Первый голос.Как я буду читать, то я буду сидеть. Значит, то, что я хочу рассказать, это будет отчет о сделанной книжке, рукопись которой вот здесь вот лежит. Она сейчас прошла всякие рецензии и разрешения. Я буду печатать в Германии, поскольку рильковские материалы – это собственность издательства, основанного ближайшим другом Рильке Кипенбердом, такого издательства Инзерферлак, у которого вечное авторское право на рильковский текст.
Вот оно, вероятно, напечатает это впервые, за ним последуют другие заграничные издательства. Что до печатания этой работы у нас, то здесь я пока ничего не знаю и ничего хорошего сообщить об этом не могу. Я буду больше рассказывать, чем читать. Я прочту несколько писем, но я буду больше рассказывать, чем читать, потому что текст писем это 200 страниц машинки, значит прочесть их целиком нельзя. В извлечениях они печатались в опросах литературы в четвертом номере прошлого года, куда вошла примерно пятая их честь.
Повторять это тоже нет никакого смысла. Поэтому я выбрал два или три письма, которые, кажется, мне наиболее... Нет, которые я сегодня просто произвольно выбрал. А буду я рассказывать об этой книге просто в виде некоторого отчета. Это трудная работа, поскольку речь идет о переписке троих величайших лириков 20 века с разной судьбой, разным отношением к истории литературы и своему месту в ней. Это переписка в целом трагическая, потому что трагедия в ней выражена не лично.
Трагедия, с которой мы столкнулись, когда начали над этим работать, это трагедия самой лирики как таковую. Велический поэт, по мнению которого разделял Бахтин, должен чувствовать некоторую атмосферу, он должен чувствовать, что его слушают и чувства его разделяют. То есть, иначе говоря, он должен быть чем-то вроде забивалой в хоре. Вот какой-то хор, который откликается на его голос, вероятно нужен. Иначе начинается трагедия лирики, о которой многие писали. Самая яркая это вероятность стихотворения Мандельштама, кончающаяся возгласом читателя, советчика, врача на лестнице колючих разговоров, Потому что единоличное нарушение тишины с песней о своем чувстве – это нечто почти себе непредставимое.
До мировой войны, до 14-го года европейская всеобщность была благотворна для такого вот лирического начала. Европейская литература считала себя чем-то целым. И Рильке одно из самых ярких явлений, целиком это и отразило. Поэтому после мировой войны, которой он безумно испугался, известно, что Рильке просто был дезертиром, по сути. Он остался в одиночестве, несмотря на то, что его слава к 1925 году достигла вершины. И он был чем-то вроде Льва Николаевича Толстого тогда, но он был целиком в прошлом.
Его последние книги это сводная страница лирики до военных лет, когда Европа еще чувствовала себя чем-то единым. Судьба Пастернака и Цветаевой как лириков, вероятно, такова же. То есть то, на что они были рассчитаны в начале, кончилось. Время их молодости отличалось от того, что их встретило в зрелости, ну, примерно так же, как время до конца света и после конца света. И вот переписка 1926 года это рассказ о том, как складываются судьбы лириков вне естественной лирической среды, когда лирическое самовыражение становится чем-то неестественным и может быть выкуплено по-разному.
Известно, как его выкупали и чем кончали Маяковские езды. Судьба Цветаевой не менее трагическая. Была иной. То есть ее гибель последовала от других причин, более личных, еще более трагичных, конечно, чем у кого бы то ни было. Но это было позже. Казалось бы, что ее сгубила Вторая война. Но если всмотреться внимательнее, то, начиная с 30-х годов, она пишет вещи принципиально другие. С ней наступают те перемены, о которых говорил Пастернак в своей автодиографии, которые делают из нее несколько другого.
Вот 1925-1926 год – это годы Слома. В это время написаны самые высокие ее вещи, поэма конца. И дальше начинается нечто другое. Для Пастернака это тоже справедливо, потому что в 30-е годы двигателем его творчества становится нравственный дом. То есть, иначе говоря, Пастернак начинает писать не в ответ на какой-то подхват и призвук времени, а он начинает писать ради того, что он намеревался и намеревается рассказать о своем времени, о себе, о том, что он хочет донести до читателя.
Причем это уже не звезду донести до садка на трепещущих мокрых ладонях, это уже другое. Это уже историческая реальность, это уже литература, которая становится долгом не перед читателями, а перед Господом Богом. То есть человек становится похож в какой-то мере на гушкинского летописца, свидетеля и судью своего времени, движимого нравственным долгом, а не соображениями скромности, интересов того или иного круга, взглядов его читателей и почитателей.
Об этом очень ясно сказано у Пастернака в письме к Сергею Спасскому, которое написано в 1929 году, то есть очень не намного позже того времени, о котором я сегодня буду рассказывать. Короче говоря, лирика в Греции, скажем, возникла тогда, когда эпические времена, времена гомеровских героев и такого общего исторического движения ислама, войн, побед и одолений, Отошли несколько в прошлое, и Алгей и Сарко уже могли считать, что то, что они говорят о том, как собирают цветы и готовят невесту и жениха к свадьбе, так же важно для человечества, как и то, как Гектор и Ахилл сражаются на глазах у двух вооруженных тумб.
Вот эта атмосфера после мировой войны перестала быть реальностью И для участников переписки, о которой сегодня будет речь, это было по-разному ясно Для Пастернака это было ясно сознательно, он об этом говорил Остальные, по-моему, испытывают просто факт эмпирический То есть живут и переживают то, что с этим связано. Начало отношений, во-первых, отношения участников переписки чисто литературные. Вот все, что они говорили друг другу, это написано.
Пастернак и Цветаева были знакомы. Они встречались до отъезда Цветаевой за границу. Но эти встречи настолько незначительны, что, по словам Цветаевой, три-четыре беглых встречи и почти безмолвно, ибо никогда ничего нового не хочу. Слышал его раз с другими поэтами в политехническом музее. Говорил он глухо и почти все стихи забывал. Отчужденностью на эстраде явно напоминал блока. Было впечатление мучительной сосредоточенности.
Хотелось, как вагон, который не идет, подтолкнуть Да ну же! И так как ни одного слова так и не дошло Какая-то бормота, точно медведь просыпается Нетерпеливая мысль Господи, зачем так мучить себя и других? Ну, Марине Ивановне просто тогда не было никакого дела до этих стихов и до этого акта Пастернак также со своей стороны вспоминает безмолвие первых встреч На одном сборном вечере в начале революции я присутствовал на ее чтении в числе других выступавших В одну из зим военного коммунизма я заходил к ней с каким-то поручением, говорил незначительности, выслушивал пустяки в ответ Цветаева не доходила до меня В мае 1922 года Цветаева уехала к обретенному после долголетней разлуки мужу в Берлин, а Пастернак вскоре прочел версты, тоненькие версты, изданные в издательстве Костюм, и написал Цветаевой длиннейшее восторженное письмо, которое приводит Ариадна Сергеевна в своих воспоминаниях о матери, и с тех пор началась переписка Пастернака и Цветаева.
Переписка эта шла так. Цветаева получила «Сестру мою жизнь» и откликнулась статьей «Световой ливень. Поэзия вечной мужественности», в которой она не столько разобрала книгу, сколько поставила себя рядом с автором И с полным пониманием стала писать об отражении этой книги у нее и в ней. И вот ее близость и понимание покорила Пастернака, так сказать, литературно. Он откликнулся письмом, которое было об этой статье. Начались письма во время Пастернаковского пребывания в Берлине, когда Цветаева была уже в Праге.
Часть из этих писем напечатана среди уцелевших копий писем Цветаевой к Пастернаку в Париже. Напечатана в Париже копия уцелевших. И Пастернак отвечал, но до 1925 года Цветаева считала его ответы литературой. Гайстер Брифа, как она впоследствии написала ему За это время Цветаева под Прагой жила тяжелой жизнью И среди ее писем того времени есть письма, в которых она посвятила Пастернаку своего сына Мура Георгия посвящение это было настолько горячим что многие знавшие Цветаева в эмиграции просто считали Мура сыном Пастерна и вот тут я должен перейти к тому как что для Марины Ивановны в отношениях с людьми было существенным углом мне кажется что то что я сейчас расскажу невозможно пропустить потому что иначе нельзя будет читать в те письма, которые я буду дальше читать.
Отношение Цветаевой к человеку было отношением с его душой, причем отношениями в слове. То есть отношениями лирика с тем, что он под другим человеком разумеет. Это было иногда очень тонкое понимание, но это тем не менее свое творение. Еще в самом начале, когда Когда Цветаева подарила Максимилиану Волошину вечерний альбом, он ей при первом же их свидании сказал вот что. Когда вы любите человека, вам всегда хочется, чтобы он ушел, чтобы о нем помечтать.
Ушел подальше, чтобы помечтать подольше. Вот это элементарное определение, оно продолжает существовать для Цветаевой, по-моему, всю ее жизнь. Здесь главное вот что. Главное, что из этого получалось. Потому что, ну скажем, несчастных женщин, так же как и бездомных мужчин, на свете вероятно больше, чем в противоположности. Там исключение, а здесь почти что правило. Но высокая лирическая поэзия из этого рождает царевну. Так вот, все, что не писала Марина Ивановна о душе и о душе своего собеседника, это и есть высокая лирика, потому что это ее душа, и это вот то, что лирикой в самом начале и называли.
Так же, как бессмысленно толковать, скажем, стихотворение великой греческой поэтессы, как изображение событий, потому что при более подробном рассмотрении оказывается, что, наверное, это все-таки писал жрец, то есть мужчина, и, наверное, это песня в честь Афродиты. Но так же, вероятно, перекладывать то, что пишет Марина Ивановна, человеку, с которым она назначает свидание, человеку, которому она пишет о своих чувствах, человеку, которому она хочет высказать, как она его любит, воспринимать это в бытовом плане смешно.
Но это обращалось, и об этом здесь вы услышите тоже, в нечто совсем другое, не нуждавшееся вообще ни в каких словах, если это доходило до какой-то реальности. Чаще всего это кончалось тем, что Марина Ивановна называла невстречей. И вот такой невстречей была ее первая встреча с Пастернаком в 1935 году на Конгрессе защиты культуры в Париже, Где первоначально, когда она пришла в кафе, где сидели советские писатели и завтракали, папочка ее всем представила как великого русского поэта, а потом, когда она, Савиадна Сергеевна, пришла к нему в гостиницу, то, как она пишет, ничего не вышло.
Мы говорили на разных языках. Короче говоря, после этого Ариадна Сергеевна пошла с Пастернаком выбирать в магазине вязаное платье для Зинаиды Николаевны. Вот весь практический результат этой встречи. Вот то явление, с которым вы сейчас встретитесь, было явлением литературным. Однако, это литературное явление пронизывало всю реальную жизнь. То есть это настолько высокое литературное явление, что жизнь ей подчинялась. Вот этой лирике подчинялась.
И Пастернак в конце 1925 года, весной 1926 года даже уж совсем, точная дата, прочтя поэму конца, пишет Цветаеву, что он все бросает и едет к ней. Но в ответ на это Марина Ивановна ему пишет, что так нельзя и что надо подождать и вообще вот как-то подготовиться Это приводит к тому, что он остается в Москве для того, чтобы позже поехать Закончив революционные поэмы пятого года лейтенанта Шмидта, о которых до этого шла Дерипевская-Светаева тоже Ну и не с одной степенью И приехать уже с чем-то достигнутым Ну, это не осуществляется. Потом, потому что отношения переходят в новую фазу, и в эпилоге я немножко о ней скажу.
Значит, 26-й год начинается с такого рывка Пастернака к Цветаевой в ответ на ее письма о Муре, о жизни, о том, как она посылает ему просто листки из своих записных книг. Вот первое письмо ее о том, что она одарена наступившей близостью и открытостью Пастернака, это письмо осени 1925 года, где она пишет. Борис, первое человеческое письмо от тебя, остальные гайстер-брифы. Я польщена, одарена, возвеличена. Ты просто удостоил меня своего черновика.
В этом письме, где он пишет о своих намерениях, он пишет, что он хочет бросить стихи. И Цветаева ему отвечает. Вот я тебя не понимаю, бросить стихи, а потом что? С моста в Москву летать? Да со стихами, милый друг, как с любовью, пока она тебя не бросит. Ты же у Лиры крепостной. Но будучи крепостным у Лиры, я немножко повторяю, Пастернак начинает писать эпические вещи. Слова Пастернака о том, что эпос внушен временем, сказанные им на Минском пленуме Союза писателей в 1936 году, они не звучат так, что внушен временными обстоятельствами.
Это значит, что естественное время, оно эпическое, а лирика в это время, ну, несколько смешна или бессовестна. Вот это что такое. Это нравственное отношение к времени как к таковому. К времени как к природе, как к среде, как к чему-то естественному. Тогда же, осенью 1925 года, Цветаева между делом передает Пастернаку слух о том, что якобы умер Рим. И Пастернак просит ее проверить эти сведения и уточнить обстоятельства.
Одновременно он пишет и своим родителям, которые тогда были в Германии, и сестрам. И, может быть, в конце этого года именно в ответ на этот запрос Леонид Иосиф Пастернак пишет Рильке письмо с поздравлением, поскольку в это время он узнал о том, что Рильке не только жил, но и празднуется во всем мире и в мире. То есть просто факт о том, что Рильке не умер, устанавливается по газетам. Но теперь, так как я перехожу уже к самой переписке, то несколько слов о архивных источниках и чисто таких вот отчетных делах.
Письма Цветаевой к Пастернаку пропали во время войны при обстоятельствах, которые описаны им в его автобиографии. До этого эти письма с разрешения Пастернака начал читать крученых и перепечатывать на машинке для своего рукописного журнала «Встреча с Цветаевой». Он переписал 20 писем, а два из них просто украл. Почему они и сохранились Вот в результате именно этих переездов Пачки писем Они и уехали однажды в электричке И так и не вернулись Это не безнадежная ситуация Потому что Марина Ивановна была писателем И начерно она свои письма писала в своих титрах Так что многое можно восклицать Письма Пастернаков, Цветаевых В подавляющем большинстве целых. Они составляют часть Цветаевского архива, так же как и рабочие тетради Цветаевы и закрыты по распоряжению Ариадны Сергеевны до начала будущего века.
над ними работают вскоре вероятно выйдет дай бог четвертый номер такого издания встречи с прошлым я докладываю в обществе книголюбов тем более где будет отчетное описание этого фонда, то есть будет сказано какие, какого времени бумаги и какое в них число листов вот это было бы самым лучшим если бы удалось именно так над ними очень хорошо работают и я надеюсь что вот когда придет срок то всему миру будет явлено вот нечто совсем новое блестящее и победоносное до этого наиболее полное изложение переписки в целом существует в воспоминаниях Ариадны Сергеевны о матери которые напечатаны последовательно в двух номерах журнала «Звезда».
Однако не весь Цветаевский архив попал в изгали, а есть вот исключения. Характеристики этого исключения я сейчас опередил. Марина Ивановна написала Рильке 10 писем, которые, естественно, остались в его архиве, в той части его архива, которая попала в Национальную библиотеку Швейцарии, в город Берн. Перед отъездом в Россию Марина Ивановна написала распоряжение, что эти письма должны быть закрыты 50 лет после смерти Рильки и открыты и даны любому для печатания после этого срока.
Этот срок наступил в 1976 году, в декабре месяце. Письма были открыты, с них были сняты ксерокопии, они были разосланы людям, которые занимаются биографией Рильки, есть такое общество даже профессоров, во все страны мира. В частности, они пришли и сюда, и их получил Константин Маркович Азадовский, ленинградский автор книги «Рельки и Россия». Если бы эти письма были напечатаны, а вроде через несколько месяцев они все-таки должны выйти в одном из немецких журналов, несмотря на запрет.
Слишком долго длился процесс выхода этой книги. То впечатление было бы довольно страшным, потому что из контекста большой переписки был бы выдран один угол, где неясно, чем вызвано то или иное чувство и почему о нем пишется в этих именно словах. Но, по счастью, Марина Ивановна распорядилась не только своими письмами. Перед отъездом в эвакуацию в 45-м году, в 41-м году, она пришла в Гослитэздат, в редакцию, где ей давали переводы и платили деньги, бывшие единственным и очень скудным источником ее предвоенного существования в России.
И отдала конверт, на котором было написано Рильке и Пастернак в 1926 году заведующей редакцией Александре Петровне Рябине. Нам не дано знать, почему она так поступила. Вероятнее всего потому, что Александра Петровна, человек с революционным прошлым и в то же время достаточно сильный и смелый, казалось ей надежным в том море поднявшегося сумятицы и случайностей, которые ее тогда окружали. Кроме того, в издательстве был сейф, редакция, во всяком случае это было нечто надежное.
И вот этот конверт остался и был в 1974 году отдан нам со странными словами. Я не хочу, чтобы это лежало без толку Посмотрите, что с этим сделать Когда я пришел домой, то я увидел 6 писем Рильке в оригиналах И 12 писем Пастернаш Я почувствовал, что это великолепная книга И ждать Вот когда ко мне пришел Ажадовский к сиротокине писем Светаева и Крилькина, а послали его люди, занимающиеся пастернаком и знавшие, что что-то такое существует у нас, наступило время сделать ту книгу, о которой я вам сейчас расскажу.
Удивительно, что Марина Ивановна в своем предисловии к письмам Рильке, к такому немецкому молодому поэту Капусте, написала, что она не собирается печатать письма Рильке, адресованные ей, но при этом она не собирается ни их утаить, ни их уничтожить. Она собирается их сберечь, сохранить не до страшного, а до светлого суда. И вот это сберечь, вероятно, до того времени, во всяком случае, когда вся переписка может быть исчезнута.
Вот мы почувствовали, что мы должны это составить и приготовить. Это мы и сделали. Теперь я пойду по тексту переписки. Начинается это все с введения, с истории того, что Леонид Иосифович Пастернат, написав поздравительное письмо Ринке 8 декабря 1925 года, получил от него в марте 1926 ответ с выражением любви и памяти. Они были знакомы в начале века и переписывали. И спуск к рептумам, как раз в зимнем номере толстого и очень хорошего парижского журнала «Коммерс», который издает великий поэт Оль Валерий, помещены очень выразительные стихи Бориса Пастернака, переведенные на французский язык Еленой Извольской.
С ней я также виделся в Париже. Дедушка, получив это письмо, написал в Москву Сейчас обрадую вас, получил от Рейки очень приятное и драгоценное письмо, особенно для тебя, Боря Дело в том, что мы ведь пребывали в сомнении насчет его существования вообще А вот с полгода или менее назад по газетам стало известно, что литературный мир празднует 50-летие его рождения Печатались приветствия и так далее. Убедившись таким образом в его благополучном существовании, обрадовавшись этому, я как-то решил также его поздравить и тряхнуть стариной, то есть написать ему несколько истинных теплых строк и даже часть по-русски.
Между прочим, перебирая наши прошлые встречи, передал ему, как вы, мои дети, и особенно мой старший сын, самые яркие и истинные его поклонники. И вот я получил огромное, содержательное и радостное его ответное письмо. Радостное потому, что он о тебе, Боря, с восторгом пишет. И недавно читал в парижском журнале перевод Валерии. просто метаться и тосковать в Москве. Потому что в это время он бросил лирику. Начинает писать и пишет параметры, которые потом во время войны он расценивал как перевод. Потому что переводы Шекспира ничем не хуже.
Это то же самое. Написать батальную панораму или перевести в стихах великую традицию. Это, собственно, такая же работа. А тут оказывается, что его знает Рильке. То есть его знает человек, который для него вся та европейская всеобщность, о которой он когда-то мечтал. Рильке величитатели во всей Европе. Это вещи же эквивалентны. Ведь Рильке для всей Европы. И он начинает бомбардировать родственников тем, чтобы они не танили его и поскорее прислали ему это письмо.
А письмо не очень-то, конечно, можно прислать, потому что в этом письме Рильке пишут еще о революции, то есть вообще оно просто так не дойдет. Копия, которая в конце концов была снята, в ней многое выше. В этот момент высшей обостренности, чувства нетерпения к нему попадает поэма «Концерт рита». И он пишет Цветаеву под тем чувством, о котором он позднее, гораздо позднее писал о ряднике сделанных романах. В течение нескольких лет меня держало в постоянной счастливой приподнятости все, что писала тогда твоя мама, звонкий восхищающий резонанс ее рвущегося вперед безоглядышного одухотворения. Я для вас писал в 1905 год и для мамы лейтенанта Шмидта.
Идет поток писем, первая из которых, которую мы приводим по выдержкам из воспоминаний о Реальной Сергеевне, от 25 марта 1926 года. Оно такое. глухоты, которая называется «Поэма конца». Попала ко мне случайно ремингтонированная, без знаков крепенания. Дальше идет поток восторга. Цветаева отвечает и так проходит. В том же, в следующем же письме, странице, где философия переплетается с выражением Вскопившегося и ищущего выход Почти невыносимого волнения Как искрой озаряются Свидетельством о второй причине Этого волнения Пацанок так проговаривается Мои следующие письма будут Скучны тебе, если ты не со мной Сейчас и не знаешь Кто с кем и почему Так переписывается О вильке, куске нашей жизни О человеке Приглашающих Нас с тобой в Альпы будущим летом, потом в другом письме.
Никакого приглашения еще нет. Просто Пастернак понимает, что если рельки о нем слышат, то можно устроить такой приезд. Можно устроить вот такие оторванные от всего Афины где-то в рельковском Мюзок и вслась наговориться и вообще почувствовать себя себя вновь в лирической стихии. Это выдумывается вот такое, ну, вот Платоновский пир без смеха. И под влиянием почти вот такой зажегшейся мысли и тяги Пастернак затевает фактически все то, о чем я вам сейчас буду рассказывать.
Он пустует своих родственников просьбами прислать письмо. И только 3 апреля он получает от своей сестры вот эту самую книгу. Он пишет письмо Ритке, которого я не буду читать. Оно написано по-немецки, его переводила первоначально Зельма Ферднуров, оно опубликовано на Западе, я для этой книги перевел его заново, ну, несколько более свободно. Но оно вошло в вопросы литературы, поэтому я его повторять не буду. А вспоминает об этом письме через 13 лет, он сыграл огромную роль в моей жизни, но мне никогда в голову не приходило, что я мог бы осмелиться ему написать.
Пока по прошествии 20 лет, оказываемого на меня и ему неведомого влияния, я вдруг не узнал, это упомянуто им в его письме моему отцу, что стал известен ему во французском переводе языка. Я не представлял себе, чтобы почта могла служить мостом к недоступному, совсем по-другому, чем все на свете существующему миру, с которым я был связан только своим поклонением, и вдруг оказалось, что мост этот перекинут в далекой случайности, помимо меня.
Только тогда я в первый раз подумал, что мог бы написать ее, но у нас были прерваны сношения со Швейцарией. И во Франции жила Цветаева, с которой я был в переписке и большой дружбе, и которая тоже знала и любила Риль. Мне хотелось попутно сделать ей подарок, представить ей ее рельсы, познакомить ее. Я просил его не отвечать мне, не тратить на меня драгоценного времени, но в качестве знака, что письмо дошло до него, послать Сонятый Корпеев и Элегий Светаевой во Францию.
Однако в письме, давая Леньке адрес Цветаевой, Пастернак пишет так же. То есть он захочет осчастливить его как с письмом, то пусть он делает это тоже через Цветаеву, так как письма из Швейцарии в Россию недопустимы. Переписка с Цветаевой в это время продолжается. Цветаева посылает Пастернаку свою новогоднюю анкету с краткой такой, своей романтической биографией. Эта анкета кончается страшными словами, которые правда Пастернак понял как прямое ощущение бессмертия. А вот Анастасия Ивановна поняла их в прямом смысле. Жизнь в вокзал, скоро уеду, куда не скажу. И перепугалась.
Кроме того, она писала о своей матери, и ее анкета взволновала Пастернато, потому что оказалось, что и мать Цветаева, и мать Пастернато были из прияда учениц Рубинштейна. Он отвечает ей тем письмом, в котором он просит сказать, ехать ли ему немедленно к Цветаеву или подождать. Идут несколько писем, попавшие в вопрос литературы. Следующее же письмо, это письмо о лейтенанте Шмидте с куском из поэм. Светаева отвечает письмом, которое не сохранилось, но об этом письме она говорит Тесковой через пять лет.
Летом 26-го года, прочтя где-то мою поэму конца, Борис безумно рванулся ко мне, хотел приехать. Я отвела. Не хотела. Всеобщий катастрофа. 3 мая святая получает первое письмо от Рима. Оно напечатано. Я остановлюсь только на одной строчке. Он просит передать привет Пастернаку и вкладывает в письмо записку для Пастернака. Письмо кончается так. Но почему, спрашиваю я себя, почему не довелось мне встретиться с вами, Марина Ивановна Святая? Теперь, после письма Бориса Пастернака, я верю, что эта встреча принесла бы нам обоим глубочайшую сокровенную радость. Удастся ли нам когда-нибудь это исправить? Райнар Мария Ильич.
Уже этот конец письма ясно показывает Цветаевой, что вот такая дружба, о которой говорил Патернат, вероятно, такая вот отрешенность от чувств более близких, с Церильки может и не выйти. что Вильке заводит разговор более интимный, чем тот, о котором она первоначально думала. Одновременно Вильке написывает и посылает Светаевой книги, «Гвайнецкие легии», вот там есть, кстати, по всему для надписи, по-моему, и сонеты к Ольфею со своими пометками.
Светлова отвечает восторженным, захлебывающимся письмом, опять-таки вошедшим почти полностью в вопрос литературы. Оно кончается так. Чего я от тебя хочу, Райан? Ничего. Всего. Чтобы ты позволил мне каждый миг моей жизни поднимать на тебя взгляд, как на гору, которая меня охраняет, словно каменный ангел хранит. Пока я тебя не знала, я могла и так А теперь, когда я знаю тебя, мне нужно позволение Ибо душа моя хорошо воспитана Написать тебе я буду, хочешь ты этого или нет О твоей России, цикл царей и прочее, о многом Я читала твое письмо на берегу океана Океан читал со мной, мы вместе читали Тебя не смущает, что он читал его?
Других не будет, я слишком ревнив его, ревностно к себе. Вот мои книги, можешь не читать. Положи их на свой письменный стол и поверь мне на слово, до меня их не было. Носи эти книжки, не настоя. Ваше письмо к Борису уйдет сегодня же, заказным и отданное воле богов. Россия для меня все еще какой-то потусторонний мир. Книги, о которых идет речь, это Это стихи к влогу, с такой надписью. О внешности книги не сужу, это вообще меня не касается.
Довольствуйся тем, что внутри. Райнару Мария Ритти, Марина Цветаева. И психия, романтика. Берлин, 23-й год, с надписью. Райнару Мария Ритти, моему из всех любимейшему на земле и после земли. Над землей. Кроме того, она снабдила стихи своими пояснениями. Они хранятся там. Рильке отвечает письмом, опять же, напечатанным, с такими строчками. Чувствуешь ли ты, поэтесса, как ты завладела мной, ты и твой океан, так прекрасно читавшись с тобой вместе? Я пишу, как ты, и, подобно тебе, спускаюсь и сразу на несколько ступенек вниз, в полумрак скобок, где так давится вода и длится глубуха, а не рост, что цвели тогда-то.
Марина, как я вжился в твое письмо И как поразительно, что брошенные как кости Твои слова падают после того, как цифра уже названа Еще на ступеньку ниже И показывают другое уточняющее число Окончательное и часто больше Милая, это ты, сила природы, что стоит за пятой степенью Возбуждая и нагнетая ее Дальше Рильке пишет о своей болезни. И пишет он о своей болезни достаточно ясно, но в лирическом контексте. Он пишет, что речь, утверждаешь ты, идет не о человеке Рильке.
Я и сам теперь в разладе с ним, с его телом, с которым в прежнее время я мог всегда достичь такого полного согласия, что часто не знал, кто из нас больше поэт, оно, я, мы, он. И, а теперь разлад, двойное облачение, душа одета в иночек, тело укутано, все в иночек. И Светаева понимает это как нечто проходящее, как то, что он неважно себя чувствует. И остается глухакая принос, в чем главная трагедия ее писем книги. Она продолжает считать, что он манерный человек, а он пишет о том, что он смертельный бог.
Вот это надо все время думать. И проповедники вместе. Речь идет о числословии, которое Марина Ивановна знала первоначально еще в Москве. Дальше идет разбор санятов Корфея и кончается тем, что в Христовом Вознесении Рильке сказал, что они касаются друг друга крыльями, крылами. Это надпись на донецких религиях, и что он сказал, не зная ее, как слепой, зрячий наугад. Лучшие стрелки слепые. В ответ Рильке пишет письмо «Где?», из которого ясно, что он уже прочел, начал читать Светаевские книги.
Пишет о своей болезни немножко с юмором, что недуг мой скорее субъективного свойства, а определить его путем анализов и исследований довольно трудно. во всяком случае пока, нарушенное естественное состояние тела, при котором оно себя не ощущает, и из которого так непроизвольно вырастает наш согласие к материальной оборочке. И в этом письме есть и такие слова. Марина, милая, все это о себе прости, но прости меня и в другом случае.
Если вдруг я перестану сообщать тебе, что со мной происходит, «Ты все равно должна писать мне всякий раз, когда тебе захочется. Знаешь, я переоценил свои силы. А ведь еще десять лет назад я почти без слова читал Гончарова и все еще относительно свободно читаю русские книги. Марина, мне трудны твои книги Несмотря на то, что помогаешь мне в странах Сложных Дальше идет разговор О той фотографии, которую Он просит прислать Ему в ответ на то, что Марина Ивановна Просит прислать Ей ее фотографию Он обещает это Так, в ближайшее время Мне придется съездить на один день внизу Там я найду для тебя несколько маленьких И довольно удачных фотографий сделанных позапрошлым годом.
Я избегаю позировать фотографам и художникам. Шумов меня не снимает. Речь идет о знаменитой фотографии Светаевой, которая сделала шумов. Вот она сзади меня, кстати, и вот в Париже на год раньше. Ну, то есть в этом же году пришли. Пришли мне скорее свою другую, большую фотографию. Светаева пишет в это время по спернаку, но Рильке в этих письмах еще не упомянули. 18 мая Светаева пересылает Пастернаку письмо Рильке. И делает выписку из письма Рильке к себе.
Три строчки. Я так потрясен силой и глубиной его слов, обращенных ко мне, что сегодня я не могу больше ничего сказать. Прилагаю мое письмо. Отправьте от меня вашему другу в Москву. Как привет. Цветаева не добавляет больше ничего от себя. Пастернак этот листочек хранил всю жизнь. Летом 60-го года мы вынули голубые протертые по сгибу листики из конверта с надписью «Самое дорогое», который лежал в сложенном бумажнике в кармане его пиджака.
Вот как Пастернак отвечает на эту почту. 19 мая 1926 года. Север Тангиной, четвертый день, 40 градусов. Я боюсь, боюсь, произнес чего боюсь. И все в таком роде. Так я не могу, не хочу и не буду тебе это сказать. Я страшно дорожу временем, ставшим твоим живым раствором, только разжигающим жажду. Я дорожу годом жизни и боюсь нервничать, боюсь играть этим нечеловеческим добром. Соображения житейские заставляют меня признать все уже написанное о Шмидте первую частью целого, уверовать в написание второй и сдать написанное в журнал.
Я над вещью работы не брошу, она будет. Но мне хотелось посвящение тебе написать по окончании всего и хорошо написать. Помещать же его надо вначале. Вчера перед сдачей написал так много. Далее следует известное посвящение Светаеву, которое было тогда напечатано в «Новом мире» со скандалом, правда, в последующем, и потом перепечатано в «Новом мире» в большой серии библиотеки «Светаева». Светаева в следующем письме пишет. Борис, мой отрыв от жизни становится все не по правилам. Я переселяюсь, переселилась, унося с собой всю страсть, всю нерастрату, не тенью обескровленной, а столько ее унося, что надоила бы и опоила бы весь Аид.
О, у меня бы он заговорил о них. Свидетельство – моя исполнительность в жизни. Так роль играют, заучено. Ты не знаешь моей жизни, именно этой частности слова «жизнь». И никогда не узнаешь из писем. Боюсь вслух, боюсь в глазик, боюсь навлечь. Неблагодарности боюсь не объяснить. Но, очевидно, так не свойственна мне эта дорогая мне свобода, что из самосохранения переселяю свободу полную. Конец молодости. В это время написано и послано в Москву поэма «Молодость», где, как известно, в конце героиня уносится в жизнь.
Ты сгораешь. В этом же письме есть такие правила. Что бы мы стали делать с тобой в жизни? Точно необитаемый остров. На острове знают. Поехали бы к Рильке. А я тебе скажу, что Рильке перегружено, что ему ничего, никого не нужно, особенно силы, всегда влекущие, отвлекающие. Рильке отшельно. Гёте в старости понадобился только Эккерман, воля последнего к второму хаусту и записывающие уши. Рильке перерос Эккермана. Ему между Богом и вторым холстом не нужно посредить. Он старше Готте и ближе к делу. На меня от него веет последним холодом имущества, в имущество которого я заведомо и заранее включена. Мне ему нечего дать.
Взять все взятое. Да-да, несмотря на жар писем, на безукоризненность слуха и чистоту вслушивания, я ему не нужна и ты не нужна. Он старше друзей. Эта встреча для меня большая расстрава, удар в сердце. Да. Да, тем более, что он прав, не его холод, оборонительного божества в нем, что я в свои лучшие, высшие, сильнейшие, отрешеннейшие часы, сама такая же. И может быть от этого спасает оборонительного божества в себе. Три года, идя рядом за неимением Петр, была Эккерманом и большим Сергеем Волконским.
И так всегда хотел во всяком, в любом небесе. Всю жизнь хотел я быть, как все, но мир в своей красе не слушал моего митья и быть хотел, как я. Таким образом, вот результат обмолвки Вильке о том, что он может не ответить на письмо. Но Цветаева ему не ответила, считая, что он просит ему не ответить. То есть письмо о болезни она приняла как письмо с отказом от дальнейших отношений. Пастернак в следующих же письмах пишет, что она, очевидно, обманывается.
Причем пишет он это не сразу, а тогда, когда Цветаева переписывает ему письмо Рики. До этого Пастернат пишет, что, вероятно, Цветаева что-то не так поняла. Он, так сказать, чутьем понимает это. И Цветаева прерывает молчание и пишет третью бочку. 3 июня 1926 года. Многое, почти все остается в тетради Тебе лишь слова из моего письма к Борису Пастернаку Когда я неоднократно тебя спрашивала, что мы будем с тобой делать в жизни Ты однажды ответил, мы поедем к Ритке А я тебе скажу, что Ритке перегружен, что ему ничего, никого не нужно От него веет холодом имущество, имущество которого я уже включил Мне ему нечего дать, все взять. Я ему не нужна, это вещь, которую я частично чувствую, чтобы получить, чтобы получить об этом представление.
Реакция на смяты Рейхеля, Пастернанта и Цветаевой вообще характеризует разные отношения, обои, ко всему дальнейшему. Для Цветаевой переставал существовать этот свет. Тот свет становился более ярким. Поэтому Иринке на том свете оказывался для нее подеседником ясный, желанный и более доступный, чем те, кого она встречала за этот свет. И эта стерната, жизнь, как Бог, оставалась уделом художника. Неважно каким уделом, но именно его уделом. И ей он служил до конца своих дней. Оставаться живым только до конца неизменно живым. И осталось, и оставалось его делом.
Это было нравственным долгом заповедному жениху, которому он подчинялся по-разному в разные времена. И вот его аспектизм, его ученичество и творца, потому что он-то не по воле, не ради праздника творит на это такой-то долгий, и характеризуется в последних лет его жизни. Вот что я понимаю. Понимаю все чисто прозрачно. Пастернак съездил на конгресс защиты культуры в Париж в 1935 году. Очень нервный, трудный. И съездил он туда насильно.
попросту говоря когда ему сказали что надо ехать он сказал что он не поедет когда за ним в братовщине приехали на машине его увезли Зинаида Николаевна считала что увезли всерьез но его привезли одетого во все новое с чемоданом в котором был запас белья и для того, чтобы попрощаться и взять Динаилу Николаевну, чтобы она его проводила на поезд. В поезде он ехал с Бабелем и еще с сопровождающим. Бабелю были даны деньги на общее прокормление, потому что Паскарнаку считалось, что вот он такой блажен.
При приезде в Берлин, перед отъездом ему разрешили позвонить родителям, они были тогда не в Берлине одни, и приехать в Берлин, чтобы встретиться с ним не могли. Когда поезд пришел в Берлин, то Пастернак вышел на перрон и начал разговаривать с публикой, что неимоверно перепугало того, кто с ним ездил, он об этом потом Ренбургу рассказывал. Вообще, Пастернак жаловался на то, что он не может ни на минуту заснуть. Бессонница у него была, но в поезде он спал, а не спал сопровождающий, он боялся, что Пастернак проснется.
Значит, в Берлине его отвезли в советское посольство, куда приехала его старшая сестра Жозефина, то есть старшая из сестер, она 10 лет моложе папочки, которая одна приехала, нет, даже с мужем приехала из Минкина, чтобы он встретил. Он обещал на обратном пути заехать к родителям и через несколько слов с ней сказал, что ему хочется спать и он заснул. потом на вокзале уже парижского поезда они немножко поговорили она все это написала в удивительной своей статье с латинским названием которая напечатана дважды в двух журналах ну так сказать дважды перепечатана Евгения Филипповна Кунина собиралась ее перевести на русский язык вот обещает перевести Прекрасно. Будучи в Париже, Пастернак принес к Эренбургу тетрадку, в которой была написана некая речь по-французски. Эренбург эту тетрадку порвал. Мне он объяснял, что там язык был не очень французский, и он его не удовлетворил.
Пастернаку он сказал, что такое говорить нельзя. И посоветовал сказать несколько слов экспромтам, что Пастернак и сделал. Слушавший Пастернака, слушавшие из зала, что говорил Пастернак, Тихон и Цветаева, которая участвовала в работе секретариата конгресса, а Сергей Эдуардович Фронт просто был одним из бригады, которая принимала участие в охране участников конгресса, вообще так сказать, при нем была. Вот Цветаева с Тихоновым отредактировали сказанное, из чего и получилась известная короткая заметочка в литературке о поэзии, которая превыше всех горных вершин, но всегда валяется в траве под ногами, и надо только нагнуться, чтобы ее поднять.
После того, что что-то сказал Пастернак, конгресс встал, долго ему аплодировал и вынес его из зала на руках Поэтому французам и этого хватило Вот значит история этой поездки Однако, он действительно очень плохо себя чувствовал Поехал в Лондон, где прожил 10 дней у нашей знакомой Раисы Николаевны Ломоносовой И вернулся морем в Ленинград, где застрял у своей кузины на несколько недель, пока не приехал в землю Николай, и вынял безладанную. К родителям он не заехал. В ответ на это они были в Мюнхене.
Вот в этом, в частности, обвинила его Цветаева в одном из поздних, очень страшных писем, которое по черновикам напечатано Ариадной Сергеевной вновь. Что появляется из чтения разного, вылезло и то, что Цветаева была у Реньки, что они свиделись, потому что есть стихи, как будто было, они читаются понятно, и так далее. В общем, вот из этого контекста многое появляется, но он литературный.
Второй голос.Когда я познакомилась с Алиадой Сергеевной, первый же день, когда мы с ней посидели 4 часа у меня, она почему-то говорила только о Борисе Леонидовиче, очень много. И она рассказывала немножко об отношении Марины к нему, Марины Ивановны и так далее. Но она рассказывала об этом пребывании его в Париже. И рассказывала она замечательно, у нее был чудесный голос, и она очень хорошо показывала. Она говорит, что у них как-то не состоялась какая-то такая настоящая встреча, он будет накал, писем был слишком большой, слишком сильный, и когда это вот стали не два духа, не два поэта, а два живых человека, Марина Ивановна очень все-таки замученный человек, Борис Леонидович больной, как-то у них эта встреча не состоялась по-настоящему.
Когда в гостинице тогда Марина Ивановна ушла рано, Ариадна Сергеевна, я вот так слышу ее голос, она сказала, и Борис Леонидович сказал, Аля, останься, останься, у тебя такие прохладные глаза. И я осталась, сказала Ариадна Сергеевна с ним. Он что-то говорил, что-то жаловался, что-то невнятное говорил, очень огорчался, что вот так все вышло. И потом вдруг спохватился и говорит, помоги мне, пожалуйста. Зина просила, чтобы я ей перевез красное шелковое платье.
И Арианна Сергеевна несколько удивилась по странному заказу, но они пошли, пошли по магазинам, что-то такое выбрали, как она говорит, что-то такое сравнительно пристойное, темное. Завернули это красное шелковое платье И выходя из магазина И пройдя один квартал Борис Леонидович Остановился Буквально схватился за голову И сказал Боже мой, какой я дурак Что я наделала Я спрашивала, что тебе привезти Она сказала, привези мне что угодно Кроме какого-нибудь дурацкого красного А я тут сидела И так хорошо рассказывала Я просто запомнила этот заслон. Вот почему это было не вязаное платье, а была такая целая история.
Первый голос.Значит, Марина Ивановна приехала сюда, во-первых, после того, как она два почти года жила в Париже с Муром, после отъезда Сергея Яковлевича и Ариадны Сергеевны. Ехала она с неохотой, явной. Опять же, есть письмо к Ческовой последнее. И к тому же, когда она ехала, она не знала судьбы Анастасии Ивановны. Она не знала об Иване. Вскоре после того, как она приехала, ее увели Фрона и Ариадна Сергеевна. В общем, это следовало бы. Пастернак встретил Цветаеву и начал ее возить, не на вокзале я имею в виду, я этого не говорю и начал ее знакомить с разными людьми которые были ему знакомы ведомыми среди этих людей были я не буду их перечислять, я их просто не знаю но скажем среди этих знакомых был подель которого он просто притащил к себе на дачу, когда там была цветая и И вот тут я могу ошибаться.
Значит, это мне не надо лезть в подробности. Но одна подробность будет уже верная. Он привел ее к нам, и она у нас с Муром просидела целый день, разговаривая со мной с мамочкой. Это я понял. Вот такое вот он устраивал мне работу в госпитале. Но познакомил я ее как раз с Александрой Петровной Рябининой, и при самой редакции все было сделано. Но близости и участие повседневного, которое могло спасти Цветаева или не могло спасти Цветаева, и которое требовало всей жизни Пастернадо, при этом без каких-либо надежд, она не встретила.
То есть вот ее окружили люди, для нее дорогие, но его в последнее время следить не было. Он отзывался на ее вызовы. Это было. И последняя, насколько я знаю, она ему рассказывала о своем желании ехать с сыном в первые же дни, с первым же эшелоном в эвакуацию. Она уехала из Москвы, потому что она боялась за Мура, которого зачислили, как и всех сверстников, в эти мальчишечьи бригады, которые тогда ждали зажигалок на чердаках.
ну все мы там были вот и когда это пополучалось то бросали в бочку с песком или с водой и она боясь за него первым же ушел он вывозивший маленьких детей вот он ей не советовал это делать кстати но в общем это никакого действия не произошло вот то что я на этот счет Он узнал о его смерти, как о страшном известии, перед своим приездом в Чистоту, вот перед самой своей эвакуацией. Его эвакуировали в последние дни, когда Падеев, это уж точно, распорядился перечисленным там Чуковского, Всеволода Иванова, Паскарнато, не желавших уезжать в эвакуацию, взять в машину и погрузить на самолет. У него было распоряжение. Тогда ожидание, нежелание уехать в эвакуацию воспринималось от них не как то.
Генрих Густавович поехал, чуть не уехал совсем не туда, на Игамс. Вот именно поэтому. Его просто взяли и только срочное вмешательство Гиллерса спасло его от смерти. И он уехал в Свердловск, где сидел несколько месяцев, а потом постепенно был освобожден. Так что эвакуация Пастернаковская была затупничеством, возможно, по делу наших, тех, кого он эвакуировал. А приехав в Чистополь, он застал уже все свершившимся. Причем он еще и Мура уже там не застал, потому что он ехал в Москву к тетке, через Чистополь он еще, из Елабуги он ехал через Чистополь.
Они очень рано приехали. Да? Да, да, да.
Третий голос.А последние дня ты в храме?
Первый голос.В храме ничего, в общем, нет. Я понимаю, да. Ритм ударов повышается. Тем более, что он совершенно прав, что я, ты, лучшие часы, сами такие. И дальше она просто приводит ту фразу, на которую она как-то ходит. И кончается. И так, Райан, это прошло. Я не хочу к тебе. Не хочу хотеть, может быть, когда-нибудь с Борисом, издалека, без единой строки от меня он все почует, слух поэт, но когда, как, не будем спешить. И чтоб ты ни с чем меня не искал, ни из-за терзания я молчал, и из-за уродливости этого терзания, тебе страшно, теперь я пишу тебе.
Марина, Рильке ответил тут же. Причем он ответил лучшим, чем мог ответить Рильке. Он ответил стихотворением. Он написал Рильке. И она и осталась вложена в это письмо. И была напечатана ранее по черновикам, по записным книгам. Вот. Впервые ее оригинал ведет свет сейчас. Письмо такое. Так значит, случайно обороненное мною слово, которое ты воздвигла перед собой, Марина, отбросила эту огромную тень, и в ней ты от меня отстранилась.
Я не мог понять, почему, но теперь я понял. Написанная мной фраза исходила не от того человека, о котором ты рассказал, я боюсь. С некоторого времени, по-видимому, из моего физического состояния, я боюсь, что кто-нибудь из любимых мной людей будет ждать от меня оборота или совершенства речи, а я не справлюсь и не оправдаю ожидания. Мне все еще удается одолевать без разбега то, что всего труднее, но внезапная необходимость написать письмо, даже внутренне, даже счастливо необходимое, для меня, как самое ответственное преграду, неодолевает.
Теперь, когда пришло нам время не хотеть, мы заслуживаем снисхождение. Вот мои маленькие фотографии, когда этому нет. Когда, вопреки этому нет, ты мне пришлешь свою, другую. Мне трудно отказаться от этой радости. В письмо, кроме религии, вложено шесть маленьких фотографий, на которых рукой Рильке написано, что на них изображено. Это последние три фотографии Рильке и замок внизу, в двух поворотах. Пастернака мучает, что он не понимает, что творится у Цветаевой Шмидта. Он посылает реки Шмидта, разбирает, начинает разборка Росового и посылает Цветаевой Шмидта.
Я оговорился, простите. Посылает Цветаевой шмита. Нет, Рильке он не пишет. Получает от нее крысолово и начинает разбирать. И пишет Цветаевой о том, что вот что-то не так, что что-то не вяжется в этих отношениях. Цветаева, получив письмо от Рилькин, читает элегию, и это для нее свидетельство выше всяких других. Значительно позже она об этой элегии пишет Тесковой, в 1936 году. Дорогая Анна Антоновна, вот вам вместо письма последняя элегия Ривки, которую кроме Бориса Пастернака никто не читал. Я ее называю Марина Элеги, и она завершает круг Дуэйнезер Элеги, и когда-нибудь после моей смерти будет в них включена, их заключит.
Только просьба никому, кроме вас и сестры, никому. Это моя тайна с Рильки и его со мной. И к этой тайне я всегда возвращаюсь, когда меня так явно оскорбляют. Недостойно я развязать ремня его подошвы. Обнимаю вас. Сердечное спасибо за прислание. Это последнее, что написал Рильки. Умер семь месяцев спустя, и никто не знает. Ну, фактически здесь много неверного. Во-первых, элегия была напечатана, когда после смерти Цветаева, по смеху, она была напечатана, по черновику, который читали до этого. Во-вторых, Рейнки писал после этого, он писал до самых последних дней, и его последние стихи напечатаны.
В ответ на элегию, свидетельствует речь 14 июня. Переписала дворных первых письма и послала ему. Что я могла еще? О, я плохая, Райна, не хочу свидетеля, даже если бы это был сам Бог. Райна, вчера вечером я вышла из дому, чтобы снять белье с веревки, и вынадвигался дождь. И я приняла в свои объятия весь ветер, нет, весь север, и это был ты. Завтра это будет ты. Я не взяла его домой, он остался на пороге, он не вошел в дом, но едва я заснула, он умчал меня с собой на море. Мы только знаки подаем друг другу, это о любящих, об их включенности и исключенности.
— Любимый, я хочу подарить тебе еще одно слово, ты, быть может, его не знаешь. Боль — истинное слово, боль — доброе слово, боль — милосердное слово. Святая Кунигунда, 13 век. — Фотографии у меня еще нет. Как только получу, пришлю тебе. Напиши мне о Мюзо. Ушли ли каменщики? Пришло ли солнце? У нас ни одного солнечного часа. Я хотел бы послать тебе все солнце, привить его к небу, который у нас в ходу. Да, Райнер, если бы я написал о тебе что-нибудь, это называлось бы «сверх горы». Первая собака, которую ты погладишь, прочитав это письмо, буду я. Обрати внимание, как она на тебя посмотрит.
Кстати, я забыл, что свидетелем всех этих розысков и получения фотографий Марины Ивановны, и даже, кажется, просто человеком, который делал эти фотографии, был Владимир Брониславович Сосинский, который здесь сидит и слушает, что я рассказываю.
Третий голос.Я работал у Шумова.
Первый голос.Да, да. Так что вот она ждала, пока вы ей привезете эти фотографии. Это такая живая подруга. В середине июня уже обмен основными работами между Цветаевой и Пастернаком окончился. Цветаева разобрала Шмита, разобрала зло. Ну, то есть не зло, она разобрала его справедливо с точки зрения героической романтики. Но Пастернак писал Шмидта, дегеройзируя своего героя. Он писал Шмидта, намеренно вводя быт и стараясь, чтобы человек был живой и естественный, а не ходой.
Святая уже откликнулась тем, что героя не вышло. И это поставило Пастернаку в вину. Письмо это напечатано, поэтому я повторять не буду, приводя даже не свое мнение, а мне мнение Сергея Яковлевича и Прона. Что надо было взять Каляева, а не Шмита, тот был настоящий герой. А что это за интеллигент, который пишет письма и ведет себя недостойно, когда у него украли казенные деньги. Все это Пастернак воспринимает и начинает стыдиться того, что он посвятил книгу, которая не понравилась, человеку, который ее недостаточно понял.
В дальнейшем он снимает это посвящение, о чём я ещё расскажу. Цветаева пишет, да, Рильке посылает Цветаевой свою последнюю французскую книжку с стихотворной надписью, и Цветаева разбирает эту книжечку. Кончается письмо так Но ты ищи поэта, Райана А поэта ждут неизданного Поэтому поскорей большое письмо Для меня одной Иначе я притворюсь глупее, чем на самом деле Я обижусь, буду обманута в лучших чувствах и так далее Но ведь ты напишешь мне Для собственного спокойствия И потому что добрый Можно ли мне поцеловать тебя?
Ведь это не более чем обнять В это время в Германию уехали мы с мамочкой. И описывая Цветаевой наш артист, Пастернак написал о том, как он любит мамочку. И как вот он сейчас пишет ей письма. Цветаева оскорбилась и попросила ей не писать. Костернак написал маме об этом так. Я не испытываю 29 июля 26 года Я не испытываю твоего чувства ревности Я сейчас совершенно одинок Марина попросила перестать ей писать После того, как оказалось Что я ей пишу о тебе и о своем чувстве к тебе Возмутит это и тебя Это правда дико Будто бы я ей написал, что люблю тебя больше всего на свете Я не знаю, как это вышло Но ты этому не передавай значения Ни дурного, ни хорошего Нас не ставят рядом Рядом, раньше, чем мы узнаем сами, где стоим.
Нас обоих любят одной любовью, раньше, чем однородность воздуха становится нам известной. Этого ни отец не передает. Мы друг другу говорим «ты» и будем говорить. В твоем отсутствии я не мог не заговорить так, что она просила меня перестать. Я не предал тебя, и оснований ревновать не буду. Реки уезжает на курорт в Рогац, и оттуда пишет Цветаевой письмо, где речь заходит о свидании. В частности, он говорит Цветаевой о том, что у них была мысль увидеться.
Цветаева отвечает ему письмом, где пишет, что она хочет приехать к нему. Отправляет ему письмо и получает в ответ письмо от Вилькин, что если ей хочется к нему приехать, то он тоже этого хочет. Однако это письмо по уму шло по том, что он не уверен, что это может случиться. Вторая его половина такая. Но до этого страх бесчисленных дней, которые нас от этого отделяют, дней в их повторении, страх непредвиденный перед случайностями, ничего не знающими об этом и не способными узнать, не оттягивает до зимы.
— Можешь не отвечать мне, — заключила ты. — Да, пожалуй, я мог бы не отвечать. — Ибо как знать, Марина, не ответил ли я тебе еще до того, как ты спросила? Уже тогда в вольном я искал на картах этот маленький городок с собой, а теперь это высказано тобой. Вдвинь во времени, сделай так, будто все это уже было раньше, подумай для часа И тут я увидел, что на полях твоего письма справа ты сама написала Прошлое еще впереди Это из часослова, видите?
Магическая строчка, но в каком-то тревожном контексте Дальше в часослове идет, что в будущем полномерное Не так забудь, милая, без рассуждений, кто что спрашивал и отвечал. Возьми все это, чем бы это ни обернулось, под защиту и покровительство той радости, которую ты несешь и в которой я нуждаюсь, которую я, быть может, тоже несу тебе, если ты положишь первое это на начало. Молчание Бориса беспокоит и огорчает меня Неужели все-таки мое появление преградило путь его горному стремлению к себе?
И хотя я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, говоря о двух заграницах Марина Ивановна писала, что заграница еще и геневрозимная, и поэтому она переписываться не может Взаимно исключающих друг друга Я все же считаю, что ты строга и почти жестока по отношению к нему и строга по отношению ко мне. Желаю, чтобы никогда и нигде у меня не было иной России, кроме тебя. Протестую против любого исключения. Оно коренится в любви, но деревеня это вырастает. Принимаешь ли ты меня еще и таким? Райм.
святая его ответила тем что она ждет конкретных просто вот конкретных конкретного письма о том куда пойти он просто сказал вот когда он ждет концы письма она просит его подарить и большую большую немецкую мифологию, греческую мифологию, потому что ее книга, мифы, записи, что ли, пропали. Пропали они вот при переезде из Праги в Париж. А ей она была нужна для справок по Париме Тези. Мифологию Рильке досталось, но послать при жизни не успел.
И Светаева получила ее от секретарши в Вильке, Жени Чернослитовой, которая в это время появилась в жизни Вильки. Уехав в Рогат, Вилька встретил своих друзей, Нигиню Гагариновича, и к нему в качестве виктрисы и секретарши поступила молоденькая русская девушка, кончивший университет, Женя Чернофеевна. Она была свидетельницей последних дней резких больниц и написала потом о его смерти всем, кому он сказал. Она же записывала его последние дни.
Значит, из Рогатца он поехал в Уши под Лозанной, там он навестил Поля Валерий, вернулся в Сьер, жил в гостинице Дель-Джин. навестившим друзьям он говорил что он снова обратился к своим ранним русским воспоминаниям и что кстати вот ему Черносвитова вслух читала воспоминания Волконского те самые которые набило переписывала святая Великий не отрицала и она ждала его письма долгие месяца что она в это время пережила сказать трудно уже уехав из Ван Дей 7 ноября она послала ему открытку видом в переводе на русский это прекрасный пейзаж, прекрасный вид такими словами дорогой Райна здесь я живу. Ты меня еще любишь, Марина? Ответа нет. 15 ноября 26 года Чернослитова написала Пастернаку, что она секретарь Рильке и послала ему фотографию по просьбе Рильке, одну из последних Их тоже фотографии не было.
Леонид Костюманов. Леонид Костюманов. 31 декабря 1926 года Светаева написала по Стернаку. Борис умер раннер Мария Рильсов. Числа не знаю. Дня три назад. Пришли звать на Новый год и одновременно сообщили. Последнее его письмо ко мне 6 сентября кончалось воплем. Импрюлинг Говорили о встрече. На ответ не ответил. Потом уже из Дель-Дю мое письмо к нему в одну строку. Увидимся ли когда-нибудь? С новым его веком. Здесь идет речь о письме от 6 сентября, которого нет. Его нету не только в оригинале. Дело в том, что, отдавая Рябининой пакет с письмами Рильке и Пастернака, Цветаева переписала своей рукой все письма Рильке. Там нету и в этой копии письма от 6 сентября.
Вот все, что нужно. Вот слова о том, что скорее, содержатся и в предыдущем письме, а мы не видим. Мы можем только говорить. Известие о смерти Рильки было для Пастернака крушением всех его замыслов, его духовного имени, гибелью лучших надежд и планов. Не отвечает Цветаева, он пишет сестре Жонечка Золота писала мне от Цветаева, что Ринке скончался Но только вскользь и так точно это всем известно Как это случилось и что ты об этом знаешь Не надо говорить, что я почувствовал это прочитать А я-то еще думал побывать у него когда-нибудь в Швейцарии И жил этой мечтой На следующий день Цветаева пишет постарна Подробное письмо. Борис, он у нас 30 декабря, не 31, еще один жизненный промах, последняя мелкая мстительная жизнь у поэта. Борис, мы никогда не поедем в Крым, того города уже нет.
И дальше святая его пишет о том, что теперь она ждет Патернака, и что надо, чтобы он приехал к ней, лучше даже в Лондон, потому что она будет его побеждать. На тем святом, пока этот оборот будет, будет и народ. Но я сейчас не о народе, а о нем. Последняя его книга была французская, Жоржей. Он устал от языка своего рождения, устав от вас, враги, от вас, друзья, и от уступчивости речи русской в шестнадцатый год. Он устал от всемощности, захотел ученичества, сводился за неблагодарнейший для поэта из языков, французский, поэзист. Опять смог, еще раз смог, сразу устал. Дело оказалось не в немецком, а в человечестве. Жажда французского оказалась жаждой английского.
Ту светлую. Книжкой даже он проговорился на английском языке. Видишь, он ангель. Неизменно чувствую его за правым плечом. Не моя страна. Борис, я рад, что последнее, что он от меня слышал, — «Дэй-лю-бю». Это ведь его первое слово оттуда, глядя на землю. Но тебе необходима я. Конверт с этим письмом Цветаеву вложил написанное по-немецки посмертное письмо Тридцать Оригинальный текст его утрачен Оно напечатано в Париже по очень плохому переводу Казанского Который переводил для Кручанова, для журнала «Встреча с Цветаевым» Пастернет не ответил на это письмо К концу января он получил известие от отца, что Черная Свитова выполнила просьбу Леонида Ища и подробно сообщила о болезни слезы. Копию он получил. Это трогательное письмо ему с описанием о болезни Ривки.
Известно, что она была крайне мучительной, что это был раб крови, очень тяжелый и быстротечный, о его мужестве и о его последних поручениях. В частности, о том, как он устроил ее к издательнице «Коммерс» с гувернанткой, для того, чтобы она смогла зарабатывать и не остаться голодной и безработной. Чернозвитова написала и Марине Ивановне, Цветаева и ответила. Ответ Цветаевой напечатан Ариадной Сергеевной в «Новом мире» в подборке писем Цветаевой.
3 февраля 1927 года Пастернак возобновляет переписку с Критайло и словами «Дорогой друг, я пишу тебе случайно и опять замокну, но нельзя же и шутить твоим терпением. Шел густой снег, черными лохмотьями по затуманенным окнам, когда я узнал о его смерти. Но что тут говорить? Я заболел этой вестью. Я точно оборвался и повис где-то. Жизнь поехала мимо. Несколько дней мы друг друга не слышали и не понимали. Кстати, ударил жестокий, почти абстрактный, хаотический мороз По всей ли грубости ты представляешь себе, как мы с тобой осиротели?
Нет, кажется, нет и не надо Полный залп беспомощности снижает человека У меня же все как-то обесцелилось Теперь давай жить долго, оскорбленно долго. Это мой и твой долг. Цветаева ответила, дорогой Борис, твое письмо отписка, то есть написано из высокого духовного приличия, поборовшего тайную неогоду письма, сопротивление письму, впрочем, и не тайно, раз с первой строки, потом опять замолчал. — Твое письмо... Такое письмо не прерывает молчание, а только оглашает, называет его. У меня совсем нет чувства, что таковое письмо было. Поэтому все в порядке. В порядке и я, упорствующая на своем отношении к тебе, в котором окончательно утвердила меня смерть Рей.
Его смерть, право на существование мое с тобой, мало права, собственноручно его приказ таков. Грубость удара я не почувствую. Твоего как грубо, моя сиротеля. Кстати, первая строка моя в ответ на весь тут же 29-го в среду английская. Ясно? Нету сведений. А сиротели не только мы с тобой в этот пред, предпоследнее утро. Что почувствовал, узнаешь из вчера, седьмого его день, законченного, тридцать первого, в день вести начатого, письма к нему, которые я как личное прошу не покрывать.
Очень важная вещь, Борис, о которой я давно хочу сказать. Стих о тебе и мне, начало попытки комнаты, оказался стихом о нем и мне. Каждая строка. Произошла любопытная подмена. Стих писался не моего крайнего сосредоточения на нем, а направленного сознанием и волей к тебе. Оказался же мало о нем, о нем сейчас, после 29 декабря, то есть предвосхищением, то есть прозрением. Я просто рассказывал ему живому, которому же и собиралась, как не встретилась, как иначе встретилась.
Отсюда и странно, меня самое тогда огорчившее, нелюбовно, отрешенно, отказанность каждой строки. Вещь называлась попытка комнаты, и от каждой, каждой строкой отказывалась. Прочти внимательно, вчитываясь в каждую строку, проверь, этим летом вообще написалось три вещи. Я очень затянул чтение. Цветаева написала о смерти Рейки Рейклинг в стихах новогодних, который был дописан после попытки комнаты. Значит, и попытку комнаты, и новогодние она адресовала Рейке.
Но Пастернака ответил, не получив попытку комнаты, что здесь детали взяты.