Первый голос.28 ноября 1973 года. Перезапись беседы с Игнатием Игнатьевичем Бернштейном, состоявшейся 5 мая 1972 года. Запись велась на мактофоне Тесла со скоростью движения ленты 9 см в секунду на пленку тип 6. Перезапись ведется на мактофон Тембер со скоростью движения ленты 19 см в секунду на пленку тип 10. Первая дорожка перезаписи.
Второй голос.Пятница, 5 мая 1972 года. Беседа с Игнатьевичем Игнатьевичем Бёрнштейном, псевдоним Ивич. Запись ведется на квартире Игнатья Игнатьевича по адресу Москва, Рулморский переулок, 4, квартира 1. Записывается на магнитофоне Тесла. При скорости движения ленты 9 сантиметров в секунду. Пленка тип 6. Первая лицевая желтая дорожка записи. Начните вы с биографической справки о себе и о своем брате Сергею Игнатьевичу Норштейне, о котором я тоже знаю.
А потом, значит, расскажите, что вы помните из литературной и не обязательно литературной, если вы интересовались искусством, то есть театральной и жизнью искусства того времени. Только, значит, единственное ограничение, что меня интересуют люди десятых и двадцатых годов. То есть, в общем, примерно до съезда писателей.
Третий голос.— А двадцатых я могу много?
Второй голос.— Ну, десятых, конечно, кое-кого старше не включать.
Третий голос.— А десятых, конечно, мало.
Второй голос.— Да. — Да, пожалуйста. — Да что, вы отключена уже, да? — Да-да, пожалуйста.
Третий голос.Ну, и обстоятельства моего рождения были не совсем обычные. Мой отец работал, мой Сергей Игнатьевич отец, работал на постройке КВЖД. И во время боксерского восстания их эвакуировали из Храбина. И по дороге на пароходе мой отец был случайным выстрелом с берега убит. Так что я родился через три месяца после смерти отца в Хабаровске, куда, значит, приехала. А Сергею Игнатьевичу было 8 лет. Потом, значит, поехали, моя мать поехала к своей матери в Киев. Там мы прожили примерно 5 лет.
И после погрома 1905 года уехали за границу. Жили год в Берлине и в Швейцарии. А вернулись потом уже перед войной. Да, там жила сестра моей матери. Была приготовленная квартира. И с тех пор мы живем в Петербурге. Жили до 1930 года. В 1935 году я переехал к настойчивому требованию Шкловского, который считал, что я в Ленинграде ничего толком не делаю, даже в 1929 году. А через год я перетащил сюда и брата, у которого были неприятности в Институте Истории Искусства, он работал, он оттуда ушел.
В общем, удалось обменять квартиру, и тогда и он, и моя мать.
Второй голос.И, значит, Сергей Игнатьевич тоже с 30-го года в Москве?
Третий голос.Он с 30-го, с конца 30-го, по-моему, года, да.
Второй голос.Тогда еще он приезжал мне. Я с ним как раз в 32-м году впервые встретился, тогда в 31-м даже, тогда выпустили неудачные пластинки с голосом Маяковского, которые не вышли совсем. Да. И вот по этой связи я и Бромберг с ним встречались по этому поводу. И, по-моему, он тогда еще приезжал из Ленинграда, а был еще ленинградцем, но я не увидел.
Третий голос.Нет, не он. Помню, в 30-м году он приехал. Ну, он, так вы знаете, значит, проделал в Институте истории искусств уникальное, записав на валике всех крупных поэтов.
Второй голос.И, кроме того, Гиппиус тогда же написал много большой материал по фольклору в этом же собрании. Всего там в этом собрании, который я... Это Гиппиус делал. Что? Гиппиус. А, Гиппиус, да. Это было одно собрание, в котором было 800 с чем-то номеров. Я это собрание принял и перевез в литературный музей в Москву. А хуй это делал? В 1938 году перевез буквально так, при помощи только вокзальных носильщиков, на своем горбу. Я купил 12 чемоданов, завернул и взял стружки в магазины, уложил эти валики и в красной стреле положил наверх.
И потом также в Москве перевез на Маховую, в Литературный музей, к Бондж Бруевичу. И там у них, да, причем ряд валиков уже оказался разбитым. Немного.
Третий голос.По-моему, валик Мандельштама был разбит.
Второй голос.Я уж не помню, конечно.
Третий голос.И какие-то, в общем, а так как Сергей Игнатьевич работал над своей статьей «Голос Блока», то он очень много прослушивал Варяки. А когда еще техники-то перевода не было, и, в общем, «Блок» оказался стёртым.
Второй голос.Но сейчас он немножко восстановлен. Алянский считает, что это никуда не годится. Алянский считает, что никуда не годится, но...
Третий голос.Что это? Одна древняя охмата удержала другого. Надежда Яковлевна Мандельштам тоже недовольна записью Мандельштама. Но, конечно, техника была очень примитивная, это фонографные валики.
Второй голос.Ну, в общем, была очень тонкая. Только, конечно, Сергей Игнатьевич виновен в том, что он рассматривал эту коллекцию как свой материал по лаборатории, по изучению интонации. Художественная речь. И это у него было пособие. Он недостаточно распринял, что он, собственно, создал уникальный архивный памятник. И так как Блок умер вскоре, то, вероятно, несколько десятков раз этот памятник был прослушан.
Третий голос.Я не знаю, в Балике Гумилёва сохожусь, мы есть были, там, я не знаю, какого не видел, я вот сейчас не помню.
Второй голос.Там были 8800, там были все артисты. Это вот продолжалось там некогда, есть 26-го, даже 28-го года. Что теперь, я не знаю. Я расстался с этим, я это получил в 38-м году и расстался в 41-м, то есть в 8-м году. Это уезжала эвакуация, вернулась и так далее. Ну хорошо, это я историю всю знаю.
Третий голос.Да, сейчас там тоже восстановил Олег Алексеевич Шуров.
Второй голос.Да, я его знаю. Он меня учил.
Третий голос.И он даже демонстрирует. Да, к сожалению.
Второй голос.К сожалению, он тоже недостаточно бережет эти вещи. Так нет, он же это переписал. Коль что переписал. Там огромное количество вещей еще не переписано.
Третий голос.Да, да.
Второй голос.Он переписывает лично ему, на институте, то, что ему нужно для демонстрации. Ну хорошо, теперь обращайтесь непосредственно к себе. И значит, потом вы работали как писатель, в основном для детей. Это было позже, значит, я...
Третий голос.Я всегда работал в институте истории искусства. Первый атом учился, потом был научным сотрудником второго разряда, тогда это называлось. Написал работу, которая так и не опубликована, которая сейчас оказалась довольно современной, кажется, я ее не присматривал. В общем, никаких элементов структурализма в строении новелл Мопассан с указанием незначительного количества вариантов, зачинов и финалов новелл.
Второй голос.Кстати, Геннадий Иванович, прежде чем мы перейдем к нашей основной теме «Литературные жизни» 2020-2021 годов, как мы договорились, я хочу вам задать несколько дополняющих вопросов. Мы сказали обстоятельства вашего рождения, но забыли сказать год рождения. Дату.
Третий голос.Чего?
Второй голос.Вашего рождения.
Третий голос.В Новом Уссилии 30 августа 1900 года.
Второй голос.Вы еще в сущности в 19 веке родились.
Третий голос.Да.
Второй голос.1900 год. И учились вы в гимназии?
Третий голос.И учился я в гимназии Гуревича в Петербурге, причем поступил в гимназию первый класс в тот год, когда ее административно кончил Сергей Игнатьевич. Так что был там без надежности, вот после того, как он ее кончил.
Второй голос.Ну что ж, вы не посранили славу брата?
Третий голос.Мне очень хорошо принято, потому что...
Второй голос.Не посранили славу брата?
Третий голос.Нет, я тоже хочет золотую медаль. Значит, там, а потом университет был, нет? Да, я немножко хочу сказать о гимназистских годах, потому что, собственно, тогда начались мои филологические знакомства некоторые. Некоторые. Дело в том, что моим преподавателем литературы был Борис Михайлович Ахинбол.
Второй голос.Преподаватель литературы не мы? Да, Геннадий Гуревич. Я никогда не знал, что он был школьным федералом.
Третий голос.И мы подружились с мамой. Борис Михайлович был у нас. потом, значит, мы два года подряд вместе жили на даче, так что были такие довольно тесные отношения. А товарищами моего брата по университету были Юрий Николаевич Тынянов и Сергей Михайлович Бонзи. Они были по факультету, товарищи, по венгеровскому знаменитому пушкинскому семинару. А вы тоже были участниками этого семинара? Я-то был через восемь лет.
Второй голос.Ну да. Но я говорю, вы тоже ли до этого... То есть, вернее, этот семинар-то существовал к моменту вашего участия?
Третий голос.Семинар еще существовал, когда я поступил в университет, значит, это было в восемнадцатом году. В семнадцатом.
Второй голос.Ну, пожалуйста, это всегда мне интересно.
Третий голос.Да. Значит, Барт был одно время пушкинистом, потом стал специализироваться по лингвистике, у шахматного. И ущербный, и, значит, так лингвист на всю жизнь и остался. По представлению Шахматова, он был оставлен при университете, чтобы в то время для евреев было очень трудно. Специальное разрешение министра. Вот, значит, вот лет из шестнадцатого года мы жили на Дачу Охенбаум в Терриоках. И там, значит, я познакомился, к нему приезжал Жирмунский часто.
Мы много гуляли, и, между прочим, во время прогулок Борис Михайлович и Виктор Максимович сочиняли такие эпиграммы-пародии на поэтов. Потом Виктор Максимович их записал и засекретил. Он же не давал их читать. Но они действительно были обидные. Хотя так и не обидно обидные.
Второй голос.Это бы интересно записать.
Третий голос.Я одно запомнил. Ну, потом это лучше все-таки так-то не публиковать. Нет, публиковать, конечно, не нужно было. Нет, да нигде.
Второй голос.А зафиксировать надо.
Третий голос.На четыре строки о Гумилеве были. Пускай погибну я потом, да и погибну я едва ли, как с Георгиевским крестом, совершаю подвиги в привале. Имеется в виду привал комитета.
Второй голос.— А Горький, так сказать, на обидование? Горький, имея в виду его конечную смерть?
Третий голос.— А потом, я помню, еще была пародия на стихотворение Вячеслава Иванова «Вурна ринула сменада словно лань, словно лань». Значит, эта пародия, я помню, скончалась.
Второй голос.— А пародию вы не помните?
Третий голос.Только две последних строчки я помню. Написал стихов термолога «Перестань, перестань». Вот таких вроде... Это жермунский писал, да? Это жермунский хит-бал. Просто во время прогулок импровизировали. У нас тогда была в моде игра. Это вспоминать строчки стихов на какую-то определенную тему. Ну, например, тема мебель. Знаешь, ты же вспомнишь все диваны, кровати, стулья, кресла, которые тебе попадались в стихах.
Второй голос.Понятно.
Третий голос.Это забавное занятие такое, такая умственная тренировка. Причем неизменно победителем был Виктор Максимович Жироновский, у которого был совершенно несравнимый с тем. запас в памяти стихов и умение их, в случае, подобрать. Был такой случай, что какую-то тему мы с братом, только чтобы осилить Жермонского, даму подготовили, просматривались мозг со сборником стихов, а потом, значит, так невинно брат предложил эту тему, И мы все-таки обозорились, и Генрих Гусейнович написал больше массы.
Даже помню, тема была «Бог я».
Второй голос.Более простая для игры тема, чем мебель, в общем, вулканка.
Третий голос.Да, во всяком случае, вот так.
Второй голос.Одного Лермонтова хватит на час.
Третий голос.Увлекаюсь этой игрой. Ну вот, значит, я в семнадцатом году в гимназию кончил университет и одновременно в институт истории искусств. Университет я скоро бросил. Уже учился только в институте истории искусств. Причем, значит, положение было, в общем, со всем кругом Апояза, я был знаком еще с гимназических лет, в 14-м году. Одна наша родственница, приятельница жены, первой жены Шкловского, Василиса Георгиевна, привела Шкловского в нашу сроку беседы о первой книге «Воскрешение слова о потемне».
И вот тогда он образно обсуждал. С тех пор Шкловский начал у нас бывать. И потом я с ним, у меня, значит, с ним дружба, которая уже льется, значит, почти 60 лет. В последние годы как-то мы реже встречаемся, но в общем он в моей биографии сыграл большую роль, потому что он меня перетащил в Москву, он мне дал идею моей первой детской книжки. В какое-то время я у него был секретарем вместе с Трениным.
Второй голос.Вот как?
Третий голос.Да. Тренин вот это был, а Харжив у него жил. Вот. Тренин стал моим ближайшим другом.
Второй голос.Вы знали Владимира Владимировича?
Третий голос.Что?
Второй голос.Вы знали хорошо Владимира Владимировича Тренина?
Третий голос.Владимира Владимировича я был близким другом.
Второй голос.Вы характеризуйте его, пожалуйста. Я его знаю внешне, до войны, он уже рано погиб, и все время вместе тренинг хаджи, хотя, по-моему, они очень разные люди.
Третий голос.Тренинг хаджи? Чрезвычайно разные, и в то же время как-то очень были дружны. И, в общем, в конце концов, у меня несколько, так, отношений с Терениным, несколько дали холоднее, потому что у меня были довольно плохие отношения с Николаем Ивановичем.
Второй голос.Но как раз, по-моему, их отношения перед войной на некоторое время, во всяком случае, как-то треснули, что выразилось в том, что в собрании сочинений Маяковского, где они делали первый том, в следующем издании первый том делал отдельно Хаджи, второй отдельно Тринь. И так все это восприняли, как развод Ильфа и Петрова.
Третий голос.Я не очень помню, как это было.
Второй голос.Это деталь, которая мне, как мяковисту, была.
Третий голос.Дело в том, что Харчев человек сложный, обладающий совершенно незаурядным обаянием, когда он хочет нравиться. Он покорил, совершенно покорил Анну Андреевну Ахматову, его очень любил Багрицкий. И многие вообще к нему очень хорошо относились, но я не хочу говорить о его характере. Но я могу только одно привести, потому что это документально, что он с Трениным писал книгу о безобретателе Ползунове в 18-м веке. Причем тренер ездил в Барнаул в архив, собрал все материалы, причем мне пришлось через много лет после этого быть в Барнауле и тоже в архиве, я интересовался другим изобретателем того же времени, Фроловым, Когда я его увидел, по надписям на архивных делах, какое огромное количество дел рассматривал Тренин.
А потом, значит, после смерти Тренина, эта книжка была перенесена очень странно, с переставленными фамилиями. Не Тренин и Харджи, а Харджи и Хитренин.
Второй голос.И сейчас поэтика Маяковского так и вышла, хотя там больше Тринина, чем Хаджи. Конечно, больше.
Третий голос.А там тоже переставлено. Умеренец по сей день.
Второй голос.По-моему, да. Там Хаджи. Поэтика Маяковского. Заметки о поэтике Маяковского. Там совместные его работы и посмертные по отношению к Тринину. работы Каджиева. Нет, он, конечно, человек очень самолюбивый, болезненно обидчивый и, я бы сказал, неблагожелательный.
Третий голос.О, да, он совершенно человек, с которым он говорит, сияя самой доброжелательной улыбкой, как когда он выходит, этот человек, но начинает говорить с ним совершенно другому. Он не человек.
Второй голос.А тренинг на меня производил впечатление, очень чисто.
Третий голос.Тренинг совершенно обаятельный, очень чистый человек. И талантливый, по-моему, работник.
Второй голос.Очень.
Третий голос.Все, что он делал, он делал талантливо и добросовестно. Вообще, вот чрезвычайно. Ну, просто такой близкий моей душе человек, У меня даже трудно его так объективно характеризовать. Ну, в общем, в конце концов, Николай Иванович несколько подпортил и наше отношение. Но не до конца. Он погиб в первые месяцы.
Четвёртый голос.Он в ополчении погиб.
Третий голос.Он погиб в ополчении, куда они вместе с Хардио вошли. Причем, как мне рассказывали, не знаю, справедливо ли уехать, и он мог взять и тренинг, но, в общем, боялся задержаться, и тренинг оставил, а сам уехал.
Четвёртый голос.Так, я не знаю, это очень-то жестокое обвинение, у меня, я не помню, я слышал об этом так, но могу так сказать тоже в дополнение к впечатлению, я увидел Николая Ивановича Хаджиева в научном зале Ленинской библиотеки, помните, на левой фоне, уже, значит, вот тогда, когда стали кое-кто на площадке из ополчения. Тогда вот кое-кто вернулся из ополчения. Во время войны. Там была пересортировка. Ликвидировали ополченческие дивизии, взяли в армию, а кое-кого тут отправили в тыл.
И я тогда, я не от кого, вы говорите, как вы слышали, я не от кого ничего не слышал. Я слышал самого Николая Ивановича. Совершенно понятно, Что он, конечно, о себе дурного не говорил. Но я сейчас не могу сказать, не подтвердить, не опровергнуть то, что вы сказали. Но я помню свое эмоциональное впечатление, что что-то тут неладно. Где-то они были вместе, в каком-то, по-моему, острове речном. может быть, я и путаю, по-моему, и, в общем, он отплыл.
В общем, куда-то он... Но у меня такое осталось ощущение, что он все-таки оставил друга в ситуации, в которой он по фронтовым тогдашним, так сказать, законам не имел права оставить. Вот такое ощущение у меня осталось. Но я оговариваюсь и перед вами, и перед будущим, что это только ощущение.
Третий голос.Да, но у меня впечатление такое же. Я тоже не был свидетелем.
Четвёртый голос.Причем впечатление на основе рассказа самого Хаджила сразу после событий.
Третий голос.Ну да, вероятно, потом это его трактовка изменилась, его рассказы.
Четвёртый голос.Он был смущен, когда рассказывал.
Третий голос.Это очень интересно, потому что я не слышал такого свидетельства в то время. Я со второго дня войны был на площади в Севастополе, в обороне Севастополя. Значит, я буквально на следующий день после победы войны, ну, тогда выехали небольшая группа писателей, и вернулся я только к Капсавой войне.
Четвёртый голос.Вы были в плену?
Третий голос.Что?
Четвёртый голос.Вы были в плену, нет?
Третий голос.Нет. Я был...
Четвёртый голос.Ну, и Севастополь, да вы уехали?
Третий голос.Я был в Севастополе, мы своевременно из Севастополя ушли, на Кавказе, в Токси, в Сочи была наша редакция, я работал в редакции «Красного Черноморца», «Слотская газета». Я плавал на кораблях, но я больше занимался авиацией. Так что я больше был на аэродромах, но летал на бомбёжке.
Четвёртый голос.Ну хорошо.
Третий голос.Писал о лётчиках, потом книжку у меня вышла над Чёрным морем.
Четвёртый голос.Так вот тогда, возвращаясь в то время, вы уже через Шкловского познакомились и с Трениным, и с Хаджиевым. Так?
Третий голос.Через Шкловского, да. Да-да, я познакомился. Но я хочу вернуться к более ранним временам. Вот, значит, когда в 14-м году Шкловский, значит, пришел, потом Тинянов и Вонди были товарищами брата по университету. И в общем, значит, тот период, который основал поезд Шкловский-Танянов, он был в общем-то в нашем плане. Но Шкловский-Танянов поднакомился на улице. Ну, в общем, не знаю. — Может быть, до этого. — Что? — Может быть, до этого и встретился. — Может быть, и встретился же. Но вот у меня в памяти остались они трое у нас в доме. И, значит, об этом периоде, пожалуй...
Второй голос.А вы сами не участвовали в заседаниях о Паязе? Участвовал, я там доклад прочел.
Третий голос.Вот я вам говорил о новеллу Мопассана.
Второй голос.Это был доклад о Паязе?
Третий голос.Это был доклад о Паязе, мать.
Второй голос.И как же он был встречен?
Третий голос.Он, мол, хорошо его Пинянов хвалил, Лео Волумц. А эта полемика вышла по поводу этого доклада. В общем, с интересами был, желательно был встречен. и Бориса Михайловича Махинбома, с которым я встречался и позже, и почти до конца его жизни. Отношения Бориса Михайловича с моим братом испортились. После выхода мелодики, мелодики стиха Махинбома, брат со многими положениями этой книги был не согласен. И на одной книге у меня, она у меня сохранилась, написал брату четверостишье.
Были Пухтало-Шувалова, только не было мелодики. Десять лет прошло без малого, мелодические годики. А это Пухтало и Шевалово – места, где мы вместе жили на даче.
Второй голос.Да, вот это так, черты литературного быта. Да. И Тынянова вы тоже хорошо знали?
Третий голос.Тынянова я хорошо знал. Бывал у него дома. И даже однажды сидел у него в засаде. Это Шкловского тогда искали. Он описал это в своем сентиментальном путешествии.
Второй голос.Да, он какое-то отношение к эсерам имел.
Третий голос.Такое-то, да, отношение весьма малое, но какое-то имел он, кто был в СССР. В общем, его в какой-то момент хотели арестовать. Он до дня-три скрывался в Петербурге, его искали в разных местах, и вот была засада у Танянова. А я вышел к Танянову в гости и просидел там сутки в очень большой компании. Там родственник Танянова Каберина, брат его жены. Вы знаете, что Танянова женат на сестре Каберина, а Каберина на сестре Танянова.
Мы очень весело там провели сутки, а потом нас отпустили. Задерживали всех. Млочница пришла, нищий пришел, всех задерживал. А потом, значит, примерно в 20... Да, значит, моя мать была переводчицей. Она открыла, в сущности, для России Стефана Цвайга. Перевела первые его книги все. И она была членом союза писателей, тогда еще был Всероссийский союз писателей. Значит, имела право на Дом литераторов. Дом литераторов кормил, там были обеды.
И, значит, она со своими двумя сыновьями была прикуплена к дому литераторов. Вот, значит, в доме литераторов, конечно, я встречался с очень многим. Но в это время я еще затеял в 21-м году до НЭПа издательство, которое мне сдавало своих знакомых. Назвался он «Картонный домик».
Второй голос.А, знаю. Я видел книжки такого издания «Картонный домик».
Третий голос.Я издал там, значит, первой была выпущена книжка моего приятеля тогдашнего всего до рождения,
Второй голос.с которого так хорошего поэта не вышло.
Третий голос.И книжку опять Кузьмина, с которым я очень часто встречался, мы жили в соседних домах.
Второй голос.А книжка как называлась?
Третий голос.«Эхо». Книжка Кузьмина «Эхо» визуально-картонный домик. Да, неважная книжка, вот так собрал какие-то ошметки. Значит, она стоит где-то... Да. Затем, значит, вот просто мне приходилось встречаться с Блоком. Я устраивал в Доме искусств юбилей Кузьмина. И был очень странный 15-летие литературной деятельности. Это примечание к Блоку, его речи, неверно указано в собрании сочинения, что 50-летие Кузьмина. Ему было тогда лет 45, и это был вот такой странный юбилей, 15-летие его деятельности. Он печатался первый раз в 1905 году, такой был зелёный сборник.
Второй голос.— Игнать Игнатьевич, вот я вас прошу, вы упоминаете целый ряд очень, так сказать, заметных в истории нашей культуры лиц, вот вы, так сказать, для себя делаете такую внутреннюю паузу и давайте их, ваши индивидуальные характеристики, как вы этих людей воспринимали тогда и в какие поправки в этом смысле внесло время. Ну, вот, например, и Тынянов. У меня есть образ Тынянова, нарисованный Каверином. Ну, Тынянов обаятельный человек был.
Третий голос.Должен сказать, что он обладал еще одним талантом, которым, по-моему, в какой-то мере превосходил Ираклия Андроникова. Он умел изображать великолепно. Только не современников. Он изображал Пушкина. Он изображал разговор Пушкина с Соболевским. Это страшно интересно. Чрезвычайно это было интересно. Он рассказывал о Грибе.
Второй голос.Он умел перевоплощаться как-то в тех, о ком вы рассказываете.
Третий голос.Это было незаурядное актёрское мастерство. Причём он был похож немножко на Пушкина. У него, знали это, отпускал все тут дочки.
Второй голос.Вы знаете, это, конечно, в принципе, другое, чем Раплин Дроников. Шраплин Андронико при всей его талантливости все-таки отправляется от способности имитатора. Пушкин, конечно, имитировать не мог. Это уже актерство в чистом виде. Так сказать, талант артиста. Очень интересный еще эпизод, который вы рассказали, что Юрий Таньянов был в такой степени артистичен. Он был артистичен. Да. Скажите, отношения его с Каверином и с Зощенко были близкие?
Третий голос.Ну, по-моему, были вполне, да, дружеские, хорошие отношения. Вообще был человек, насколько я могу судить, очень доброжелательный и улыбчивый. Замкнутый или нет? Минуточку, выходишь. Замкнутый или нет? Сам Птенянов.
Второй голос.Сам Птенянов, да. Сам Птынянов, ну какие еще? А замкнутый он был человек? Что? Замкнутый он был человек?
Третий голос.Нет, он был человек чрезвычайно общительный. Но я его наблюдал только в эти годы, в сущности, последние мои наблюдения относятся к тем годам, когда он писал Кюхону.
Второй голос.Да, он начал, собственно, только входил в литературу.
Третий голос.Потом я уже редко встречался и ничего, пожалуй, о нем больше добавить не могу.
Второй голос.Борис Михайлович Шекенбом я встречался и до последних лет, и до жизни, когда наезжал в Ленинград. Это был человек чрезвычайно мягкий, чрезвычайно доброжелательный. И в нём была какая-то неуверенность в себе.
Третий голос.Как-то не странно, хотя он в научных спорах был очень активен, но вот я помню одно из моих последних свиданий с ним, когда он был в тяжелом состоянии, потому что у него были нелады в Пушкинском доме, и я его тогда уговаривал, он мне рассказывал.
Второй голос.Игнать Игнатьевич, мне пришлось впервые переменить ленту. Вы стали говорить после Танянова о Эхельбауме. И вы что-то вспомнили, что у него были какие-то неприятности в Пушкинском доме, и на это он вырвалось. И в этой связи хотели рассказать какой-то эпизод.
Третий голос.Я помню, я к нему, я когда был в Ленинграде, к нему приходил. Это было уже, когда его дела были в порядке. Но он, вот как-то у него была иногда какая-то неуверенность в себе. Я его тогда очень уговаривал, он мне рассказывал о Лермонтове. Это еще он не написал свою работу о нем. И он нажал на то, что он думает о «Герое нашего времени», и я его умолял немедленно начать писать. И он действительно начал писать и написал свою работу «Герое нашего времени». Это последняя его, и при том, одна из самых блестящих работ.
Он был необычайно как-то привык и заинтересован в общении с людьми, с друзьями, и я помню последний с ним разговор, когда я его навестил в Ленинграде, он собирался на защиту чьей-то диссертации об эпосе. И в передней, надевая пальто, как-то надел один рукав, ты остановился, задумался и спросил меня, Саня, а как вы думаете, что такое Эльбус? И вот это какое-то очень яркое о нем такое последнее воспоминание. Это кондом? Да. Да. Ну, вы знаете, что умер он. Совершенно внезапно. Выступил с речью на юбилей Шашеневича.
Нет, я не знаю. Юбилей Шашеневича он выступил, сел на место рядом с дочерью и умер.
Второй голос.Ну, легко. А был такой юбилей Шушеневича?
Третий голос.Был юбилей Шушеневича в каком-то время в Граде, да.
Второй голос.Я даже не знал. Об этом ничего не писали. Но вы упомянули еще тот, что я просто подхватываю то, что вы вспоминаете попутно. И останавливаю, фиксирую точку, так сказать. Ну, Кузьмин. Видите, вот что мне хотелось бы вам рассказать. Это о совершенно необыкновенной обстановке, не обстановке, не подходящее слово, жизни, интеллектуальной жизни в 20-21 год.
Третий голос.Вот. Голодное время, до МЭПа, была чрезвычайно интенсивная интеллектуальная жизнь, мало связанная с политикой, или вовсе не связанная. И тогда же образовался Институт живого слова. Тогда начались... Всемирная литература издательства образовала такой семинар, будто переводчиков. На самом деле переводчики были сами по себе. Там очень интересный семинар по Критике вел Корней Иванович Чуковский. И Зощенко был в этом семинаре. И даже великолепно спородил Корней Иванович потом.
Второй голос.И вот два примера был конической деятельности того времени. Это Корней Иванович Чуковский и Академия Кони. Тоже очень интересно. Кузьмина я вам не забуду. — Ну, пожалуйста, иначе в другом порядке. Скажите еще дочками о Коне, так как вспоминается.
Третий голос.— Корней Иванович читал лекции, я не знаю, вероятно, в 20 местах. Он бегал по всему городу. И кони на костыле. Ходил со своей квартиры, кажется, на Дерзинской улице, в университет, через весь город. Транспорта не было, в трамвай невозможно было попасть. Трамваи были бесплатные и обвешаны кругом гроздями людей. И он ходил пешком и читал лекции в университете, читал в Доме искусств, читал в Доме литераторов.
Первый голос.28 ноября 1973 года. Продолжение перезаписи беседы с Игнатием Игнатьевичем Берштейном Александром Ивичем, которая состоялась 5 мая 1972 года. Запись велась на магнитофоне Тесла со скоростью движения ленты 9 см в секунду на пленку тип 6. Перезапись ведется на магнитофон Темпор со скоростью движения ленты 19 см в секунду на пленку тип 10. Вторая дорожка перезаписи.
Второй голос.Вот жизнь людей, как-то причастных к институту, а я оказался причастным, Ну, как я, кажется, уже говорил, то, что моя мать была переводчицей для членов Дома литераторов.
Третий голос.Значит, мы там обедали. А вечерой большую часть я проводил в Доме искусств, где жили, жило тогда довольно много писателей. И там завязались мои дружеские отношения. С Кодесевичем. В соседней комнате жила Ольга Дмитриевна Форш, с которой тоже...
Второй голос.Это тот дом искусств, который описывает Кавилин.
Третий голос.Да. И который описывает Форш в поиске сумасшедшей коровы. И...
Второй голос.И Федин его вспоминает.
Третий голос.Да. И там же собирались Сарапионы. Они собирались в комнате Слонимского, я там тоже часто бывал, в маленькой комнате, в которой дым висел столбом от махорки и папирос, и читали. В этой обстановке, причем там бывали все, зато приходил Ичуковцы, заходил Ахматова, заходил... Мандельштам там бывал?
Второй голос.Что? Даже Мандельштам там бывал?
Третий голос.Мандельштам бывал, он же жил в Бобиску. Мандельштам часто встречался. и это же было в мурах не стоит рассказывать и тогда очень интенсивного тогда работали ходосевич в это время вот написал свою по моему лучшую книгу тяжелая ира и причем это было просто буквально на моих глазах. То есть он мне читал еще даже не оконченные стихи, я помню, баллады его знаменитые, и как он радовался. У него были строчки «на окнах морозные пальмы», нет, простите, «часы с металлическим стуком в жилетном кармане идут на окнах морозные пальмы, не помню, когда-то цветут. И он радовался этому столкновению. – Морозы и пальмы? – Пальмы с часами в жилетном кармане. Ведь для его стихов вообще очень характерно столкновение высокого стиля с прозаизмами. – Да. – У вас какой-то
Второй голос.Очерк о нём, вы хотели включить его. Можно.
Третий голос.О нём, да, у меня тут немножко о нём воспоминания написаны. Вы можете включить его. Вот я помню первое моё впечатление Холосевича. Пошёл в обеденный зал Дома литераторов, высокий человек. С худым длинным лицом, по сне, с черными прямыми волосами, длинными и прямыми совершенно, не завивавшимися, с обмотанной бинтом шеей и в черном сертуке, одежде почти забытой в те годы, когда все ходили, в чем придется во всяких френчах и сшитых из портьер-костюмов.
Очень тонкие губы, и почему-то они показались какими-то змеиными, язвительными. И он действительно был человек язвительный очень, хотя умел быть очень добрым. И он, когда только что приехал из Москвы, поселился с женой Анной Ивановной, сестра Георгия Чужкова, в Доме искусств.
Второй голос.Сестра Георгия Чулкова? Да, она Анна Ивановна Федосеевича, сестра Георгия Чулкова. Значит, у Чулкова было две жены, две сестры. Любовь Ивановна, я знаю. Любовь Ивановна, да. Сестра Анна Ивановна.
Третий голос.А эта Анна Ивановна скончалась уже, да? Да, Любовь Ивановна старше, Анна Ивановна дольше.
Второй голос.Любовь Ивановна еще жива, я ее записывал. Неужели она жива? Я ее записывал на прошлой неделе. Что вы говорите?
Третий голос.Если вы не будете, передайте ему привет, пожалуйста.
Второй голос.Ей 90 лет. Ей 90 лет, да.
Третий голос.Она старше Анны Ивановны была.
Второй голос.Анна Ивановна скончалась.
Третий голос.Анна Ивановна скончалась уже лет 10 назад. Да, и спасен сын Анны Ивановны, Гарик. Позже он был актером под этой же фамилией Гарик. Он очень красивый юноша, необыкновенно красивый. Он сыграл Карла XII в фильме по Петру Алексея Толстого. После этой первой встречи с Хадасеевичем, когда меня страшно заинтересовала его внешность, я скоро с ним познакомился у нас, возникли примерно два года, длившиеся до его отъезда за границу.
Не то, что дружеские отношения, все-таки была велика разница и в возрасте, и в жизненном опыте, и в развитии интеллекта. Мне было 20, а ему 40. Ну, какие-то приятельские такие отношения. Я часто бывал в его полукруглой комнате, которая описана в его стихах в балладе, с окном выходившим на угол мойки Невского, где открывалась перспектива на весь Невский проспект. И вот у этого стеклянного окна возникли его строки. Все жду, кого-нибудь задавит висившийся автомобиль, зевака грязная окровавит торцовую сухую пыль, и с этого пойдет, начнется раскачка, выворот, беда, звезда на землю оборвется и станет горькая вода.
И вот он все ждал, что что-нибудь начнется, что оторвало бы его от тоски, от внутреннего смятения, в котором он находился тогда. Ну, ничего не началось. Началась перемена его личной жизни. Он влюбился в Нину Берберову, с которой он потом уехал за границу. Вот мне очень помнится, как он писал в декабре двадцатого года балладу и читал мне еще стропы неоконченного стихотворения. У меня и хранится и первый чистовой список, и два черновика баллады.
— Надо передать в ЗГАЛИ. — Только не в ЗГАЛИ. — Ну, в библиотеку имели. — Только не в ЗГАЛИ. Я это завещаю Пушкинскому... Думаю, вернётся на Ленинской библиотеке, я это завещаю. У меня много автографов. У меня автографы Мандельштама есть, черновики Мандельштама. Ненапечатанные некоторые вещи.
Второй голос.— Даже, да?
Третий голос.Астрофы не напечатанные, варианты не напечатанные.
Второй голос.А Надежда Яковлевна их знает?
Третий голос.Ещё нет, скоро узнает. И не хотят съедать по них мужчинам. Вы читали её второй том Располагающий?
Второй голос.Второй нет ещё. Первый читал. Второй вот думаю, что скоро прочту.
Третий голос.Она очень недобрая в отношении многих людей. Несправедливо недобрая иногда.
Второй голос.Вообще она злющая, конечно, женщина, но умна как бес.
Третий голос.Она очень умна. Мы с ней в очень хороших отношениях. Она обо мне ничего плохого не написала. Писал тоже хорошее в первом доме, который вышел за границей. Но у меня все страшные годы хранятся архивы штаба. Вот на этой полке стояла.
Второй голос.Так что вы говорите? Вы сохранили?
Третий голос.Что?
Второй голос.Вы сохранили это всё? Да. — И потом ей отдали лекарство? — Да. — Ну, это огромные, конечно, ваши заслобы тогда.
Третий голос.— Мне позвонил Харжев. Надежда Яковлевна жила ещё в Чебоксарах. И мне позвонил Харжев, что Надежда Яковлевна сказала, чтобы ты мне передал архив.
Второй голос.А мне она этого не говорила.
Третий голос.А я попытался передать Хаджиеву, а сказал, что я передам комиссии по наследству, уже была образована. В нее входили брат Надежды Яковлевны, и ходил Хаджиев. Я, значит, по описи брата Надежды Яковлевны все, что у меня было, передал. И потом я, Надежда Яковлевна, благодарила, что я сделал эту опись, потому что брат Надежды Яковлевны петь за Хаджиева, а он там что-то манипулировал, о чем она пишет во второй части, а там с бешенством пишет о Хаджиеве.
Он какие-то срезал даты, потому что по его убеждению это написано не тогда. В общем, как-то очень суевольно распоряжался. Война, тем не менее, шесть не спится, тоже относится к смерти Самуила Кисина.
Пятый голос.Его памяти он посвятил. В эти годы, когда я знал Ходосевича, у него, он переживал, очевидно, трудный, но не кризис. Его можно проследить по стихам. «Перешагни, перескочи, перелети, перешагни, что хочешь, но вырубись камнем, испрощи звездой». У него необычайно характерен переход от пафоса к фразоизму. Да. И вот Харисеевич обрывал и свой пафос, и чужой. Вот обрывал свой пафос в стихах, а чужой вот я помню такую сцену, что Андрей Белый у окна в комнате Ходосевича, не помню, о чем мы не спорили, что доказывал Белый, Но его совершенно необыкновенные глаза, где необычайно светло.
Вот я, между прочим, единственный человек, у которого немного похожие глаза, это был Свардовский. Тоже у необычайно светлого голубого цвета. Но у белого, то, что говорится, лучистые глаза, надо понимать почти буквально, они как-то разгорались вдохновением им же произносимых слов. И при том он всегда жестом очень широким помогал родиться следующему слову. И вот я помню, как он стоял у окна, не помню что, что же доказывал Ходосевичу, а Ходосевич сидел в крыше, ложив ногу на ногу.
И чем больше пафоса было у Белого, тем как-то замороженнее становился Ходосевич. И Белый потухал. Он же был не Белый, он же был Борис Николаевич. И вот тогда, словно одержав внутреннюю победу, Ходосевич начал ему одеть, когда Белый потухал. Вот я думаю, что он вновь в пафосе всегда в проявлении событий. Необязательно, что так был ход от пафоса вниз, как в строках о поисках ключей. Иногда обратный ход от обыденности к пафосу, как в балладе, или еще в ножоней, в стихах, обращенных к армейских строк, внезапный взлет.
И вот Россия, громкая держава, Ее сосы губами серебра, Я высосал учительное право, Себя, как министр, еще там несколько ступанешно слышал. Он читал их очень или не очень, Недокламационного российского.
Второй голос.Вот в духе Блока, нет?
Пятый голос.Нет, у Блока, чтение Блока ни с чем не сравнимо. Это мой брат написал статью о волосе Блока. Дело в том, что эмоциональность произнесения Блока мстюков определялась немного его сердечной болезнью. У него было дрожание на глаз. И это дрожание волоса на глазках придавало необыкновенную поразительность. А читал он очень просто. В общем, вот это было такое впечатление сдержанной эмоциональности. Он произносил стихушек не эмоционально.
У него чтение стихов с утра было тяжелой работой.
Третий голос.Он не любил ничего.
Пятый голос.Я помню его выступление в большой аудитории, в Малом театре, где теперь большой драматист. Он там читал совершенно по стуле. Я помню его потрясающие выступления в Доме литераторов, когда он выступал с речью коллегами и тренажерами. Вы слышали эту речь? Что?
Второй голос.Вы слышали эту речь?
Пятый голос.Я слышал эту речь. Ну, ты вот добрался, а ты у вас еще не берешься. Да, у нее, я помню, она... Скажите, с Харасевичем вы закончили? Ах, наверное, еще что-нибудь можно было бы сказать. Да, в логике, конечно, надо отдельно. Да нет, можно считать, что да. Хорошо, вы дали опыт, давайте продолжим о логике. Я задал вопрос, как читал Федосеевич, имея в виду три основных типа чтения. Один, так сказать, актерский, другой кондирующий политический. Это два основных.
И лучшее произношение истории другой группы снижается в каком-то совсем третьем...
Второй голос.Во-первых, Блок читал не актёрски, как я знаю, но близко всех, не скандируя.
Пятый голос.Да поэты вообще редко читали актёрски.
Второй голос.Но поэты читали скандируя.
Третий голос.Разно. Например, с огромным эмоциональным напором читал Есенина.
Пятый голос.С напором, но с кандидатом, я слышал. Да. Он все слышал на Шаканетте моё.
Третий голос.Да. Шаканетте моё, Шаканетте.
Пятый голос.Да, да. Очень большим напором.
Второй голос.Там на Севере девушка тоже. На тебя она страшно похожа. Может, дуровица во мне.
Пятый голос.Шаканетте.
Третий голос.Совершенно необыкновенно читал Мандельштам.
Пятый голос.Он читал «Сегодня дурной день, пусть вечер толковый, а не встал и сей, и прочти гробовой судьбой». Причем, когда он читал стихи, это сопровождалось движением головой и подъемом, и опусканием кулака.
Второй голос.Как будто он качал носок.
Пятый голос.Да, это было какое-то такое, оно выражало затрудненность поэзии, что поэзия нелегкое дело.
Второй голос.Да, но вот это чтение Мандельштама, как вы его сейчас показали, оно все-таки как-то придело с такой скандирующей поэтической мере.
Третий голос.Блок — это другое. Да. Я, может быть, неудачный пример дал, потому что Певучий начинается. Я не увидел знаменитого Педра. Забыл строки. Ну, в общем, это было певуче.
Второй голос.Певуче. Блок читал не певуче. Блок читал не певуче. Нет, нет. Блок произносил стихи, как будто бы...
Третий голос.Ну, это вы можете подробно прочесть в статье моего Сергея Ивановича.
Второй голос.Нет, но интересно и ваше мнение. Вот я записывал Надежду Александровну Павлович. Она попробовала кое-где передать чтение блока. Очень так просто. Причем у нее здоровый чижанский голос, она конечно тембр не передавала, но все-таки она так и передала такую вот произносительность этих стихов. И вот как будто это все вместе дает представление.
Третий голос.А как Наталья сейчас? Я давно с ней не говорил, не решаюсь ей звонить.
Второй голос.У нее инфаркт был летом. Да, инфаркт был. Да, я ее записывал в начале прошлого лета, а потом к осени, вот перед этими блоковскими сессиями, я к ней там подошел, она замахала руками, ой-ой-ой, опять вот ко мне, я говорю, нет-нет, не бойтесь, говорит, у меня инфаркт был. Ну, я говорю, не бойтесь, а пусть хотел вас приветствовать.
Третий голос.надо им позвонить она на прежнем квартире, да?
Второй голос.да да значит, вот вы всех, выходит, почти слышали что? вы слышали, значит, и Ходосевича и вот вам и Мандельштама и Блока Бумилева да, но вот в отношении Блока одно дело, что говорит Сергей Игнатьевич а вы помните Блок? какие вы стихи слышали?
Третий голос.Он считал целый вечер, так что довольно много. Это какой вы вечер? В Большом драматическом театре.
Второй голос.Это значит, 1921 или 1920 год?
Третий голос.Это было, по-моему, начало 1921 года.
Второй голос.До поездки в Москву, да? Да.
Третий голос.Был сначала вечер в Ленинграде, а потом был в Москве.
Второй голос.А потом в Политехническом Москве?
Третий голос.Это вам точно и вероятно скажут, Алянский.
Второй голос.Ну, вот Алянский уже мне рассказывал это. Поэтому я вот хочу соотнести ваши впечатления. Да.
Третий голос.Ну, Алянский вообще был тогда, в последний год,
Второй голос.был самый близкий к Блоху ЧП, пожалуй.
Третий голос.Даже так? Да.
Второй голос.Он очень скромно о себе говорит.
Третий голос.И, вы знаете, поразительная вещь. Не знаю, кто тебе записывать. Блок в гробу совершенно на себя не похож и очень похож на Алянский.
Второй голос.Это необыкновенно. И это не один я заметил. На второй день. — Что вы говорите? Очень интересно. Ой, надо тогда его сфотографировать. — А блок очень помолодел гробу, Алянский говорит.
Третий голос.— Вот, наверное, это то же самое. — Да, я видел его на второй день. Был заброшен бородой и совершенно на себя жил.
Второй голос.— И похож на молодого человека Алянского? — Поход на Алянского. Алянский же был молодым. — Наверное, мой родичник. — Да. Нет, он старше. Много старше. — Подождите, Кирилл. — Нет, он как раз близок даже к Блоку, потому что... Нет, Блоку сейчас 90, 92, а Алянскому 82. В 82. В 82. Он на 10 лет старше меня. Да, он очень бодр. И вы подтверждаете, что, это мне очень существенно для оценки его воспоминаний, что Алянский был в последние годы едва ли не самым близким человеком для Блока.
был не так близким человеком для Глока, да?
Третий голос.Мне кажется, что так. Я не бывал последним. А раньше бывали? Нет, я бывал у него не дома. Я бывал у него раз, два союза поэтов. Я с ним уговаривался устроить юбилеев Кузьмина. Он мне тогда дал доверенность имени Союза по олимпиаде в доме искусств. У меня, к сожалению, пропал мой архив с записками Блока, и с писем Ходасевича, и с писем Кузьмина. У меня Андрея Белого драгоценный архив с рисунками Голубина. Война пропала, папка, ряд папок, целые ряды папок, папки с автографами не оказалось. Все папки с автографами, ни срезов.
И ничего, никаких следов? Никаких следов. То есть она украдена могла быть? Да, или украдена могла быть выброшена.
Второй голос.Нет, если это автографы, то возможно как раз, если есть признак.
Третий голос.Я пытался узнать, не попали никуда-нибудь, в общем, нигде не обнаружилось.
Второй голос.Если это у Карадина, то это лучше.
Третий голос.И руки Маяковского у меня были.
Второй голос.Да что вы.
Третий голос.Да. Что ни страница, то зверь. То есть он только... Да, колеблется. У меня была еще отца.
Второй голос.То есть, значит, если это у Карадина, то это может когда-нибудь выслышать. Если это выброшено, то это уже никогда не выслышит. Да.
Третий голос.Если украл, лучше, если украл. Если украл, то человек понимает, что... Я пытался через Бромберга, я не знаю, он жив или нет.
Второй голос.Нет, Бромберг мой друг, он умер. Он умер, да.
Третий голос.Он умер, да. Я пытался через Бромберга выяснить, не попал ли это куда-нибудь. В общем, не нашел следов.
Второй голос.Это, может, надо бы еще поискать, конечно.
Третий голос.Да.
Второй голос.Очень, конечно, разбросанно говорите, но чем дальше, тем интереснее. Да, очень сразу разбросано. Я своими вопросами вам помогаю еще раз. Я пытаюсь вас вернуть к некоторым темам, но вам не удаваться вернуться. За свои следы вы никогда не можете вернуться.
Третий голос.Да, у меня мысль чисто ассоциативная идет.
Второй голос.Вы говорите, как говорится. В этом и статистика. Хорошо. Ну, в общем, все о чем поговорили, поговорили. А нет, вот о Блоке вы начали говорить. Харасевич, поговорите.
Третий голос.О Блоке.
Второй голос.О Блоке. Во-первых, вы просто перечислите ваши встречи и знакомства с Блоком. Так нет, встреч у меня было очень мало таких личных.
Третий голос.Я только помню очень хорошо его выступления.
Второй голос.В форме литературы. Вот, если вы его очень хорошо помните, постарайтесь его славно рассказать.
Третий голос.Я помню облик его, по-моему, этого настроения. И помню атмосферу зала, о которой совершенно пройден, написал Георгий Иванов.
Второй голос.Где?
Третий голос.В своих воспоминаниях. Это границы вышли, она писала, что было холодно, было совершенно не холодно, что были пальто, были нет пальто, все были нормально.
Второй голос.Может быть он раз нахоронился? Может он в другом вечере говорил? Вообще говоря, это выступление повторялось два лети раза. Так что возможно, что делается?
Третий голос.первом но я не думал что вообще не было холодно там лидераторный дом искусств
Второй голос.ходили греться там топили да да там топили так ну хорошо ну кроме того что
Третий голос.На меня Блок произвел огромное впечатление эмоциональное на маскараде, о котором пишет Павлович. Если помните о воспоминаниях, мы случайно на этот маскарад шли вместе с Блоком. Я зашел на миску за Стяулом Рождественским, и Блок к нему зашел. И мы шли вместе большой компанией. Там был, не помню, был ли Ходосевич, кажется, нет. Вот, значит, там я хорошо помню. И вот, значит, Терлот Рождественский, Надя Павлович, и еще кто-то. В общем, мы шли, я так помню, на искаток через площадь Димы Розтанова, Александра Стреколова, на Миллионную, на улице теперь, улица Халтурина.
Второй голос.А этот дом искусства помещался на теперешней площади Воротского?
Третий голос.Он помещается на углу мойки Невского.
Второй голос.Значит, вы дошли до дворцовой площади? На Мойку и на Морскую. Ну да, Мойка совсем рядом с дворцовой площадью. Да, значит, вы через арку главного штаба шли на улицу Халтурина. Да.
Третий голос.Шли на Невьёвную. По площади, по дворцовой площади, наискосок на улицу Халтурина.
Второй голос.А на Маскараде блок произвёл на меня потрясающие впечатления.
Третий голос.И когда он, по какой-то был момент в маскараде, когда блок прошел через зал, ни на кого не глядя, и перед ним люди расступались, и какой-то коридор образовался. И Блок, так ни на кого не глядя, прошел через зал на тактике эстраде, не помню. В общем, вот этот проход по образовавшемуся для него коридору мне очень запомнился. Вот это то, чего не отрубовалось, что она всё довольно верно, кажется, описывает, но как те моменты, которые я не видел. Я помню, там был очень весёлый Мандельштам, который страшно любил Туатко.
Второй голос.15 мая 1972 года. Беседа с Игнатием Игнатьевичем Бенштейном, псевдоним Ивич. Беседа ведется на квартире Игнатия Игнатьевича по адресу Москва, Роновский переулок, дом 4, квартира 1. Записывается на магнитофоне Тесла, при скорости движения ленты 9 см в секунду, на пленке тип 6. Третья дорожка записей, то есть первая красная дорожка. Мы продолжим, значит, вот этот маскарад. Маскарад, блок прошел по живому коридору, и вы тут вспоминаете Мандельштам.
Пятый голос.Да, блок мне показался тот день чрезвычайно брачным,
Третий голос.И какой-то претерпеложностью ему оказался Мандельштам, который, наша Надежда Яковлевна очень сердится в своих воспоминаниях, что все вспоминают, как Мандельштам любил печенье. Но я тоже помню, что Берштаб на этой маскараде ужасно наслаждался тем, что была такая редкость пирожных.
Пятый голос.Он стоял у вышки и очень весело делал пирожные.
Второй голос.Пирожные или печенье?
Третий голос.Пирожные.
Второй голос.А уже были пирожные, и они были нестатичны?
Третий голос.И вот, пирожные было абсолютно редкость. На этой маскараде репчатые.
Второй голос.А он вообще сладенько любил, да? Что? А мы даже там сладенько любили. Или просто с голодушью?
Третий голос.Нет, он любил сладкое. Любил сладкое, да.
Второй голос.Блоковый? Давайте продолжим пока об блоке.
Третий голос.Да, про блока.
Второй голос.Скажите, где же был этот маскарад? Я не помню. Маскарад этот где был? Я не помню.
Третий голос.Он был, кажется, в школе танца «Аура» на улице Халтурин. Почему-то в воспоминаниях одинаковое вранье у Георгия Иванова и у Адольфа, что это был маскарад Домискус. Домискус не успокоил маскарадами. А по какому случаю маскарад? Может быть, без случая. Очень много висит. В институте истории был бал, на котором появился Бумилёв-Буфрак. Наталья Маскарадзе была, я его не помню. Были еженедельные вечера в Доме искусств. Очень веселый, на другом порядке.
Пятый голос.Живой кинематограф.
Третий голос.Поводили Евгений Шварц и Лёва Ломс. Они были двумя конференциями. Такие люди изображали. Я помню, как Нельзихин изображал. Статую Свободы. А я проползал, он был огромного роста, я проползал между ногами, изображая проход, который причаливает в Нью-Йоркскую компанию. Кажется, это было в фильме «Фамильные бриллианты» Всеволода Ивановна. А может, это было в другом. Ну, хорошо, мы отвлеклись.
Второй голос.Давайте даже вспомним с любыми ассоциациями, возвращаемся будем все-таки к Богу.
Третий голос.Мы возвращаемся к его речи, к Олегу Матвейновскому.
Второй голос.Это было позже или раньше? Это было позже, это уже чуть не последний.
Третий голос.Это было в январе, значит, нет.
Второй голос.Ах, ну да, Пушкинский день. Январь, 20-го или 21-го?
Третий голос.21-го. 21-го. А маскарад был, вероятно, в декабре. Я, по-моему, так чувствую, что был снег. Ну, понятно, карнавал. Это можно в полночь выходить на то, что точно пишут. Она, кажется, пишет когда-то.
Второй голос.Так, ну вспомните эту речь. И блока на этой речи.
Третий голос.Блок, он как-то проходил к эстраде. В первом от прохода сидел мой брат, вторым я. Он почему-то так остановил своего брата, пожал ему руку и пошел дальше к эстраде. Это, Боже мой, такое впечатление, что фламинал стоит.
Второй голос.А Савельев, наверное, всё хорошо знал, да?
Пятый голос.Да, вот если бы он всё написал, не то чтобы очень хорошо знал, только в эти годы. И он говорил эту речь. Вот почему у него был буховатый голос? У него было какое-то каменное лицо. У него двигались лица, как на глупых словах, и ни одна черточка, как на лице, была довольно мрачной.
Третий голос.Хотя он все еще был красив. И я не знаю другого поэта, у которого облик его внешности так ассоциировался бы с его стихами, так подходил бы к его стихам. Человек-блог и должен был быть такой, какой он был на самом деле, такой, какой вообразил бы его потомок или современник, который его никогда не видал.
Второй голос.Не было ли на вечере хотя бы в подтексте протеста или высказанной или не высказанной повинники, связанной с тем, что речь блока была потенциально направлена против оккультизма? Может быть, и была, но до меня она не дошла.
Третий голос.Так что же я ничего...
Второй голос.В кулуарах ничего не было?
Третий голос.Нет. Может быть, где-то было. Кулуары же вещь такая, все в разных группах. Я не слышал никакой полемики.
Второй голос.Вы как раз с этим стали говорить, что тут ещё очень сложно отношение Глока с Гумилёвым.
Третий голос.Да. Да, но это было со стороны Гумилёва, тут было некоторое желание первенствовать в союзе поэтов. И, насколько я помню, Блок ему охотно уступил.
Второй голос.Ну, избрали его, Петербургский глава Блока. А потом Гумилёв. А потом Гумилёв.
Четвёртый голос.Это было уже тогда, по-моему, в прошлом.
Второй голос.В это время уже Гумилёв стоял. И блок, вот тут последние две статьи, «Без божества, без вдохновения» и «О назначении поэта». Ведь они по времени близки. Не помню, какая раньше.
Третий голос.Да, но какая была позже, позже, по-моему, было всё-таки. А «О назначении поэта» была раньше, по-моему. А кто-то стоит с обращением, не прошу посмотреть.
Второй голос.Возвращение и вдохновение это самое последнее назначение поэта раньше. Так что ассоциаций с этой статьей, которые сейчас у меня были, у тогдашних слушателей, еще не могло быть. Но, во всяком случае, отношение Блока к министрам, оно, вероятно, было все-таки известно.
Третий голос.Да. У меня с Блоком разговоров о поэзии никогда не было личных. Но я вам говорил, мои встречи с ним были такого характера полуделового, то, значит, касавшиеся Игоря Кузьмина.
Второй голос.Да, вот вы об этой встрече не рассказали, вы только ее упомянули.
Третий голос.Ну, так о ней рассказывать нечего. Я рассказал Блоку, что хотел бы устроить юбилей Кузьмина, поддержать его, потому что ему очень плохо жилось в то время, и Блок как-то очень так подхватил эту идею. И, в общем, он мне немного, я не хочу повторять, потому что я-то не помню точно, но, в общем, он мне высказал ту концепцию, которая в его речи на юбилее Кузьмина. Вот я даже его и пригласил, значит, выступить на этом юбилее, и Блок согласился, и, как известно, выступил.
Второй голос.И юбилей состоялся, да?
Третий голос.Еврей состоялся. Там примечания к Блоку, как многое не тут напутано. Тут напутано. Это было не 50-летие Кузьмина, а 15-летие литературной деятельности. И Мазжухин, конечно, не говорил речь, а пел.
Второй голос.Мазжухин?
Третий голос.Мажухин, певец. А речь-то говорили, там перечислено у Блока в примечании.
Второй голос.За что ваша встреча была только маскарад этот о назначении поэта
Четвёртый голос.и личный визит в связи с юбилеем
Второй голос.Козьмина.
Четвёртый голос.Все, да?
Второй голос.Или у вас еще какие-нибудь выступления вы слышали?
Третий голос.Выступления еще. Я был на этом вечере в Большом Нормандском театре. Где вы слышали стихи? Да, я слушал стихи, но никакого личного общения больше с Длоковым у меня не было. И потом, значит, я его уже увидел только в гробу.
Второй голос.И вот отметили, что он похож на Алянского.
Третий голос.А похороны его были очень впечатляющие. Они были впечатляющие тем, что гроб несли на плечах. Так что он так бы плыл над процессией. Он плыл по городу. Вот у меня такое чисто зрительное впечатление именно плывущего гроба.