Первый голос.Теперь я хочу рассказать о беседе, которую я вел с Молотновым после 20-го съезда. Я считаю, эта беседа была мной проведена и произвело удручающее впечатление после этой беседы. Какая это была беседа? После 20-го смены, я уже об этом диктовал, и это уже известно, узнали, что Сталин взял власть. Несмотря на то, что мы это узнали, как говорится, трепетали перед авторитетом, не могли сказать и осудить это зверство, которое было проявлено со стороны Сталина в отношении кадров политических и неполитических, и рабочих, и интеллигенции.
Мы старались облить как-то Сталина, то есть отмыть, в развес поговорки русских, что черного кобеля не отмоют габела. Вот мы этого черного кобеля, в котором теперь нет сомнений, что это был черный кобель, а мы его все-таки хотели отмывать. А в тех преступлениях, которые он совершил, мы, так сказать, старались, ну, вопреки здравому смыслу, как я сегодня понимаю, а тогда я этого не понимал, мы хотели, так сказать, умершего Сталина тем, что, мол, его черт попутал.
Этим чертом был ежов и главным образом белье. Но здесь не было логики, потому что белье пришло уже после того, когда главная мясорубка уже свое дело сделала. И это сделал Сталин руками ягоды, а уже он, собственно говоря, продолжал. Можно назвать это работой по уничтожению людей. У нас выступили, и это тоже выступили, делать доклад на сведения. У нас была большая внутренняя борьба, я об этом тоже рассказывал. И главные оппоненты, которые были против этого, это был Волгоград, который в Волгограде.
Сколько там людей погибло после этого? Сколько миллионов заблудленных, которые заблудлены тоже. Опять, я считаю результат еще того, что еще не освободили, еще не получили полного гражданства. Надо вести, называть, иметь мужество, теми, которые были совершены Сталином, для таких вещей прощать. Потому что это, как бы, благословление. Одних преступников прощаешь, потенциально благословляешь, и на эти преступления будут найдены, если все всякие обстоятельства, и они не только будут прощены, но и ты можешь быть записан, как это вот сейчас и сделано.
Я тогда по поручению центрального комитета и даже, по-моему, в коллективе, я сейчас не помню в составе какого коллектива, мы тогда встречались и проводили беседы со всеми представителями коммунистических партий. Мы докладывали им подробно свое понимание, как это, что, хотя это мы на тему сказали, и материалы мы все вручили, так что мы хорошо информировали. по-моему, из-за этой обстановки, которая сложилась в Польше, и в партии государственной Сибири, этот наш документ оказался на базаре.
И продавался довольно дешево. Это рубль-экземпляр, закладной на закрытом снеге. У нас беседа была не о том, что было в закладе, а мы уже говорили, беседовали о том, что надо сделать вывод для товарищей И посмотреть, что у ваших странах. У вас же тоже были аресты, как у меня, Болгария, Чехословакия, Венгрия. И посмотреть надо критически и исправить то, что было сделано неправильно, а мы думали, что именно сделаны эти аресты и казни, были сделаны без оснований, как это и у нас было.
А люди, которыми затронули эти материалы, это те же люди, которые проводили нас. Поэтому у нас была полная уверенность, что это липовые дела, что это люди невинно пострадавшие, что это честные коммунисты, преданные люди революции, преданные делу марксизма-ленинизма. Но они стали жертвами произвола. Высказал эти соображения товарищу Новикову, и меня поразило его реагирование. Он очень степенулся и очень нервно реагировал.
Он говорит, нет, товарищ Хрущев, как он говорит, товарищ Хрущев, нет, у нас не так, у нас все по закону, у нас полное обоснование было для ареста и для таких суровых приговоров. Я говорю, товарищ, ну вот меня ничего не будет сказать вам. Я же говорю, что вы посмотрите, значит, мы порекомендовали, потому что мы вот опыт имеем у себя, мы вот увидели, разобрались, мы тоже верили, что все сделано, значит, по закону, и все аристы и казни были обоснованы, что они действительно были врагами народа.
Но когда сейчас заглянули наши юристы, то данные, на основе которых совершались суды и казни, даже людей нельзя было бы арестовывать, задерживать, потому что они не состоятельные эти данные. Значит, нет, у нас не так. У нас, ну, вдруг, смотрите, вот мы наказали генерального секретаря Чехословакской компартии, вот опять меня выскочила из головы его фамилия и других там. Я даже сейчас не помню, какая группа людей тогда была подвергнута казни в Чехословакии. Я только хорошо помню, когда Сталин доказывал Готвенду о том, что у них тоже враги народа, потому что в Советском Союзе врагов народа.
И тот доказывал товарищу Сталину, говорит, у нас этих врагов нет. А потом Сталин послал советников, и советники быстро надшли этих врагов. И методами сталинскими, это методы Берия Ежова. Так что Берий Ежов делал и руководствовался указаниями и инструкциями, которые давал Сталин. Сталин же предложил решение, но мы этого решения потом не нашли. Я уже диктовал когда-то. Каганович говорит, ты постарайся найти, надо уничтожить документ. Я говорю, помню кусок бумаги был, где рукой Сталина было написано о том, что арестованных надо подвергать изменению.
Нас, мол, в тюрьме били, надо не следить наших врагов, иначе они не сознаются. И мы, говорит, все подписались. Я потом искал в секретных документах этого документа. Мы не нашли. Видимо, Сталин его раньше уничтожил, этот документ. Я успокоил Кагановича, что этого документа нет. Я же член политбюро, но я этого документа не видел. Видимо, этот документ был составлен и принят еще когда я не был членом политбюро. Видимо, когда я был кандидатом.
А кроме того, у Сталина не все члены политбюро участвовали в голосовании по тем или иным вопросам. Опять же, вопросы уже регулярно заседать политбюро не заседало, поэтому все голосовалось опросом. И поэтому Сталин, видимо, сам говорил, какой документ с кем голосовать, а с кем и не голосовать. Поэтому я не только не голосовал за этот документ, но я его не видел и о нем не знал. И узнал уже после смерти Сталина со слов Кагановича. Но его не оказалось.
Ну вот, это я плотно опять повторяю, чтобы более убедительно продиктовать, какая была обстановка и почему у меня было сомнение в правильности такого категоричного заявления со стороны Молотнова, что у них все было юридически доказано, что это были действительно преступники. Я тогда сказал товарищу Новотову, товарищ Новотный, это вопрос внутренний ваш, я только вам по поручению нашего руководства говорю, что я советую посмотреть, посмотреть. Почему мы даем такой совет?
Потому что, я говорю, вы имеете в виду, что если эти кальки были необоснованные, пройдет какое-то время, и эти вопросы будут подняты. Будут подняты документы. И если не будет соответствующих доказательных доказательств, то это обернется против вас. Против руководства. Поэтому, если вы хотите, чтобы правда торжествовала, я в этом убежден, что вы этого хотите, то лучше вам проявить инициативу сейчас. Посмотрите эти документы. И если это не обоснованные были аристы и приговоры, надо об этом честно сказать партии и сказать своему народу.
И народ тогда, конечно, он, я говорю, потребует ответа. Я не знаю, кто у вас виноват в этом деле. Но, я говорю, в любом случае, легче будет вам сейчас взять инициативу в свои руки и вам легче, так сказать, пережить этот тяжелый период, который был в истории вашей партии, вашего государства. когда невинных людей, коммунистов, преданных людей, делу рабочего класса казнили. И, к примеру, вы сами проявите инициативу реабилитировать их, и на самом деле законно.
Но если вы этого не делаете, может прийти другое время настанет, когда от вас потребует ответа. И вы тогда уже будете в другом положении, вам уже придет смера. Одним словом, я ему повторю то, что я доказывал Молотову, Ворошилову и Казановичу, когда у нас был спор во время 20-го съезда, уже после отчетного доклада Центрального комитета, во время его обсуждения на съезде. Я эти аргументы тогда говорил своим товарищам, что мы должны это сделать. И тогда Ворошилов говорит, что да, мы должны потянут каплету. Я говорю, да, потянут каплету. Все может быть.
Но мы, давайте искренне, честно скажем, если мы по-честному признаемся, как говорится, что мы знали, чего не знали, тогда по-другому будет отношение и в партии, и в налоге к этому поступку, к этому проступку. Мы не делали этого. Северословакии отказались, не делали этого. Потом эти вопросы румынские товарищи, по-моему, они пересмотрели, но венгерские, Польша, я уже говорил, как это дело прошло в Польше, там прошло по-другому.
Потому что там люди сидели в тюрьме. Сидел Гомунко, сидел Спихальский, сидел Сава Логинский. Я уж сейчас точность фамилии не помню. И, по-моему, другие, там многие сидели в тюрьмах, но не были в такой же положении. В Болгарии они тоже, по-моему, пересмотрели. А Чехословакия единая осталась на старых позициях, то есть на сталинских позициях, если сейчас грубо формулировать. То есть то, что при Сталине было сказано, то, что советниками сталинскими, которые были посланы, были найдены эти враги и в результате этих субрикованных материалов ложных люди были арестованы и казнены, так они и остались в силе.
И Молотный не понял, не понял ответственности, и не понял всего значения, и не понял необходимости и для справедливости, и человеческой, и политической чистоты. Значит, он не понял этого и не сделал. Ну, дальше я потом скажу свое мнение. А теперь уже всем известно, как это кончилось. То есть, кончилось это так, в Северословакии, как это я предвидел. Оно иначе и не могло кончиться. И я очень сожалею, что товарищ Новотник тогда не послушался моего совета и проводил свою политику в этом вопросе неправильную, потому что я не знаю, знал ли он, что не было оснований для ареста, и не узнал, какое он лично принимал участие и какую роль он играл при арестах и при казнях.
Я тоже не знаю. Я считал, что он, собственно, никакой роли в этом не играл в арестах и приговорах, неправильных приговорах, которые были вынесены. Я теперь вспомнил, что Сланский тогда был генеральным секретарем, а не просто секретарем, первым секретарем Центрального комитета Коммунистической партии в Чехословакии. На этом я сегодня кончаю.