какое-то было возбужденное состояние, что никто этого ничего не... Так, все хорошо было, да.
А потом громадное собрание было в Театре де Шан-Залезе, и там уже русская эмиграция его честовала. Ряд ораторов было, и в том числе я читал о нем такую статейку, заранее написанную, что это было очень торжественно. Вера Бунина сидела с митрополитом в ложе, моя жена там где-то тоже околачивалась. Да. Театр огромный. Устраивали это вот современные записки, как раз этот журнал, этот вечер. Но они до последнего момента не были уверены, все-таки будет ли этот театр полон.
И принимали героические усилия просто загонять людей. Но все-таки действительно театр был полон. И так вот Иван снял в отеле «Можестик». Это один из дорогих, великолепных отелей. Он снял там себе такой апартамент, две-три комнаты. А Вера еще оставалась в Грассе. Понимаете? Вера Бульна. Но потом, позже она приехала, и после всего этого вот угара, я не знаю, дней 10 продолжалась эта вот такая штука вся, и уехали в Стокгольм.
Ну, мы их провожали, друзья там все были на вокзале на Северном. И в Стокгольме там тоже все было чрезвычайно парадно. Ну, это 20 раз описано, понимаете. Вот вы не видали воспоминаний, есть воспоминания Галины Кузнецовой? Да, нет, вероятно, этого не читали.
Четвёртый голос.Вы знаете, я читал такое, есть у вас был, вернее, репортер по фамилии Сидык.
Третий голос.Андрей Сидык, вот он и тоже описывал это.
Четвёртый голос.Это его псевдоним, у него еврейская какая-то фамилия. Да, да, да. Но он, значит, написал. Я это читал. Я читал, как там он был его на это время... Да-да-да, он был секретарем Бунина. Я читал, как он у нас уронил там медаль, медаль эта покатилась, и они ее там ловили все. Да-да-да. Я там потом папку, когда он ловил эту медаль, положил папку там куда-то, которую дали, даже медаль. Да-да, это все все правильно. А потом он у него спросил, слушай, а где же чек? Какой чек? Какой чек в папке? Это значит, тот побежал искать эту папку. Это я все читал.
Третий голос.Да, да, да, это все верно.
Четвёртый голос.Вы его, значит, провожали, а потом вы не встречали его?
Третий голос.Нет, потом я уже его не видел, они проехали вот через Дрезден, вот я вам уже рассказывал, в Дрездене там совсем неожиданная штука произошла, встреча Галины с этой, с Маргой, и потом они остались в Грассе. Ну, а потом мы иногда бывали там, на юге Франции, тоже в Ницце жили с женой, там я иногда читал, кое-что подрабатывал, знаете, мы жили так со дня на день, никакой обеспеченности не малейшей не было.
Четвёртый голос.— А скажите, пожалуйста, были у вас какие-нибудь литературные разговоры? То есть Иван Алексеевич как-то делился с вами?
Третий голос.— Да, но постоянно мы разговаривали.
Четвёртый голос.— А вот интересно еще, как он думал о собственном творчестве? Как он думал о себе самом?
Третий голос.Ну, знаете, о себе самом он мало говорил, но он, конечно, себя очень высоко ставил. В этом нет никакого сомнения. И он имел к этому основание. Но других писателей он обожал Льва Толстого. Вот это да. И кроме Льва Толстого, собственно говоря, никого и себя. Вот Чехова он любил. Чехова любил, но, знаете ли, самые последние его воспоминания, там все-таки даже и по поводу Чехова есть немножко так. Он очень не любил его театра чеховского, так же как Толстой. Толстой говорил Чехову, знаете, вы пишете ваш театр, ваши пьесы еще хуже Шекспира.
Четвёртый голос.Да. Да, это известные его высказывания. Ну а вот какие-нибудь вообще, знаете, литературные разговоры?
Третий голос.Видите ли, литературные разговоры у нас в течение, можно сказать, всей жизни продолжались в таком направлении, что я был всё-таки гораздо моложе его, и я находился на грани между декаденством, символизмом, с одной стороны, а другим концом как-то более к реалистическому лагерю принадлежал. Так что, мое положение было такое, что все мои приятели, или многие, и знакомые, так сказать, левого крыла, литературного, они на Бунина всегда нападали, как на реалиста. И я всегда защищал его с этой стороны.
Так, с другой стороны, Бунин всегда их ругал, знаете, вот Блока там, Белого, и тут я ему возражал, так что мне приходилось и туда, и сюда, на оба фронта действовать. Но Иван Алексеевич вообще в разговоре и в жизни, он был чрезвычайно таким, ну как сказать, красочным и образным вообще человеком. Он говорил очень метко, очень своеобразно, в особенности, когда он сердился.
Четвёртый голос.Это ему придавало какое-то такое...
Третий голос.У него есть книга, которую, вероятно, вы не читали.
Четвёртый голос.Нет, не читал. Это, по-видимому, единственная книга, которую я не читал. Это воспоминания его, да?
Третий голос.Воспоминания, да. Нет, вот он «Окаянные дни». «Окаянные дни». Ну, это вроде уже памфлета такого. Но это, так сказать, на вас, то есть не на вас лично, но против советского правительства. Это что-то невероятное, понимаете, да.
Четвёртый голос.когда я слышал даже здесь вот я встречался уже вот с кириллом вот и он тоже мне сказал что бунин здесь просто просто злобен злобен просто шапку злобен ну злой просто знаете Понимаете, он уже несправедлив. Да. Да, в общем...
Третий голос.Ну, конечно, от Ивана Алексеевича ждать какой-то объективности, и вообще это, конечно, невозможно.
Четвёртый голос.Это невозможно, нет. Как раз, понимаете ли, он как художник, ведь он очень объективный.
Третий голос.Ну да, когда он спокоен, когда он пишет о том, что он любит, что он знает. Но и в писании его есть всё-таки много такого, как вам сказать, ну, деревня, например. Деревня всё-таки такая очень обличительная штука, страшное изображение деревни, и тоже одностороннее всё-таки, очень одностороннее.
Четвёртый голос.Ну, как вам сказать, нет, он там всё-таки справедливый. Я вот знаю деревню нашу уже, ну, современную деревню. А вы в какой... Я писал.
Третий голос.Из какой краев вы вообще сами?
Четвёртый голос.Я из Москвы. Я, как вам уже сказал, я родился в Нарбате. А деревню какую вы? Я ездил в разные деревни. Я ездил в деревни на Смоленщине, в Смоленскую область, в Северную деревню, в Архангельскую область, и потом в Ярославскую область.
Третий голос.Ну, в общем, вы все-таки горожанин, да? Вы были в деревне, да. А Бунин вырос в деревне, так же, как и я. Все мое детство и ранняя молодость связаны с деревней, понимаете, так кровно. То есть, конечно, не с крестьянской деревней, но все-таки с детства. Мальчики и девчонки все мои были приятели из нашей деревни.
Четвёртый голос.У вас было, наверное, какое-то имение у ваших родителей?
Третий голос.— Видите, мой отец был горный инженер. Он, собственно, не был таким помещиком, но внутренне он не любил вообще это свое дело. Да, у него была именница под Калугой, но недолго он ее потом продал. А потом, уже когда он стал старше, уже ослабел и купил имение, тоже небольшое очень, в Тульской губернии, в Дерстах 60, Ясные Поляны, но в Каширском уезде. И вот там он до конца дней уже пробыл, как бы в отставке. И вот мы там со женой постоянно жили, тоже в этом Притыкине, летом приезжали.
А во время войны жили зимой. Ну вот, этот вопрос об участии или не участии писателя в общественных делах, это вы вполне можете и на меня обратить, понимаете ли, острием неким. Потому что действительно я был чрезвычайно далек от всякой общественности всегда. Ну просто характер такой, понимаете?
Четвёртый голос.Нет, нет. Когда я говорил, я говорил не об участии в общественных делах. Писатель может не участвовать в общественных делах, то есть не выступать на собрании, не писать статей, не быть председателем разных комитетов и так далее. Но писатель не может отстраниться от жизни своей страны, своего народа. Не только своего народа, но вообще всего мира. Писатель, как и любого человека, не может не волновать какие-то события в мире, которые происходят.
Я вот вам говорил о том, что когда мне сказали здесь у французов, что они вообще свободны от ответственности перед обществом, и они этим гордятся, то я не понимаю вообще достоинства этой самой свободы.
Третий голос.Какие это французские писатели?
Четвёртый голос.Я вчера говорил, я забыл его фамилию, потому что у меня очень плохая память на эти самые французские имена. Тем более, я ни слова не знаю по-французски. Это молодой французский писатель, очень известный, как мне сказали здесь.
Третий голос.А как вы с ним по-французски говорите?
Четвёртый голос.Нет, я через год, конечно. Вот мы сидели в кафе, он здесь представляет какую-то школу или ряд авангардистов этих самых новых романов. Он говорил о новом романе и говорил, в общем, о писателях французских и об их настроениях. И вот он в этом самом разговоре сказал, что французские писатели, они... Вы были с Кириллом? Вы с Кириллом были там? Нет, нет. У меня есть переводчица, моя переводчица, которая перевела мне две мои книги.
Она прекрасно говорит по-французски и прекрасно говорит по-русски, потому что у нее бабушка русская, поэтому она, кстати, у них в семье уже такая. И вот, значит, такое я, правда, у нас было мало времени, мы с ним не доспорили, то есть не договорили, мы решили продолжить этот разговор и встретиться еще раз.
Третий голос.Скажите, а это все верится, что вы?
Четвёртый голос.Это просто штука, она, как вам сказать, здесь будет, я не могу записывать быстро сценографически, я боюсь забыть, боюсь наврать, если вы мне что-то расскажете, понимаете? Поэтому я решил просто с вашего разрешения, с вашего согласия записать наш разговор о каких-то давних уже годах, о вас, об Иване Алексеевиче Бунине, какие-то там интересные, вы что-нибудь вспомните, расскажете, чего не было в течати о нем, потому что вы его столько знали.
Я это потом использую в своем...
Третий голос.А вот этот французский, не Роб Грие, нет?
Четвёртый голос.Нет, нет, нет, нет. Как раз о Робе Грие шла речь, но этот другой француз, забыл его фамилию. Я вам скажу в следующий раз. Специально допишу и скажу вам. Мне сказали, что это очень известный какой-то такой здесь, и очень уважаемый.
Третий голос.А у кого было дело? Где вы встретились?
Четвёртый голос.В кафе. А в кафе? В кафе, да. — Он один был или еще один? — Один, да. А со мной была... — Переводчица, да. — Переводчица. Да, так дальше вернемся все-таки к Ивану Алексеевичу. Ну что-нибудь вообще расскажите о нем. Какой характер у него? Как он вообще жил?
Третий голос.характер у него нелегкий был его многие не любили многие не любили потому что у него действительно были черты которые все таки трудно трудно было переносить но у меня лично
Четвёртый голос.не знаю
Третий голос.как я уже с самых ранних лет у меня так как было так и осталось к нему и моя дочь она его Его очень всегда изощрили. Его многие ругают тут, многие ругают. Не за что-либо, там политика, это другое дело. Но за резкость, за иногда и грубость он бывал. Он мог быть очень грубый, это говорить нечего. И вообще у него характер был такой... Вот он мне рассказывал, например, собственно, наследственность. Отец его был совершенно уже русский, понимаете ли, такой барин времен Николая Первого, я не знаю.
Даже, впрочем, с Толстым вместе воевали под Севастополем, вот отец Бунина. Да. Ну, сильно пил и вообще такой взбалмошный, довольно дикий человек. Именно такой помещик глухого Елецкого уезда. У Ивана много этих черт осталось. Вспыльчивость крайняя, неудержимость, иногда резкость манер, но при этом огромная одаренность и какая-то такая талантливость непосредственная, которая, понимаете ли, подделать ее нельзя. Это человек так рожден. И он рассказывал замечательно. Народ русский знал превосходно. И когда он рассказывал про простонародье, это, понимаете, просто картина.
Я помню, мы с женой раз уезжали из Грасса, и он и его жена провожали нас до Тулона. Это часа полтора езды в поезде. И он нам, понимаете ли, ну просто это было театральное представление. Он изображал каких-то мужиков, вообще баб русских. Мы все эти полтора часа мы сложно хохотали. И был момент, когда Станиславский предлагал ему в художественный театр, конечно, не стать профессиональным актером, но сыграть роль. Какая-то, по мнению Станиславского, я уж не помню, в какой пьесе, что-то очень было подходящее. Но Иван сказал, нет, дорогой мой, я не дурак, чтобы в театр идти. Нет. Он терпеть не мог театр, между прочим.
Хотя в нём самом актёр был. Не в плохом смысле актёр, а в смысле умения и способности изображать что-то в словах, в жестах и так далее. Рассказчик был первосортный. И при этом такой, понимаете, рассказчик, который не надоедал, так сказать. Бывают такие, что вот заведет, что-то без конца. Нет, у него этого не было. Вот последние его годы были очень горестные.
Четвёртый голос.А что, он бедно, наверное, жил последние годы, да?
Третий голос.Нет, дело не в бедности. По барскому размаху эту Нобелевскую премию он довольно быстро прожил. Хотя, надо сказать, что когда он ее получил, по ветхозаветному, десятую часть он роздал своим сотоварищам, в том числе и мне. Устроено было так научно все. Комитет собран, который распределил из его друзей, но не заинтересован в деньгах.
Четвёртый голос.Вот интересно, сколько? Я так, в общем, собственно и не знаю. Сколько? Много ли денег этого? Да, это порядочно. В Нобелевской премии. Видите ли... Вы не помните точную сумму? Нет, помню, помню, да.
Третий голос.Это около 800 тысяч франков.
Четвёртый голос.Тогдашник. Это теперешними франками никакого, ничего общего.
Третий голос.Это 20 миллионов франков теперешних. Вот старых франков.
Четвёртый голос.Ах, старых. Старых франков, да, да, да.
Третий голос.20 миллионов.
Четвёртый голос.Да. А если в доллары? Я вот понимаю, в доллары. Да, в доллары. В доллары, это я вам сейчас скажу, сколько.
Третий голос.Доллар 500 франков, старый доллар, значит, надо, ну, это, значит, 40 тысяч долларов должно быть. 40 тысяч на 200, да, 40 тысяч долларов. 40 тысяч, да? Да.
Четвёртый голос.Да, это много. Это большая сумма. Ну, не так уж очень много, конечно. Да. Ну, а это много вообще.
Третий голос.Да, да.
Четвёртый голос.Это хватит на...
Третий голос.Приразумно.
Четвёртый голос.Это можно, собственно, старость обеспечена. У него вообще очень хорошая жизнь. Он быстро растратил.
Третий голос.Уже, я думаю, лет 7-8 он все просадил.
Четвёртый голос.К началу войны он оказался совсем на бабах уже. Пожалуйста, расскажите, вы тут в разговоре уже упомянули о его странном, что ли, как это сказать, поведении последние годы, когда он переругался со всеми.
Третий голос.Да, да. Это очень печальная история. Для меня самого печальная, потому что он меня, так сказать, тоже возненавидел в некотором смысле. Хотя я ничего против него не делал решительно. Но вот эта история была, понимаете, такая. Когда кончилась война, тут в эмиграции, что вполне естественно, конечно, очень такое патриотическое настроение проявилось. И на советское правительство многие эмигранты возлагали надежды гораздо большие, чем оно оказалось в действительности.
Так, думали, что будет поворот более либеральный такой политики, больше свободы, больше терпимости и так далее. В эту струю в значительной степени попал и Иван Алексеевич. — Кроме того, материальное его положение было уже плохо. Он по временам сотрудничал в здешней советской уже газете. Были такие русские новости, они до сих пор существуют. Это газета, которая поддерживается советами. Они сразу берут большое количество экземпляров. Он там кое-что печатал. А потом, главное, это наш союз. У нас союз эмигрантских писателей, которого я в то время был председателем.
— Обедать, пожалуйста? — Да. Сейчас, сейчас. Сейчас, но я скоро договорюсь. И там, понимаете ли, возник такой очень тяжелый тоже вопрос. Часть членов...
Четвёртый голос.Нет, вы, пожалуйста, подробнее сейчас, мы потом пойдем обедать, а вы все-таки расскажите. Это очень интересно. Нет, я говорю, вы не торопитесь рассказывать. Не торопитесь. Да.
Третий голос.Может быть, мы пока прекратим, а потом добавим.
Четвёртый голос.А, ну конечно. Да, да, да.