Участник расстрела царской семьи Григорий Никулин рассказывает как это было (полная запись 1964 г.)

Первый голос.Во время Первой Великой Археологической войны я работал на строительстве Талатуйского динамитного завода в качестве каменщика. Да вот это строительство на берегу большого горного озера Талатуй, в 50-60 километрах от Екатеринбурга. Владельцем завода было французское акционерное общество. Таким образом, я на этом заводе проработал до февральской революции. Когда произошла февральская революция, мы в заводе организовали совет рабочих депутатов, затем через некоторое время, в марте, мы организовали партийный комитет РСДРПБ.

В это время я уступил в Паттию, то есть в марте 1917 года, под влиянием одного питерского рабочего столяра Михаила Георгиевича Кабанова, старого большевика-подпольщика. Таким образом, мы на заводе сразу как-то нам удалось захватить полностью все направления в свои руки, в руки Совета рабочих, солдатских, официантских депутатов, и мы осуществляли контроль за дирекцией завода. Кстати, директором был месье Грегор, француз. В наших руках находился транспорт, наджение, торговля. Даже единственный милиционер на заводе тоже подчинялся нам непосредственно.

Таким образом, у нас получилось, что мы как бы октябрьскую революцию совершили несколько раньше, чем она произошла в Питере и на Западе. И на западе. То ли это, может быть, почему нам никто не препятствовал командовать на этом заводе, то ли потому, что мы находились в отдаленности от центральных властей, то ли потому, что просто к нам руки не доходили, но, повторяю, мы воспользовались целиком и полностью на строительстве этого завода.

А он наступил на заводе, я сейчас точно боюсь сказать, прошло это уже 47 лет с тех пор, но примерно человек 7-8. Значит, вот председателем, когда назывались председатели комитета, покинул комитет, вот был Кабанов Михаил Георгиевич. Кстати, он жив и недавно нашел меня вот в связи со смертью вашего папаши. Брата? Он прочел некролог, который мы подписали, встретил там мою фамилию, и вдруг мне пишет, ты ли это тот Никулин, который был со мной вместе на заводе Талатуй.

Ну, я ему тут же, конечно, ответил, да, это я, Миша. И у нас сейчас с ним переписка. Ему 75 лет, живет он в Пятигорске, и все остается таким же непоколебимым большевиком. Ну и затем другие товарищи там, Мицкевич, Кабаков, но остальных я сейчас не припомню. Некоторые из них потом, после того, как белые захватили Урал, были обвешаны белыми. Но в начале 1918 года, после того, как уже совершилась Великая Арктическая Социалистическая Революция, для нас наступил кризис, если можно так выразиться.

Он заключался в том, что в феврале месяце 18-го года французское цененное общество оказалось финансировать наше строительство этого завода. И мы оказались на бабах, рабочим надо было расплачиваться. Ну, мы кое-как вышли из положения, я лично, еще с одним товарищем фамилию забыл, поехали в Екатеринбург. В это время там был народным комиссаром финансов Сарамолотов Федор Федорович. Он нам с руганью отпустил деньги, мы приехали, расплатились с рабочими и таким образом прекратилось строительство этого завода.

Мы, члены партии, конечно, подцепили в распоряжение, поехали в Екатеринбург, подцепили в распоряжение Екатеринбургского комитета партии. Возглавлял, когда секретарем некому был у комитета партии, был Ганасчокин Филипп. Когда мы к нему, значит, заявились, что вот мы освободились, того не кредировали, он сразу же вспомнил нам о том, что да, вы в Божьей Азии умеете расправляться, давайте идите работать в органы ЧК. Меня направили в ЧК местную, в Екатеринбургскую областную арабскую ЧК по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажами и так далее.

А товарища Кабанова назначили начальником тюрьмы номер 2 в Екатеринбурге. Вот тут и началась наша чекистская деятельность. Это были действительно грозные и тяжелые времена. Во-первых, Екатеринбург был наполнен всевозможными контрреволюционными элементами, в частности, вот и Быков об этом пишет, когда было направлено артиллерийское училище из Ленинграда, в котором были массу серковых офицеров, местные контрреволюционеры.

А затем у нас велась очень жестокая борьба со всевозможными бандитско-уголовными элементами, со спекулятивными элементами. Через некоторое время, примерно в апреле, уже стало возникать контрреволюционное движение в лице бутовских банд, а еще несколько позже, в апреле-майе, вот восстал Чехловатский корпус. Одним словом, Екатеринбург и мы, чекисты, находились в таком кипящем котле и очень много работали и вели борьбу со всеми возможными конкуренционными революциями.

Нам было известно, я, например, слышал много о том, что царь, царева семья находятся в Тобольске. Мы знали, что летом 1917 года Тельницкий под нажимом провинционных масс, рабочих Ленинграда, вынужден был их выслать в Тобольск. Что и было сделано. Причем с царем в Стобольске находилась довольно многочисленная свита. Ну, я помню, например, таких, понимаете, столпов, как князь Столгоруков, граф Катищев. Вот и целый ряд из царской фамилии.

Жили они в Тобольске, это тоже было нам известно, в доме губернатора. Чувствовали себя они относительно там свободно. Но за последнее время, значит, солдаты, команды, немножко, так сказать, начали их прижимать, требовать от них режима, от выполнения соответствующего режима.

Второй голос.А охраняли их в то время там, в Тобольске?

Первый голос.А в то время под руководством коменданта был назначен Кобылинский. Кобылянский или Кобылинский, который какой против партии он принадлежал, ну, видимо, значит, или Кэшэром он принадлежал, может быть, и никакой, но только он был назначен Кельмским. Ну, в общем, это были войска временного правительства. И при нём был комиссар Панкратов.

Второй голос.— Это комиссар тоже Временного правительства?

Первый голос.— Тоже Временного правительства, да. У нас на Урале, в Екатеринбурге, были получены довольно-таки какие-то неприятные, неутешительные сведения о том, что возникли контрреволюционеры, которых очень много было, группы, организации, которые пытались организовать побег. Ведь вот известно, что во время Кевинсона, во время жадного правительства, после отречения Николая оставил вопрос о том, чтобы его отправить в Англию. И в битве по икс тоже об этом пишет. Значит, дало согласие вначале. Потом оно, правда, отказалось позже, ссорясь на то, что мы можем предоставить убережье бывшему царю только после окончания войны.

Но, видимо, такая мысль, да не видимо, а точно, и у самого царя, и у окружающего была мысль соорганизовать ему победу. Или на Дальний Восток, или в сторону Мурманска, для того, чтобы переправиться за границу. И вот такое состояние вызывало беспокойство и у варальцев, и, в частности, томичей, томских товарищей. И в конце концов, варальские организации попросили разрешение центрального правительства перевезти семью в Екатеринбург.

Было получено это согласие. Но предварительно, для того, чтобы выяснить обстановку, каково настроение охраны, каково настроение окружающего населения, на Урал, то есть, извините, в Тобольске, были попланы наши товарищи. В частности, Матрос Хохряков, который потом погиб, Авдеев, который был первым комендантом Екатеринбурга, и когда они выяснили, что там обстановка очень неприятная, они сообщили об этом. Поэтому сюда Екатеринбург, Уральский областной совет и Екатеринбургский комитет партии, было решено, значит, их перевезти сюда.

Но для перевозки семьи Екатеринбурга центральным правительством был направлен, по-моему, я не ручаю заточную, заточность, кажется, Яков Михайлович, И был направлен такой полномоченный комиссар Яковлев. Как потом оказалось, что этот Яковлев пытался спасти царскую семью. Потом он нам изменил. И мы же хотели перейти, когда его направили на фронт, сначала не выявили его измены, направили его на фронт, он хотел перейти к Белому со всей своей воинской части.

Но это ему не удалось, и он убежал. Тогда в некоторой части офицера убежал в Белни, значит, остался там. Рассказывался о своих грехах, что он, дескать, имел отношение к большевикам. И вот во время движения поезда из Тюмени, потому что он с тобой связан железной дорогой, значит, там только водный путь, он пытался поезд направить в сторону Омска. А, Умска, да? Да. Противоположный столк. Полчак?

Второй голос.Да.

Первый голос.Нет, этот полчак еще не был. Это еще была советская власть. Ну, дальше он уже имел в виду продвинуть этот состав в поле, чтобы продвинуть на Дальний Восток. А там уж не дальше. Но наши товарищи уральцы, поняв Маневов и по сообщению, значит, вот Авдеева и и других товарищей, это был еще Фомидин, как какого же там не было, они сообщили об этом, и уральцы послали туда, значит, тоже отряды для того, чтобы задержать этот поезд, не пропустить его на восток, и предъявили взять всякую тоже ультиматум судьбу, направляя себя к Тенгуру.

Я тоже пытался оправдаться, что я получил разрешение на этот счет от центральной власти, то есть от Свердлова, был запрошен. Запрос был поступил на ускоренную складу, я ответил, что ничего подобного, мы наставили, он отправил. Ну и тут же, ненадолго. И, значит, он вынужден был уже. Делобородов, между прочим, увидел в нему расписку, что принято от товарища Яковлева, значит, царь, царица и дочка Марии Николаевны для содержания их под столами. Делобородов.

У Быкова тоже это есть, даже приводится это фото.

Второй голос.Это он белобородок, значит, принял от Яковлева?

Первый голос.От Яковлева.

Второй голос.Ну, Яковлев отпустил. В общем, они все позже были в подчинении.

Первый голос.Об этом расскажем, все расскажем. Значит, Яковлев, по-моему, ехал в Москву. Но та часть команды, которая была, 8 человек команды, которая охраняла их в Тобольске, она сама настаивала на том, чтобы не сопровождали его в Екатеринбург, была разоружена и отправлена обратно в Тобольск. Таким образом, в специально приготовленном доме особого назначения, дом, который принадлежал инженеру Ипатьеву, они были помещены. Кто они? Ну, Николай Александрович, затем, значит, Александра Федоровна, дочери Татьяна, Ольга, Мария, Анастасия и наследник Алексей.

При них мы оставили в этом же доме доктора Боткина, придворный врач. Он, между прочим, племянник этого доктора Боткина, который у нас был в больнице. Затем горничная Давыдова. Говорят, что она в прошлом графине, но это неважно. Затем лакей Труб и повар Халиторов и того, и еще мальчишка Седнев, 11-летний мальчишка был, кухонный такой, знаете, мальчик. Значит, с ним 12 человек, а взрослых вот 11 человек. Значит, царской семьи непосредственно 7 человек, и вот Подкин, Труб, Харитонов, Давыдов, 4 человека, и того 11.

Второй голос.— А когда вот это произошло, перевод их?

Первый голос.— Первый, вот Николая самого, самого Николая, значит, перевезли в Екатеринбург, вывезли из Тобольска, сейчас скажу точно, из Тобольска их вывезли 30 апреля. от самого Николая, жену его, и Марии Николаевны, одной из дочерей. А остальных дочерей и самого наследника привезли в Екатеринбург 23 мая, после того, как появились реки Табол, в частности, и Эртифи Табол. Таким образом, они содержались май, июнь и половина июля до их расстрела, то есть 2,5-3 месяца.

А вторая часть немножко меньше. Владимир Григорьевич, вам было интересно узнать, что у вас в том. Вам тогда сколько было лет?

Второй голос.Мне было 23,5 года.

Первый голос.23 года, да? Вы уже, так сказать, три года, в общем, были в коммунистической работе. Всего-то это полтора года. Членом партии.

Второй голос.Членом партии, нет, ну, а раньше, очевидно, вы...

Первый голос.Раньше я был, так сказать, ну, что ли, протестант, если можно так выразиться. Ну, интересовался политической литературой, которую мне приходилось очень мало встречать, потому что это было трудно. Пытался я изучать языки с талантом, выписывал уже весь недо знаний, что в такие времена среди камешков была очень редкость большая. Ну, короче говоря, я бы, так сказать, один, ну, пускай ты не будешь считаться хвостом в фонду, так, одним из таких передовых, что рабочих людей, рабочих строителей, ведь строители, сейчас эти камешки, допустим, плотность, архитектура, малярия, это самое, так сказать, это не передовая часть, понимаете, пролетариата.

Не то, что сказано там в промышленной стакане, а в инстаграме и так далее. Вот. Ну и вот интересно было бы узнать Ваши какие, может быть, несколько личные впечатления, когда Вы узнали о том, что у Вас...

Второй голос.Это я, подойду, постараюсь рассказать.

Первый голос.Значит, в первые дни содержания их в этом доме и пакетом особого назначения, то вторая комендантка была в штабе. Его помощник, если не ошибаюсь, был какой-то Мауков. Может быть, ошибся или нет. Может быть, и другая фамилия, но это большое значение не имеет. А я, Яровский Большой Митрозимов, я Большого отряда Уральской областной чрезвычайной комиссии, работал в ЧК. Ну и выполнял там, понимаете, целый ряд таких тоже очень серьезных поручений.

В частности, если это нигде не идет, в частности, я хочу вам сказать, что князя Долгорукова пришлось у меня тоже расстрелять раньше, до Николая. Я еще расстреливал Валентин Сахаров, а я, значит, вот князя Долгорукова. Причем мы вместе поехали, причем это тоже целая эпопея была, понимаете. Ну вот, стало известно тоже, значит, ни Голосчетову, ни Белобородову, что в охране не совсем все открыто и благополучно. С той точки зрения, что там тоже допускались известные вольности, получались всевозможные сведения о том, что, значит, вокруг этого дома и вокруг семьи Романа группируется тоже, значит, всякие всевозможные криминальные организации, которые не просьба любя их освободить.

Ну и кроме того, об этом нигде ничего не пишут, но мы узнали об этом, что там начали потаскивать кое-какие мелочные вещички, которые ржавши непосредственно в семьях. Вот 2-3 июля, я не помню точной даты, ну, примерно в начале июля, уже называется телефонный звонок у меня на рабочем, на моем столе, ЧК. Мне товарищ Яровский предлагает зайти к нему в кабинет. Я прихожу и вижу такую картину. Сидит Яровский с подбородок и глазочек. Яровский обращается к мне. Сынок, я его звал сынком, ты сейчас собираешься поедем?

Ну, я обычно не спрашивал, куда поедем, это было не принято у нас. Пошел, взял фанатшку, летом было, июль месяц. Выходим, два оборота с голубчатыми садятся в одну пролетку, мы с Ярославским в другую пролетку едем. И когда, значит, в пролетку свернули на Арнесинский проспект, Я понял, куда мы едем, потому что я знал, что этот дом особого назначения, кто там соберется. И действительно, приезжаем туда.

Второй голос.Да и долго там не разу не было.

Первый голос.Приезжаем туда, и, значит, у нас, например, Долобородов рекомендует Авдееву, что вот, товарищ Авдеев, сдавайте ваши обязанности, Вот сейчас от вас дела приняты, товарищ Ерошкин, от его помощника, товарища Никурина. Радеев, знаете, сначала запротестовался, знаете, что, недоверие, почему, чем это вызвано. Ну, ему, я бы сразу сказал, потом разбираться, чем вызвано, сейчас давайте дела. Тут какие дела? Получили ключи, печать, я не помню, бумага, список какой-нибудь. Тут же я видел здание, где содержалась семья, и мы вступили в исполнение обязанностей.

Причем, тут же нас предупредили, обрати, товарищи руководящие, что вот, товарищи, имейте в виду, вы будете отвечать головой за все, что бы здесь ни произошло. И уточняют, или вытрадуки, или они убегут, или покончат с собой, или кто-нибудь из них над ними что-нибудь делает, зачем будете отвечать головой. Ну, вы же понимаете, таким напутствием мы остались здесь. Но нас сейчас же повели туда, прямо, так сказать, в помещение, и тоже отрекомендовали.

Так вот, пришла новая охрана. И глава города заявил, что после нас подчинятся их требованиям, законным требованиям. Так мы и остались.

Второй голос.А сколько же в охране дома было человек?

Первый голос.В охране дома было 50 человек, отряд. Он состоял из рабочих локальной фабрики и затем рабочих фельдшерского завода. Но сама команда по охране жила не в этом доме, а напротив. А охрана, в том числе, была организована через посольство постов, в чём дом был организован деревянным таким забором. Ну, кстати, вот как была организована охрана. Значит, стояли со стороны улицы главного проспекта, Индонезийского проспекта. Это забор, ограждение дома. Это главный вход. Дом с подвалом, соответственно, с чемоданом.

Здесь сад, балкон, ворота, вход. Одна будка, вторая будка, третья будка, четвертая будка. Здесь, значит, переулок, да, переулок, Воднесенский переулок, а здесь Воднесенский проспект, теперь называется проспект на Соколево, если не ошибаюсь. Так, на Чердаке два поста с пулеметами, здесь пулемет, здесь пост, здесь пост, здесь пост и здесь пост. Связь с охраной в комендантских, примерно в этой комнатке, когда войдешь в коридор, здесь уборная. Со всех постов было проведено сигнализацию, диагностическую сигнализацию.

И вот, если я, предположим, мне нужно было бы убедиться, что этот пост не спит, я нажимаю соответствующую кнопку, этот пост мне должен ответить. Если он не отвечает, значит, ЧП. Я должен бежать, выяснять, в чем дело. Может, спит, может, ушел, может, отошел. И так со всеми постами. Проверка пулеметов все время. Так была организована охрана повседневная. Там был начальник команды охраны, Павел Медведев. Соответствующий, разводящий и прочее, прочее.

Вот поступила такая жизнь. В чем же она заключалась, эта жизнь? Во-первых, она заключалась в том, что спать приходилось в сутки, и то у рыбки на 2-3 часа. Благо, все это, значит, наше пребывание в этом доме длилось, значит, вот со 2 или 3 июля по 17 июля Я мог тогда по своему возрасту, по состоянию своего здоровья выдержать такой режим Да к тому же, надо вам сказать, что комендант Яков Михайлович Яровский Его семья жила в Екатеринбурге, потом он был членом госсовета и по разным другим делам.

Он отучался частенько из дома.

Второй голос.Он старше вас был?

Первый голос.Он старше был, за старшими было-то за примерно лет 40, может даже 42. В прошлом он часовщик. Фотограф, часовщик. Ценпортир 1906, кажется, года. У него были явки. Сначала он жил в Фибири, а потом перекачал на Екатеринбург.

Второй голос.Он работал очень вместе со Свердловым?

Первый голос.Да, вот это я боюсь сейчас сказать. Долгое моё пребывание Свердлова в Екатеринбурге, но в это время был в Сибири. Во всяком случае, он находился. В то время он жил в Сибири. И до революции, и в момент революции. Поэтому я говорю, он часто отлучался, значит, и мне приходилось там все время, так сказать. Он даже сам об этом пишет в своих воспоминаниях, которые сейчас находятся там, может быть, в Уральском, в Никотинбургском областном архиве, что больше всего приходилось никуда сидеть там, торчать.

Ну, значит, вот проверка постов таким образом, приходилось обходить посты и днём, и ночью, и проверять состояние пулемётов на всех этих трёх пунктах, точках. И на чём, значит, следить за самим постовым. Какой был установлен режим? До нашего прихода они получали газету местную. Стояла у них рояль столовой этого дома. Затем они очень много получали всевозможных приношений. И окружающие монастыри, и всякие сердобольные, понимаете, а потом тюркционные, сочувствующие элементы, приносили сливки, сметанку, масло, и шанги уральские, так называемые.

Я-то несмотря на то, что мы их, конечно, питали довольно прилично. Хотя вот Чумадуров, коммердинер Николая, которого уже здесь-то не было, он неправдоподобно сообщал Соколову, который вел следствие по делу убийства Николая, Он сообщал нам о том, что вот когда мы попали в Екатеринбург, нас кормили очень скудно, в чай нам давали черный хлеб, что стол ничем не накрыт был, что сервировка была тоже очень бедная, что приносили им питание из советской столовой, суп или котлеты, или жаркое.

Он, конечно, неправду. Приносили им действительно обед из столовой. Но обед очень хороший, приличный. Питались сами в этих столовой.

Второй голос.В всяком случае, не хуже, чем охрана.

Первый голос.Не хуже. Наоборот, кроме этого, мы им еще давали дополнительно муку, масло, сахар, ну, соответствующих количеств, довольно приличных, так, что повара, если нужно, хватало работы. Работы хватало. Но он хотел прочитать, значит, что действительно большевики чуть не издевались над ним. Но мы, когда пришли к Яровским по указанию Невобородова и Завощенкина, изъяли у них, во-первых, рояль, чтобы они почувствовали себя на положении действительно арестованных, а не гостями.

Зашли газеты и решили их передать. Но передачи-то мы принимали, чтобы создать видимость, что ничего не случилось. Принимали и все это направляли в детские организации для питания детей. В одной из комнат жил царь, царица и наследник. В другой проходной комнате они сидят. Да, примерно, раз помню. Так, примерно, комнату здесь был царь. Здесь вот проходная комната была, здесь дочери были, здесь комната была жила Давыдова, это горничная, дочери.

Здесь был большой зал, столовая, а здесь спал врач Боткин. Вот это еще была комната рядом с нашей Камильтанской, где иногда при их просьбе приглашался священник, и служили там они, значит, что-то самое. Ну, Галебин там, что-нибудь еще.

Второй голос.Вот эти окна, они в переулок выходили?

Первый голос.Нет, это шар. А тут выходило окно на улицу, на главную. Вот, понимаете? Да, значит, вот здесь жили.

Второй голос.В комнате царя. Сюда выходило окно. Она была зарушена.

Первый голос.Прискотывались вот окно, да? Да.

Второй голос.Это окно и это окно.

Первый голос.Старший царицей? Царицей. А дочери, значит, вот здесь где-то. Дочери. Здесь, наверное, забыли. Вот так примерно. Такое положение. Сказано, что 45 лет и так.

Второй голос.И ссадинка была? Ссадинка была. Ссадинка, значит, была. Ссадинка, значит, была.

Первый голос.Вот этот же Чемодоро сообщает о том, что им было предоставлено только возможность 15-20 минут побывать на воздухе, на прогулку, говорится. Тоже он говорит неправду. Два часа сутки не им давали права использовать прогулку. Полчаса после завтрака и полтора часа после обеда, или, если вам угодно, то после обеда все два часа. Ну, а они, как правило, больше всего и пользовались после обеденной прогулки. Ну, а гадали, значит, в свои времена. Каждый вечер и каждый бутылок мы проверяли наличие всех присутствующих, значит, подданных нам на попечение.

Вот так, не перекличкой, а считали по головам, значит, побеждали.

Второй голос.А вы их собирали где-нибудь в комнату?

Первый голос.Нет, ходили по комнатам и проверяли. Не смотрели? Да. Ну, тогда убеждали, что все в порядке. Как правило, всегда ходатай, ходатай ему по всевозможным, значит, делам, был всегда вот доктор Боткин. Он обращался...

Второй голос.Сам Царь не обращался?

Первый голос.Ну, Царь обращался, но реже. Боткин обычно приходил на прогулку, тогда царь брал своего сына на руки, кто-нибудь из прислуги вывозил коляску, ведь наследник был, он не ходил. У него была так болезнь, так называемая гемофилия. То есть свойство это заключается в том, что при любом маленьком ранении кровь не свертывалась. И происходило очень большое кровотечение, которое могло вызвать даже смерть. Но и такой случай вот произошел однажды на стандарте, в котором он там баловался со своим дядькой и поранился.

Вот в результате там, конечно, все были приняты все меры, чтобы его лечить, но в результате вот он что-то потерял. Видимо, это отразилось на спинном блоке, там где, я уж не знаю. У него, значит, ноги не действовали, видимо, тогда. Иногда они восстанавливались, но вот в наше время он, значит, не мог ходить. Значит, его выносили, кладли в коляску, и они отходили сюда, в этот сад. Вот такими вот они заходили здесь, и затем отправлялись сразу на прогулку.

Ну, на прогулке всегда я, конечно, благодарен за ними. Это была, так сказать, моя неотъемлемая обязанность. И что я должен в порядке объективности сообщить, что почти в редких случаях мне приходилось напоминать царю о том, что, так сказать, Николаю в то время прогулки истекло. А тот отправил, он всегда посмотрел на часы и подходил к нам и говорит, что пора, пора. Ну, общение с ними какое у нас было.

Второй голос.Вот самые первые встречи, как у вас произошло?

Первый голос.Ну, что, они, так сказать, попланились. Я же говорил, что нас представили охрана, комендант, его помощник. Они пополнились, так как ничего не сказали такого особенного. Ну и мы разошлись. А вечером, значит, на второй день утром мы попросили их предъявить ценности, какие у них имеются. Имеем в виду, чтобы они этими ценностями не смогли подкупить охрану там или вообще использовать эти ценности для побега. Но мы были настолько наивные люди, что мы взяли в неофициальности только видимые, то есть это кольца, причем у самой Александры Федоровны даже не сняли кольцо, она так было, туго снималась, ну там сережки, там еще брошки какие-то незначительные, все это мы в такую что-то катулочку положили и уже описать заставили у них на столе.

Этим самым хотели подчеркнуть, что мы не собирались воспользоваться вашим сотовым настроением, только опечатали. И каждый раз на эту шкатулку проверяли, желали печать. В чем же заключалась наша наивность? Я хотел к этому вернуться позже. Она заключалась в том, что, конечно, у них были такие ценности, которые не имели никакой цены. Мы их обнаружили потом, это я потом раз тоже научился. Ну вот, значит, таким образом всё это вот так изо дня в день происходило.

Прогулка, всегда маленькие какие-нибудь просьбы. В частности, дочери обращались с некоторыми просьбами. Ну, там у меня есть плата за часики, не надо, значит, починить. Ну, конечно, мы такие просьбы мелочные всякие выполняли. Вот тоже и Быков об этом пишет, и я подтверждаю, что они каждый раз, это я подтверждаю, что состояние наше было очень тяжелое. Мы с Яровским ждали какого-нибудь конца. Мы понимали, что, конечно, какой-то конец должен наступить.

И вот в одно прекрасное время, да, утром, в шестнадцатый раз, Юля Яровская мне говорит, ну, сынок, я, вот мне вызывается в прежнем столкновении, я поеду, ты тут оставайся, и там часик через три-четыре он возвращается. Ну, решено. Сегодня ночь. Сейчас город объявляется на осадном положении. Уже сейчас же. В эту ночь мы должны привести ликвидацию, должны ликвидировать всех. Вопрос, как? Было же директивой сделать это душевно. Не фишировать этим. Спокойно. Как? Было у нас всяких вариантов. Несколько, вернее, вариантов.

то ли подойти к каждому по количеству членов и просто в кровати выстрелить, то ли пригласить их, так сказать, в порядке проверки в одну из комнат и там их, значит, набросать туда бомбу. В последний момент возник такой самый, так сказать, удачный, по-моему, это под видом обороны этого дома, предполагается нападение на дом, пригласить его, значит, до их же безопасности спуститься в подвал. Значит, это было примерно так, что в пол-одиннадцатого вечера, когда мы, я русский, значит, пошел к Боткину, побудил его, одиннадцать, может быть, в начале двенадцатого, встать, они у нас жили с Камешарана, побудил его и сказал ему, что вот так и так, мы будем, конечно, обороняться, будьте любезны, сообщить семье, чтобы они нас встретили.

Перед тем, как приступить непосредственно к расстрелу, к нам прибыли в помощь Михаил Александрович Медведев, он работал тогда в ЧК в это время. Кажется, он был членом Президиума. Я не помню, честно говоря. Членом Президиума он был цыган. И вот этот товарищ Ермаков, о котором я рассказывал, который себя довольно неприлично вёл, присваивая себе, понимаете, главенствующую роль, понимаете, и что он это всё совершил без всяких, понимаете, без всякой помощи.

и Демазича. И тогда ему чуть ли не задавали вопрос, как же ты взял? Ну, просто забрал, так, стрелял и все. На самом же деле нас было исполнителей восемь человек. Асеровский, Никулин, Медведев Михаил, Медведев Павел, четыре, Ермаков, Петр, пять. Вот я не уверен, что Кабанова Ивановна шесть, и еще двоих я не помню. Когда они спустились в подвал, мы тоже сначала не догадались даже стужу поставить, потому что Соболов не ходил, Алексей, надо было его посадить.

Но тут моментально, значит, поднесли. Они так, когда спустились в подвал, так недоуменно стали переглядываться между собой. Тут же нанесли стулья, села Александра Федоровна, наследника посадили, и товарищ Яровский произнес такую фразу, что ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приглашены к смерти. Это до них даже не дошло, понимаете, в чем дело, потому что Николай только произносил фразу «А», а в это время взял нашу.

Один, второй, третий. Ну, там еще кое-кто, значит, был еще не совсем, окончательно, значит, убит.

Второй голос.Но потом пришлось еще кое-кому настрелить. Помните, кто был еще?

Первый голос.Это была Анастасия, и это закрылась подушкой Давыдова. Давыдова закрылась подушкой, пришлось подушку, значит, сдернуть. А потом наш мальчик. Мальчик был фуджи-сайом. Правда, он не был, но во всяком случае с мальчиком и с ним, и с ней, и с мальчиком было покончено быстро. Я, например, считаю, что с нашей стороны была проявлена гуманность. Я потом, когда воевал в составе 3-й армии, 22-й стрелковой дивизии, я считал, что если я попаду в плен к бездне, со мной поступят таким образом, то я буду там пищать.

Потому что вообще с нашим братом там поступали зверски. Зачем во дворе на то время...

Второй голос.В общем, вся эта операция продолжалась?

Первый голос.Ну, продолжалась. Во-первых, они собирались очень долго. Почему, тоже потом скажу. Она продолжалась еще с момента, так сказать, объявлений, чтобы не спустя часа два. Часа полтора, видимо, они собирались. Потом, когда они спустились, в течение получаса все было завершено. Во дворе стоял грузовик, приготовленный. Он, кстати, был заведен, чтобы создать условия неслышимости. И мы, значит, их на одеялах, трупы эти, выносили в этот годовик.

Вот. Когда, значит...

Второй голос.Значит, туда нашли все обитатели этого?

Первый голос.Все 11 человек. За исключением маленького этого, значит, мальчика сегодня, Днёпа Варямовича, которого мы примерно утром 16-го изъяли и переселили его в охрану, в здание охраны. А потом его всё время отпустили в деревню. Всех умных человек жили в Австралии. Вот когда мне часто... Иногда я выступал, понимаете, с такими воспоминаниями. У меня тогда обычно бывало, знаете, вот так в санаториях. Отдыхаешь, ну там знают, значит, слушайте, подходят ко мне, давай расскажи. Ну я соглашался, наверное, по условиям, если вы себе, так сказать, надежный был товарищ, членов партии, знаете, я расскажу.

И задавали такой вопрос, а почему все? Почему? Зачем? Ну, я им объяснял, зачем. Чтобы не было, понимаете, во-первых, никаких претендентов ни на что.

Второй голос.Да, потому что любой из членов фамилии мог бы стать.

Первый голос.Если бы не больше человек, когда бы, понимаете, Даша была обнаружена в трупе, то он бы, очевидно, из него бы создал какие-то мощи, понимаете, которую группировалась бы в Контрреволюции, конечно, а супер-живых оставить, это было бы готово и так, потому что посуществует за рубежом, за границей, на почве того, кому быть царем или Николаем Николаевичем, или как его еще я забрал, Михаил, Михаил, это был у нас. Вот. Плывошла же грязня. Потом он был готов и принял ведь специальный наследник. И вот, значит, их увидели. Но когда их повезли туда на захоронение, я уже туда не поехал, потому что мы посоветовали Феровский.

Юровский мне предложил остаться здесь в доме и обеспечить, так сказать, видимость похороны, видимость того, что ничего не произошло. То есть наружные посты еще стояли и 17-го, и 18-го. До опубликования расстреля Николаева в местной газете, причем в местной газете «Уродский рабочий» была такая публикация, Христос может на такое-то число расстрелил, значит, вот бывший патрон Николая II, а Синдяева отправил в укромное место.

Вот такая была комментария потом, что стали говорить о семье. Вот тут дальше уже каких подробностей я тоже знаю, как происходило захоронение, но дальше может это рассказать вот товарищ Исаев Ильинич. Он участвовал в захоронении, уже помогал им в захоронении.

Второй голос.А в расстреле он не участвовал?

Первый голос.А в расстреле он не участвовал.

Второй голос.Значит, и он знает, где точно они захоронены?

Первый голос.Он знает, да. Но он знает, но там найти ничего нельзя. И ничего никому не удалось найти, за исключением какой-то челюсти, понимаете, кого-то зубной или искусственной челюсти. А куда расстанетесь? И какого-то каблучка там тушить. Вот как мне потом Яловский рассказал, дело было таким образом. Был подготовлен так называемый шурф. Шурф – это колодец, куда вход в заброшенные шахты по добыче золота. Это недалеко, в деревне Коптяки. Их тогда сначала бросили. Бросили, чтобы срабатывать, конечно. А потом пришли к выводу, что ведь это же неправильно.

Их же там найдут, понимаете, и пожалуйте. Стали их оттуда, значит, вытаскивать. Вытащили, и вот потом, значит, доставили несколько бутылей серной кислоты, разожгли, значит, такие громадные костры, и начали их, эти трупы, сжигать. Часть термокислотой, часть, значит, кострами. И когда стали развивать женщин, то обнаружили на четырех дочерях, и на самой, кажется, я не помню, да, на самой, вот такие ватные жилеты, вроде как бы, лифтики такие, понимаете, в которых были зашиты ценности братьян, колье всего, женщин, понимаете, и прочие-прочие, такие, знаете, невероятные ценности.

предметы. Ну, они были, значит, собраны. Ну, дальше, как уж там с ними происходило, это я подробно с ним ухожу, поскольку их родители рассказывают. Одним словом, на следующий язык это длилось в течение всего семнадцатого и в начале даже, ну, еще и восемнадцатого. И только во второй половине дня приехал Яровский в партийский дом и привез, значит, мешочек вот такой вот этих самых предметов. Все мы, я, Кабанов и Яровский, начали мы их промывать. Потому что они были испачканы в кровь. Промыли их. Затем, значит, такой холшовый мешок, примерно такой, все расположили, запаковали. И как быть дальше? Ну и потому что там в президиуме решили направить Яровского в Москву с этим мешком. Как?

Как? Охраны нет, да и она и не помогла бы, если вы понимаете, ну какая может охрана? Значит, сбрили ему бороду, выдали ему, выделили ему, понимаете, паспорт имени Орлова, и он инкогнито, значит, под этой фамилией, еще в пояс с этим мешком, приехал в Москву и благополучно его отдал, понимаете, в соответствующие места. Ценности там были миллионные, да? Миллионные, конечно, конечно, миллионные. Причем, наверное, в том, что я, например, когда имел дело с этими ценностями, я на них так смотрел, понимаете, как, скажем, на обычные, на обычные стекла или казны.

Я это совершенно, говорите, рисовал, понимаете, да я и не понимал ничего в этих делах. Ну, что? Ну, мыл, мыл, понимаете, и складывал. Дальше что произошло? Дальше, значит, звонил Белобородову. Александр Георгиевич, как быть дальше? Присоединяйтесь к отступающим частям. А мы остались вдвоем с кабаном. Тут был еще такой эпизодик. Когда их увезли, это было уже 12, пол первого, остались две собаки. Их собаки. Одна бульдог такой, низколосый такой, бульдожеский.

И вторая, такая не то баллоночка, не то какая-то особая собачка, которая непосредственно сама у Александра, всегда с ней нянчилась, носилась, она была ей подарена, как разговоры там шли, японским никадом. Собачёшка такая, мордой похожа на обезьянку. И вдруг мы с кабаном решили помыться, понимаете, давай помоемся, начнём отступать, подготовимся. Корабли почистили, пистолеты. Духовой. Собаки почувствовали, что нет хозяев, понимаете, и давай выйти.

Ну, какое же у нас обида, что ли? Ну, давай, что делать? А стрелять уже тоже нехорошо. Просто так мы и так шуму многому делали,

Второй голос.понимаете, мы решили туда взять этих собак, понимаете, просто

Первый голос.карабинами, прикладом, понимаете. Ну, выменили их кое-как на улицу, понимаете, в роддворе и прикончили опять. Ну, промерили, привели в пакет. На следующий утренний проходит как бы этот суд. Да. Чаще отступайте. А потом через некоторое время звонок. Товарищ Никулин. Это же когда мы перемирят, все ценности, Яровского уже отправили. Он уже ушел, я остался пока с Каланом там. И жду, когда будут отступать части. Заново Белобородов говорит, вот что, товарищ Никон, приезжайте сюда. Приезжаю.

В Кабану, кажется, приехал. Там сидит вот этот Берзин, командующий 3-й армией. Белобородов, Ващетин, по-моему, еще кто-то такой. Сафаров, кажется. А-а-а, склоны никто такие, Берзин говорит. Заградить их надо. Я ему говорю, нам награды не нужно. Ну, вот как быть, он мне решает вопрос, куда отправить вещи. Какие вещи? Значит, там, во-первых, у каждой женщины по русскому доброму обычаю была горка чемоданов, начиная от большого, потом поменьше, поменьше, поменьше, поменьше, поменьше, вплоть до СССРа.

Таких чемоданов там, наверное, было стоп, ну, по крайней мере, стоп-стоп, где-то около ста. Затем, значит, было кое-какое серебро такое, знаете, столовое такое, знаете, вот этот чемодан упишет чепуха, у них с собой даже что-то было. Затем, тем временем, такие предметы, гроссами были, понимаете, эти самые сапожные маски, вытолим, гроссами, церными, понимаете, дюжинами, многими. Значит, запаслись. Да. Затем, значит, и вот в этих чемоданах, значит, там веховые вещи, потом, значит, там постельные белья, там, понимаете, еще выше какие-то платья, там еще, ну, это нимхом светло заполнено.

Вот решают, как быть, куда везти. Мы наконец решали, что везем в Пермь. Дадут мне мандат. Вот этот мандат я сдал в деле революции, понимаете, вот, застверение это, где оно там пропало, только у меня копия расписки есть. Дает мне пленных, но мирных с нашей точки зрения, мадьяр, сейчас в Словакии воевали против нас, а мадьяры были с нами, все хорошо, дрались на фронте, выдали, значит, дали мне этих пленных, даже машины вывозить.

Оставили два вагона. Один большой, другой поменьше. Перевезли мы все эти вещи туда. Закрыл я ключ, куда-то повесил. Ну, сели мы в эти вагоны, потребовались, чтобы мы, значит, протекли к поезду. Это было примерно, так, видимо, числа 20-го. И, например, просто старая погонно-заводская дорога, так называемая, там две дороги, одна идет по Немачевскому, новая, и это погонно-заводская дорога, отправилась в Пермь. И вот откуда-то на некоторых станциях население почувствовало, что или знало, или в ответ у них работало, что мы везем царские вещи.

Может быть, это произошло вот еще от чего. Этот кабан как-то со мной уехал, как-то он осветлился, понимаете, разбить целую бутыль духов. И из этого вагона так разило духами, что когда приедешь на платформу, ты остановишься, понимаешь, ну просто невозможно пройти. И вот народ стал группироваться, понимаешь. А кто-то сказал? А кто-то, видимо, сказал, а кто мог сказать только, потому что он был и был, больше никто. Видимо, Сиктенбург по-прямому шло, очевидно, в станции, в станции как давать. Там же, знаете, на железной дороге тоже было контрреволюционеров сколько вам угодно.

Ну, приехали мы в Пень, через некоторое время все эти, значит, предметы, вещи разгрузили, я помню, в духовный семинарию все мы собрались и начали, знаете, вещи сортировать. Кого, какие вещи отправить в Москву, а вот бездёжь, возможно, и там, понимаете, такие сильные вещи, лёгкие такие, платье неценное, всё это мы, значит, распорядили между госпиталями, детскими садами, детскими язвами и так далее. И наконец, через некоторое время, через некоторое время мне, значит, Ерошкин говорит, что мы с дорогой собираемся поедем в Москву.

Вот я назначил комендантом поезда номер три БИС, привезем в Москву золото из Пенского банка, собранного в банк, Пенский банк собранный со всех банков, окружающих, занятых уже чехломатами, в том числе Екатеринбург, Челябинск, Кыштын и других городов. Мы накопили все это золото в четыре тысячи пудов. Погрузили мы это золото. Понимаете, у патриархов погрузки очень много людей, таких, ну, своих людей, понимаете, Потому что четыре тысячи пулей перетаскать, они тяжелое золото. Такое мешатские овощи. Ну, затем опять царские вещи. И с этим поездом, который состоял из четырех вагонов.

Значит, большой почтовый пульмонский, куда мы погрузили золото. Затем маленький вагончик, тоже такой вроде служебный. Затем большой классный вагон, где, значит, состояла охрана, которой я же ехал с сахарами. И один такой служебный вагон комендантский на Свердловске ехал. Ехал, по-моему, еще Сармабдотов, еще кто-то из работников Уральцев ехали в Москву. Ну, приехали, взяли все это в Гахаран, на Старцевском переулке, такой, значит, степенный, не знаю, как называется, раньше, что у нас называлось, до революции называлось, оно называлось, это здание на Старцевском переулке, если вот вы вспомните, такое красивое, архитектурно выраженное здание, оно называлось раньше судно и казна.

А в первые годы революции Гахаран. Вот туда нас все сдали.

Второй голос.Ну это вроде палата мира лесов. Ну может и там... Практично вот это самое учреждение, где холм ставить называется, нет?

Первый голос.Я не знаю, что там сейчас. Ну вот это наверное... А в этом и есть. В 18-м году там.

Второй голос.В той форме тогда существовала палата мира лесов.

Первый голос.Сдали на этом все подземелья, и Яровский остался в Москве, а на своем удостоверении, которое было выдано ему, он на основании своего удостоверения выдал на его удостоверение, что он возвращается обратно на Урал с таким-то поездом в составе каких-то вагонов. Предлагается ему, что никто не имеет права ходить, а вы ходите. Вот я, значит, приехал обратно. Теперь это судное распоряжение командования 3-й армии Восточного фронта.

Там, значит, член Совета Армии, Трифонов, поручил мне формирование команды по охране и укреплению Третьей Армии. Я эту команду сформировал, потом был назначен комиссаром этой команды. И попозднее, когда мы уже отступили из Дали-Пельмс, отступили, значит, туда в Глазу и Крятки, значит, мне предложили отправиться в 29-й столковый дивизий в качестве агитатора дивизии, дивизионного агитатора. Вот примерно на этом было бы можно бы закончить, но я, видимо, еще должен охарактеризовать личность семьи.

Да, конечно. Что они из себя представляли. И вот Ваше тогдашнее представление и впечатление обо всем этом.

Второй голос.Это очень важно было для Вас.

Первый голос.Ну, мое впечатление. Во-первых, я со всем этим событием относился к Божеству вполне сознательно. Я понимал всю ответственность. И я полностью и целиком одобрил этот шаг нашей партии и нашего, так сказать, Ивановского правительства. Считал, что так и должно быть, и даже, если можно так выразиться, считал для себя честью выполнить, понимаете, вот такой акт. После, когда я стал больше разбираться в теории нашей, я считал, что я завершил первый пункт нашей программы, где сказано, что основная задача нашей ватеринской партии заключается в свержении царского самодержавия как одного из вероятнейших правительственных правительств на подавление.

Всякого, понимаете, высшему движению. Я считаю, что, считаю даже до сих пор, что я физически, понимаете, уничтожил, что я окончательно завершил выполнение первого пункта, первой программы. Так что, мое впечатление, вот оно и минусует. Да, кроме того, я должен сказать, что я еще до расстрела Николая расправдался, еще рядом от таких, понимаете, высокопоставленных. Ну, в частности, вот я уже называл, с княгием Долгоруковым я разделался.

Я сдал Хасрякову вот этого епископа Гермогена Тобольского, который играл важнейшую роль в вопросе попытки освобождения царской семьи из Тобольска. Он был потом арестован, заставлен к нам поднимать в Екатеринбург. А когда мы со Святого отправились на фронт уже против Чехов, туда, в сторону Челябинска, я ему, значит, этого Гермогена и других подобных ему сдал. Причем, значит, получил от него расписку очень интересную. Я жаль, что я ее не сохранил, а мог сохранить. Он пишет мне, что принято от товарища Никулина 8-9 человек для отправки в поля Елисейские.

Кохряков. В это время там у меня, правда, один убежал. Знаете, я его и долго ждал, пока этого Кохрякова тут на Перми, то есть на Екатеринбурге первой, провожали с речами, с музыкой, понимаете, а я их отвез на Пермь вторую, так сказать, ну, за городом. И вот я его там часа четыре ждал. Вот в это время, значит, один из них такой, я думаю, чистоседовый, простоседовый его фамилия.

Второй голос.Вот здесь сопровождение этого гермогена.

Первый голос.А?

Второй голос.Гермогена? Вместе с гермогеном. Гермоген.

Первый голос.Ну и как, там еще были заложники, знаете, такие конструкционеры. Я, значит, и вот он попросился в оборудование. А в оборудовании там, знаете, такие, медлорные. Я, значит, заряжаю основницы, одни красногвардейцы раньше были в виде. Тот его провел, разинул рот. Потом казан, понимаете, сделал там свои дела. А какие дела? Он растелся, встал в себя в китель, понимаете, остался в дни сапог, на теле родной рубашки, в леске. Он, значит, из двери толкнул, понимаете, этому.

И только я вижу, поднимаю эти выстрелы. Один, второй. В это время мелькает белая рубашка. И он уже там перескочил, и там кладбище, а дальше лес. Ну, я под пищу, конечно, кастомину бросился. Потом, когда я их ждал, я поехал искать на него. Ну, я поднял этих злокадовских рабочих там, гвардейский отряд, искали, везде так и не нашли. Потом он появился, появился, занял руководящую роль при Толчаке. Так это к чему это? Да. Ну, вот, так что же впечатление?

Впечатление было вот такое, понимаете, так надо, пока же иначе. Дальше, вот я хотел охарактеризовать, ну, Николай. Ну, Николай, конечно, представлялся бы такого посредственного человека, такого контакта непосредственно с ним, скажем так, по какому-нибудь такому вопросу, по которому можно было бы выявить его интеллектуальные способности. Мне не приходилось так. Разговор о чем шел? О погоде. О времени прогулки, понимаете. Да я и бы не стал, да и никто из нас бы не стал, понимаете, с ним вести какие-нибудь бесследные на какую-то либо тему.

Не имело смысла. Но он произвел такое впечатление, знаете, на обычного, такого, знаете, посредственного, такого человечка, знаете, и по внешности, и по росту, и, видимо, и по уму, и по характеру. То, что задавал такие вопросы, вот какой колодец неглубокий, понимаете, вот сегодня такая погода, знаете, вот так. Ну, судя по тем дневникам, которые вел, он, конечно, был. Далеко не умный человек. Сама Алиса Федоровна, это была надменная женщина, которая даже не всегда пользовалась правом прогулки.

Она выходила в очень редких случаях, может быть, два-три раза за время моего пребывания, нашего пребывания. Ну, а девица и парень, ну, эти тоже были такие обычные барышни, которые сидели на чемоданчиках, там что-нибудь вязали, что-нибудь рукодельничали, улыбались, когда проходили мимо их. А мальчик-то был совсем, понимаете, ну как мальчишка, понимаете, делали ему такой, знаете, из бузины, такой, знаете, носочек такой, он баловался с ними, и когда девчонки там, девицы с ним заигрывали что-нибудь или там что-нибудь, он даже, я слышал одно такое выражение, марка дура, Такое обычное, понимаете. Обычная такая, знаете, в этой обстановке, видимо, так. Видимо, и всегда так было.

Ну, остальные. Остальные, значит, тоже. Это были люди. Боткин, значит, вот, я говорю, повторяю, что он всегда на них ходатайствовал, просил их. за них что-нибудь сделать, священника позвать, понимаете, или на прогулку вывезти, или там часики починить, или еще что-нибудь, какие-нибудь мелочи. Вот однажды я, значит, провел письмо Бабкина. Писал, я адресовал его сыну на Кавказ. Ну, что он пишет, примерно так. Так. То, дорогой мой, Серж, не важно как, вот я нахожусь там. Причем я должен был сюда, я был с ним, и теперь, когда у меня счастье, я тоже считаю своим домом находиться при нем.

Живем мы так и так, он и так цивилированно пишет. Причем я на подробностях не останавливаюсь, потому что не хочу утверждать людей, на обедных которых лежит чтение, проверка наших писем. Ну, вот это было единственное письмо по ему моему предпостному. Больше он не писал. И спать, конечно, никуда не отправлялась. мы очень внимательно следили за улицей, потому что нам приходилось вовсе рядом, если почти не каждый день, затяживать всяких любителей фотографов.

С вышки, с чердака, мы сигнализируем, что вот появляются какие-то фотографы. Или так, выйдешь, смотришь, ага, ходит какой-нибудь там, поднимается. Вот что делаешь. Вот, в частности, когда задержали одного фотографа, я с ним комендантски у нас беседовал, он мне откровенно сказал, что если бы мне удалось сделать снимки, фотографировать дом, то я, конечно, стал бы богатым человеком. Я говорю, каким образом? Я, говорит, продал бы любой американский журнал и техники, вы представляете, сколько вы мне до них заплатили.

Ну, всех моих, конечно, направляли сюда и там, что с ними уже. Делали, говорят, по-разному. Кто, может быть, отправляли куда следует, кого, может быть, отпускали, а что-то они не знали, как делать. Вот. Ну, кажется, пока все то, что я мог вспомнить. Сколько мы беседуем? Может быть, там полтора часа. Часто возникает вопрос, известно ли было, ну скажем, Владимиру Ильичу Ленину, Якову Михайловичу Свердлову или другим руководящим нашим центральным работникам, предварительно о расстреле царской семьи.

Ну, мне трудно сказать, было ли им предварительно известно, но я думаю, что поскольку Голощокин два раза ездил в Москву для переговоров о судьбе Романовых, То отсюда Калису следует сделать вывод, что об этом именно Шола разговаривал, и вот Быков, и мне это известно, что предполагалась организация такого суда, на Германии, в таком широком порядке всенародного такого суда. А потом, когда уже вокруг Екатеринбурга все время сгруппировались всевозможные контрреволюционной легендой стал вопрос о организации такого узкого суда революционного.

Но это не было выполнено. Суда как такового не состоялось. И по существу расстрел Романовых был произведен по решению приирюма исполнительного комитета Уральского областного совета.

Второй голос.А когда об этом было сообщено в Москву?

Первый голос.что показано в этом фильме, поднимается на сцену маяк и сообщает, что товарищи получили сообщение о том, что в Екатеринбурге расстрелян царский семья. Другая версия такая, что тот же 17 июля, такая версия, я не могу это утверждать, Ну, слышал от нескольких товарищей, что на заседании Совета Министерства Совнаркома Владимиру Ильичу вручили телеграмму. Он ее прочел и как будто бы сказал, что товарищи из Екатеринбурга получили сообщение о том, что там расстрелян Николай II.

Екатеринбургская семья. И приобщение заседания представляет слово такому товарищу. Ну, конечно, сообщили, безусловно, тут же 17-го, понимаете, когда самый фактор стрела произошел, это бесспорно. Но как реагировали здесь, я уверен, что и Ленин, и Свердлов в самый фактор стрела, безусловно, одолбили. Потому что настолько была наколена обстановка пройбы за Урал, что никаких, понимаете, других мероприятий по отношению к царю применить не следовало.

Вывозить его куда-нибудь, скажем, в район, допустим, Вятки, Вологды, когда тут тоже Северный фронт, понимаете, был, что же тут, куда его девать. Поэтому, конечно, было самым благоразумным таким образом расстрелять, понимаете, там на месте. Вот я вам повторяю, что вот эта товарища Виноградская, она как будто бы, я, к сожалению, надо было бы найти это место, она пишет, что якобы товарищ Себлов выразил недовольство, чтобы из ведома центра расстреляли.

Я думаю, что он выразил эти недовольства не тем, что расстреляли Николая, а тем, что сделали это так, без суда. А суда там некогда было организовывать. А в газете, Вы говорите, было сообщено в Уральском рабочем? Николай II. Семья его отправила в укромное место. А вы не знаете, с чем была вызвана недоговоренность в этом сообщении насчет семьи? А чем было вызвано? Это было вызвано тем, чтобы не возбуждать, не возбуждать, так сказать, толки, понимаете, о том, что вы джиннинг-черепки, настолько жадны, что они расстреляли всю семью, в том числе и наследника малолетнего.

Вот. Таким обстоятельством было и выявлено, этим обстоятельством. Ну, а позже, когда уже острота этого вопроса прошла, то, конечно же, вот и Быковым вот печатали уже. А вот Рушусян в революции...

Второй голос.Зимой год.

Первый голос.Да, да, к шестому году. Да, к шестому.

Второй голос.Так, а вот потом в центральных газетах вам приходилось видеть?

Первый голос.Нет, в центральных газетах ничего по этому поводу не было, ни в сообщениях никаких.

Второй голос.Значит, единственное сообщение прессы было заметно в Уральском депутате.

Первый голос.Центральные газеты все они, я спричал. Это и не было, и не должно было быть. Вот, Егор Петрович, еще хочется от вас услышать.

Второй голос.Очевидно, вам потом приходилось много читать об этом и слышать. Вот хотелось бы знать ваше мнение о некоторых людях, которые вспоминают об этом эпизоде. Насколько, так сказать, достоверно высказываны те или иные товарищи?

Первый голос.Да. Так вот, вокруг этого вопроса за последние годы создалась такая обстановка, что некоторые товарищи стремятся доказать, что они являются непосредственными участниками этого дела, чего на самом деле не было. — Я, кажется, уже говорил об этом в опише? — Нет, здесь мы не говорили. — Вот один, значит, он себя называет сыном братья 1914 года. 1904 года фамилия его, я сейчас, ну, выскочила из памяти, у меня есть его фамилия, он написал письмо.

Но он, значит, пишет, что он дорогой товарищ Никулин. Я вот работаю над книгой всегда с Лениным. И вот я в этой книге описываю факт расстрела царской семьи. Я был участником этого расстрела. А вы были помощником у товарища Юровского. Поэтому я вас прошу, оказать мне помощь. Может быть, вы мне напишите кое-какие воспоминания, может быть, вы имеете какие-нибудь материалы, фотографии и так далее. Я буду вам очень признательна и благодарна.

Я это письмо получил и знал о том, что сын Еронского, Александр, находится сейчас как раз в Латвии. И я через мать его сына сообщил ему, что здесь какие-то там... Да и даже не сообщил ему, а он даже приехал и говорит, что я был у этого. Я был у него. И вот он мне, говорит, дал, написанный на машинке, текст головы, который относится к этому остренному Финзе. И этот товарищ пишет, понимаете, такие нелепости, которые меня просто поразили. Это явно неправда. Он пишет о том, что якобы его Ленин вызвал здесь в Москве, поручил ему в Екатеринбурге возглавить организацию охраны Николая, расстрел Николая под его ответственность и так дальше.

И затем дальше он пишет, что во время расстрела я объявил им приговор. Какой приговор? Он приводит текст. Ну, если так подробно этот текст он называет, что вот так, что вот так. Я боюсь воспроизвести его по памяти. Но в этом случае этого не было, он никакого приговора не произносил. Да я его и не знал, и не видел этого товарища. Хотя он пишет, что я был на совещании у Яровского, коменданта, где находился его помощник. И поэтому я ему ответил, что я вас не знаю, дорогой товарищ, и поэтому я вам не кажу содействия, помощи оказать не буду и не могу.

Это во-первых. А во-вторых, вы пишете явную неправду, потому что никакого приговора вы ему не объявляли, царь Киселев во время расстрела. Объявлял приговор товарищ Юровский, комендант. Поэтому, значит, не было другого. Был сказан просто так на словах, а тут нет. На словах так, очень коротко, я здесь приводил текст. Но в своем документе никакого нет. Нет. Там он привил его. Документ может быть и был, а здесь у нас на ротах не было.

Дальше. Займа отвечает. И на мой ответ, что я вам, оказывается, действия не буду, он мне пишет, что вы меня могли не знать, потому что я был там под чьей фамилией? Под другой фамилией. А вообще, говорит, я вашей помощи не нуждаюсь, он мне отвечает, и вы даже меня оскорбили тем, что вы это сказали, как будто я вычая его во лжи. На самом деле он, конечно, соврал, ничего подобного не было. Ты чего? Тоже такое. Вот и Берзин тоже. Тоже пишет, что он, значит, был на царя, что его комендант доложил о наличии арестованных, что комендант обращался с просьбой не разрешить его пилить и колоть дрова, я ему разрешил.

А на самом деле, в какой штате Берзин мог бы, понимаете, распоряжаться, разрешать к ним разрешение, когда вся ответственность лежала на исполнительном комитете Совета Урала и, в частности, на Галашёкине. Ну и в моём во время, я ведь, между прочим, ни разу никуда не отлучался, за всё моё место пребывания, двухнедельное пребывание. Потому что если бы он был Берзин в мое время, я бы, конечно, об этом знал. В мое время он не был. Может быть, он раньше Креадеевой был? Этого я не буду оспорить. Может быть, он и был.

Ну, причем он даже еще говорит о том, что, дескать, когда, значит, он был на прогулке царь, его охраняли латыши. Вот я и прямо здесь не скрою того, что, видимо, и Берзин, и вот этот товарищ, видимо, хотели, понимаете, так сказать, приписать честь охраны расстрела царской семьи латышам, понимаете. Они, конечно, там были, несколько человек было, внесли внутреннюю охрану, но они даже отказались участвовать в расстреле. Отказались. Ну, видимо, такая мысль.

Второй голос.Почему они отказались?

Первый голос.Ну, отказались потому, что мы встречаемся с ними. То есть дело в том, что вот если, понимаете, взять вот эту штуку, то здесь был туалет. Здесь была такая дверь, через которую надо было пройти. Так вот здесь при уходе стояло два поста. Причем был такой порядок. Прежде чем выйти из помещения, каждый выходящий должен был нажать кнопку, чтобы этим самым предупредить постовых о том, что они выходят. Ну, и понятно, что они шли в туалет и в ванную.

Поэтому они, видимо, вот еще, говорит Танюша, народ такой видный. Ну, может быть, эти привязали, девушки привязали такую любезность, может быть, особые улыбки расточали, если в самом постовом. И у них тоже такое впечатление, что им струсили, я думаю, просто. Чего там говорить? Конечно. Я, например, с ними так-никак встречался. Каждый день, и по утрам, и по вечерам, и в один день гулять. Однако свой долг исполнить должен был, и исполнил.

Да. Так что, вокруг этого...

Второй голос.Книга, она что, вы судьбу не знаете уже?

Первый голос.Да, она, видимо, никогда не выйдет, потому что у меня работает в Риге флаг, вернее, приятель мой, он сейчас там председатель госплана республиканского. Так я ему сказал, что, слушай, ты там, пожалуйста, проверь, что из себя представляет этот товарищ. Он мне сообщил, был мастер, сообщил, что он уже не преподает историю, а он себя назвал профессором-историком. Он историю не преподает и вместе с тем, говорит, его, конечно, печатать нигде не будут.

Вообще по этому вопросу очень скудная литература издана в нашей стране.

Второй голос.Из того, что вам самое достоверное приходилось читать?

Первый голос.Жилья. Вот этот самый жилья, который, понимаете, был воспитателем Алексея. Между прочим, мы по своей наивности, когда заключали в этот дом царскую семью, а остальных таких, когда автотищиками, долголуковыми, еще творят, мы провестили в тюрьму. И это еще до расстрела Николая. Их расстреляли. А жилья вы были, поскольку ты в основном подданный, вы свободны, выезжайте. Но он никуда не уехал, остался в Екатеринбурге. А когда Никитин был занят чехами, а потом позднее кольцевскими армиями, он принес с нами живейшее участие в расследовании этого вопроса, как его называют, убийства царской семьи.

А его книжка озаглавлена, Жильяра, «Трагическая судьба русской императорской фантазии». Кляр Жильяр. «Трагическая судьба русской императорской фантазии». Соколова книжка «Убийство царской семьи» — это следователь, который занимался расследованием.

Второй голос.Полчаковский, да?

Первый голос.Полчаковский, да. Вильтон, последние дни Романовых, тоже есть книжка. Все это иностранные издательства. Дитерихс, тоже убийца царской семьи. Единственная книжка, Беков, последние дни Романовых, издательство Урал, книга 1926 года. Она тоже довольно правильная, да? Она правильная, достоверная. Да, конечно, расстрелы. Но самый факт расстрела, порядок расстрела и так дальше, что когда есть фамилии, кто как над чем шел, кто впереди, кто сзади, как и прочее, это жилья описывает.

А Жильян, надо вам сказать, так написал, как бы я вам рассказывал здесь. Почему? Потому что в руки белых попали двое товарищей. Один непосредственно участник, Павел Медведев. Попал он, значит, к ним в призыватую, вот при каких обстоятельствах. Когда мы отступали от Перми, он в фарме, в старой армии служил подрывником, сапером-подрывником. И мы ему, командование, конечно, командование поручило ему взорвать Камский мост.

Мне потом из товарищей кто-то рассказывал, что он видел собственными своими глазами, Как Павел Медведев, когда уже там появился рай, там появился рай наступающих частей, как он повернул рычаг по машинке, которая должна была дать контакт проводам для того, чтобы взорваться снаряд. Но почему-то взрыва не получилось. И он же видел, как он выскочил. Выскочил, потому что торопясь недостаточно, понимаете, повернул ручку не до конца. И он же видел, как он, это было зимой, в конце декабря была, между прочим, очень большая стужа.

Он кувырком скатился, понимаете, под откос, там в высотке такой откос, прямо под мост туда и, видимо, отправился вперед. И там его, видимо, через какой-то промежуток времени, это его и арестовали. Но вот что еще по этому поводу интересно, какой случай. В этом случае, работники моей команды, которую я, как я уже говорил, сформировал для прохождения инженерного имущества, непосредственно с передовой привезли газету, в которой сообщалось о том, что вот задержан, арестован непосредственный участник убийства царя и царской семьи Медведев Павел.

находится в такой-то тюрьме. И опять же, такое совпадение, через какое-то промежуточное время, месяца через два или три, опять была получена газета, они читали газету, уже мне ее не показывали, читали газету о том, что он умер в омске-литовске тюрьме от тифа. Ну, конечно, это был не Тифа, это был человек замучен был, конечно. И он, видимо, время не выдержал и, видимо, все подробности эти все рассказывал. Это вот один источник, из которого они подчерпали сведения о расстреле.

Второй источник – это они задержали одного члена отряда охраны, который жил в Екатеринбурге, это из рабочих. Сначала они задержали его сестру, а потом, кажется, позднее и его задержали, и которых тоже не освещали. Вот, видимо, этот товарищ болтал своей сестре, как все это происходило и как. Он мог и не видеть, но какие-то сведения ему отдавал. Вот что. И еще, вот я только не уверен, один мотовидочный тоже товарищ, Толька Якимов, тоже.

Это уже, значит, как будто бы назвали столом, и, наверное, к нему пошли. А железяр непосредственно тут, понимаете, был прямо пелый в перепив. В розыске. В розыске, да, в розыске, как и в расследовании. Вот. Вот еще, кажется, тут интересовались вопросом, что произошло с Михаилом Александровичем. Он находился в Перми. Его направили в пенсию адъютанта, фамилию его забыл, к специальному пермскому исполкому, что вот, направляется к вам, что вы его содержите там у себя в Перми, как бы с таком вольно поселенцем, Он сильно поселён таким, не особенно детски его притесняют.

Вот Байкал пишет о том, что когда пермские власти решили, понимаете, создать всё-таки условия для режима, который полагается для арестантов, то он пожаловался в Москву, кому он пожаловался, кажется, чуть ли не в Чекане, то есть в Судмундовичево-Дзержинскую. Еще там кому-то... И оттуда, значит, поступило сообщение о том, что, видишь, не препятствуйте, не притимайте его. В это время председателем Матавилихинского исполкома был такой Гаврил Мясников.

Этот самый Мясников, который потом был одним из первых республиканеров, с которым Владимир Владимирович Ленин очень долго возился, уговаривал его, доказывал его ошибочность. Ну, он что сделал? Он, значит, на своей виске страх, подговорился от снега, приехал в гостиницу, Михаил жил в гостинице, забрал его и адъютанта, который потребовал, чтобы его взяли, потому что Мясников предложил Михаилу Александровичу поехать с ними под предлогом переезда.

Он сначала отказывался от того, что мы применим силу, посадили его на пролётки, и туда понаправлении натворились, на шоссе всё равно выживали, и там они его расстреляли. Ну вот у нас, в частности, в областном ЧК этот вопрос обсуждался. Содержки ткаются так, это же анархия, так же нельзя. Да, а потом, так сказать, решили, что в конце концов, правильно, поздно пришло его расстреливать. Поэтому с Мясниковым ничего такого не сделали. Пожурили его просто и отпустили. А вот что произошло с таким саддитантом, не знаю, расстрелял его или нет, об этом я свидетельствую. Мне кажется, и мне кажется...

Второй голос.А Мясникову, собственно говоря, есть такие же соображения.

Первый голос.И соображение того, что зачем упускать нам, понимаете, этого, такую персону. Если уж она, понимаете, к нам в руки попала, то мы должны, понимаете, рассчитаться с ней. Ну, это соображение чисто того, знаете, революционного порядка такого, знаете, чего там ждать, что, глядишь, еще кто-нибудь освободит или убежит, понимаете. Ну, я расстреляю и всё. Времена были такие же тогда. Знаете, вот у меня был случай интересный в Чикаго, ещё до того, как я попал, понимаете, к этому царскому дому особого назначения.

Я сидел, сижу за рабочим столом в комнате. Вдруг появляется фигура, открывает дверь и уходит ко мне. Голова забинтована, рука забинтована, ничего не понимаю. Он обращается ко мне, товарищ Никулин. Не то, что он обращается вопросительно к товарищу Никулину. «Вы, товарищ Никулин, знаете, что со мной произошло?» «А что? Что вы такое?» Называется вид. Я вспоминаю. И, знаете, он приходил в ужас. Этот человек должен был быть расстрелян. И его повезли расстреливать. За что? За то, что он под видом Троцкого ходил, понимаете, по домам в Розии и линдал.

что вот давайте мне, дескать, взятки, как хотите, вымогал, и я, значит, дам вам соответствующие грамоты, чтобы вас не беспокоили, чтобы вас не трогали. Один случай. Второй, третий случай. Ефремов мне говорит, знаешь... В Екатеринбурге? В Екатеринбурге. Ефремов мне говорит, знаешь, такое вот поступили ко мне сегодня, вот сообщение. Поезжать. Не имеется сегодняшнего ресурса. В американских? Нет, не в американских номерах. Ну, то есть, прихожу на регистр какой-то, я его арестовываю, привожу.

Ну, и тогда, значит, вот, надо было сказать прямо, в силу всего, что ли, по осознанию, такого типа, понимаете, взяли и поручили одному расстрелять. Он его повез, расстрелял. Дело было, если не ошибаюсь, еще раз. На одной из площадей он стрелял в него, потом полка его свозил, он решил, что он его расстрелял. А на самом деле он чем-то был подобран к утру, в тяжелом состоянии, несколько суток был без сознания, а тут и больница недалеко была.

Пробежал в больницу, а потом его отпустили, хотя он сам потребовался, чтобы его отпустили, он пришел, понимаете, ко мне с претензией, что вот такой-то Сукин сын, такой-такой, вот меня, понимаете, оградил, и стой за меня. Правда, этот действительно потом оказался Сукин сын. Его потом снова распоряжали. Он был комендантом революционного трибунала. Чека тогда еще только формировалась. Вот такие случаи. Да мало ли, чего только там было.

Ну, а мой товарищ, как его фамилия, к годам вот этих великих князей, царствующего дома, таких как Нишевский, Валапаевский, часть из Ярки, часть из Екатеринбурга, Целый поиск один за штатный город. Кто же был правым? Елизавета Федоровна Романова, Сергей Михайлович, Елена Сербская Королева, сыновья Константина, Иван, Игорь, Константин и, наконец, Владимир Полей. У меня почему-то фамилия Полей, а не Роман. Эти были тоже расстреляны 18 июля.

Так что, видите, там на Урале, если считать Пельму, Екатеринбург, Яропаевск, сложили свои головы целый ряд членов царской семьи и отдельные высокопоставленные царские сыновники.

Второй голос.Вы можете рассказать более подробно о Якове Михайловиче Заровском? Вот какие у вас детишние впечатления, как он жил там после, когда он умер, писал или он воспоминал ранее или нет, где они сохранились, это оружие? И вот он сказал, что это очень серьезная ситуация, потому что из всех прочих, вот сейчас не только от этой операции, это был зрелый такой человек. Потому что прочие, вот в другой операции был 23, моему папе было 25, 27, по-моему, он из 91-го.

Понимаете, это было в 1927-1926 годах.

Первый голос.Ну, понятно. Ну, это в Юровском. Ну, Юровский это был действительно подлинный, твердокаменный, принципиальный большевик. Он покидывает тут в 1906-м году, я помню, да, шестой, я не ошибаюсь. Пользовался божественным доверием и коренбургских партийных и редких организаций. Скромный очень человек по натуре и по поведению, не претендующий ни на какие привилегии, наполнял свои обязанности, как приваряется большевику. И во время пребывания, во время работы с ним в ЧК, во время нахождения в доме особого назначения, я в лице Якова Михайловича видел старшего товарища и друга, причем наша дружба продолжала с ним до самой его смерти в Москве.

Второй голос.Он умер в 1939-м, а может быть, в 1938-м году, через 4-5 лет, точнее, потом.

Первый голос.Вот. Здесь он был членом коллегии ВЧК, работал непосредственно в Дзержинске. Затем он был начальником, заместителем заведующего административного отдела Московского Совета. Затем он работал в органах партийного контроля, в МКК, в Московской контрольной комиссии. И, к сожалению, по состоянию своего здоровья он очень быстро, в раннем возрасте, отошел от активной работы, потому что ему было очень больно. У него было ядро и сердце не в порядке. Умер он, по-моему, в 54-х лет. Оставил он семью. Жена его умерла на два года раньше. Тоже была коммунистка. Большевичка очень такая.

Дети все, трое, два сына, из них один контр-адмирал, сейчас в отставке живет в Ленинграде, дочь его Римма, живет тоже в Ленинграде. Да, они встречались в Солтаврске. Так она была в 50-м году. Мам, по-моему, была.

Второй голос.Дима приходила и младший сын. Женя.

Первый голос.Женя тоже в отставке подполковник, участник Великой Отечественной войны, раненый. Он тоже, понимаете, до невероятности скромный даже сейчас этот парень, понимаете. Он после демобилизации как полковник получил пенсию всего 100 тысяч рублей и, представьте себе, пошел работать простым рабочим разметчиком на заводе. И сейчас он продолжает работать. Жил в тяжелых квартирных условиях, наконец. Потом только ему дали квартирку, однокомнатную квартирку, куда он переехал. Вот, ребята, туда, в Тушино, в Тушино где-то еще.

И когда Яков Михайлович умирал, как мне дети передавали, он мне сказал, что вот Никулин будет ваш отец, обращайтесь к нему. Правда, старший сын не на многим моложе меня, и мы сейчас тоже, небось, 60, там, 58 лет, Шура, Вот так мы с ними сейчас все и живем, все время поддерживаем контакт. И когда мы с Яков Михайловичем были там в этом доме, ну, это еще мальчики были, а у Женки Рассольницки было 8-9 лет приходилось, все вреды вокруг.

Я улыбался, а потом все рассказывал, что я просто считал тебя таким вояком. Ну, действительно, знаете, Ростов-на-Троечка, тут Маузер на колодке, тут Маузер в прямой очистке, но еще гроза-то в руках. Так что я считаю, что если бы у нас побольше было таких большевиков, Сыну партии, каким был Яков Михайлович Веровский, для его ребят это было бы только наше счастье, наше достижение. Даже в газетах не поместилось никакого микролога, даже никакого объявления.

Когда мы обратились в одну из, не помню какую газету, то московскую рабочую, нам сказали. Время такое было. Вы у вас что? Мы его похоронили в канаторе. Ну, я вот хотел, товарищи, еще что сказать. Писал ли он какие-то воспоминания? Писал он воспоминания. Писал он в 20-х годах короткие воспоминания. Причем такой, знаете, тоже по своей скромности, он даже не назвал ни сих фамилий, в том числе и свою. Он там писал, понимаете, Комендант тот, Комендант тот, Комендант тот.

Ты обычно такая, понимаешь, ложная, понимаешь, не понимал, чтобы историей надо было назвать хотя бы себя. И затем в 1933 году у Гаврика Теренбурга, вот в этом парт-архиве, он тоже написал свои воспоминания, которые там находятся. Но о чем он там писал, я не знаю, я не читал этих воспоминаний. Так что вот, ну, надо вам сказать, что вот когда мы еще вели беседу в Музее революции, это было в 27-м году, когда мы сдали оружие, пистолет, и он свой, я свой, мой код, да и обыгрался он на такой коробке.

Потом там мое удостоверение, у меня тогда графия, у меня заказочка, распитка у меня в этом есть. То есть мы там были бы все, мы тоже записывали наши какие-то воспоминания. Не в таком порядке, как сейчас, а стереографическая была. Но ничего этого мы найти не могли. И я думаю, что если такая партия потребует от руководства Музея революции, чтобы они разыскали, я думаю, что они постараются найти эти документы. И вообще я хотел бы высказать свои соображения по вопросу. Если бы вы заинтересовались этим событием сейчас в Центральном комитете нашей партии, то мне кажется, что нужно было бы в чьих-то одних руках сосредоточить всю документацию, связанную с этим событием, с этим историческим фактом.

Святая Патрия это может сделать. Забрать, понимаете, материалы и хотя бы копии оставить им, а подлинники забрать сюда, кому следует, в Дикотенбург, что их, из Парта, из Парта архива. Вот у Юровского, у Александра, да, уже не ради, он охотно отдаст тоже весь материал, потому что у него есть материал.

Второй голос.Да, у него что-то маленькое. Вот я помню, когда он был маленьким, он писал, потому что они там все с папой обсуждали, уточняли, спорили. Там, я помню, Солик, тот первый, значит, эстрелник Николая, тем и говорил, что он выстрелил. А я был не в росту, был я в отстрел. Ну, тут, в чернилахе, да.

Первый голос.Потому что там ничего нельзя было разобрать, что у кого и как. Было залпы просто, и значения, между прочим. Ну, вот он может отдать материал.

Второй голос.Он что-то писал позже, примерно в 1936 году, потому что он приходил не один раз, а он что-то уточнял. Ну, если бы это было раньше, то... Ну, раньше бы я не помнил, потому что я так всегда помню с 1935-го примерно, значит, это не раньше...

Первый голос.Гавриил Евгеньевич, в каком? В 1925-м. Да вы помните, с 6-летнего возраста.

Второй голос.Я, например, помню. И куда он передал вот это? Мог бы это у сына хранить?

Первый голос.Нет. Сын же там был. Там читал. Там Шура читал, Женя читал. В архиве Свердловской. Они не читали. Еще там, значит, два писала. Ермаковский тоже и два книги пишет там об этом. Так что вот если бы это было сосредоточено где-то, скажем, в каком-нибудь, понимаете, органе прецикопатии или там где, я не знаю, было бы проще, видимо, разобраться с этим, изучить это все и сделать действительно правильный исторический, понимаете, вывод из этого явления.

Потому что сейчас же, я еще раз повторяю, что каждый стремится приписать себе честь, что он имел какое-то отношение к этому делу. Я чувствую, а о многих из нас даже нигде, может быть, не скажу. Правда, вот Жилья, Соколов, между прочим, Соколов, он очень тщательно занимался, понимаете, розыском участников убийства, как он называет. Я должен вам сказать, что вот, например, моя жена Матавелесинская была первая. Как она, так и когда мы, когда сдали пельм, работники, значит, Соколовские работники приходили к соседям дома моей тёщи, Расспрашивали, что вот тут у вас напротив Шевелева жил, говорит, Никулин со своей содержанкой, содержанкой называется.

Не сохранилось ли у вас, понимаете, о нем, не может ли вы описать его, то есть как внешность и так далее, и не может быть есть фотографии. Искали, многие искали, они так и так. Мы, конечно, в первую очередь Якову Михайловичу Юровскому. Всех нас. Будто бы такие вот, мне рассказывал сам Юровский, что в ЦК партии где-то хранится материал Соколова как заключительное обвинение. где якобы чуть ли не записано так, что предлагается всем властям в случае задержания доставить убийцу царя, царской семьи, Ну, значит, соответствующим властьям желательно живем, чтобы вот так, в таком духе. Ну, да, не сказал Яровский, может быть, есть такой документ, а может быть, нет, это я не знаю.

Ну, вот Соколова этого надо, чтобы прочли, знаете, и вот даже, мне думается, что надо, чтобы и вам всем там прочесть, может быть, и вам, и, может быть, даже рекомендовать в порядке, так сказать, ну, что ли, такого прозвучения, и товарищ Киричёв прочесть Соколова, без Илья, если он засчитал. Конечно, прочли обязательно. А вам это просто получить. Есть какое-то 13-е сделание, библиотека Ленина, есть такая литература, может быть, там и нету.

Она, безусловно, есть в библиотеке комитета госбезопасности. Там она есть, я убежу. У меня там есть и Цоколова, и Де Дорифе. Де Дорифе я читал, а вот Цоколова я тоже читал. С удовольствием, мне нравится читать тоже.

Второй голос.Мне кажется, что вам и Никита Ильичу Сынскому надо бы в первую очередь прочитать оставшиеся от этого события какие-то архивные документы. Может быть, документы, которые были привезены...

Первый голос.Не знаю, может быть, это и нам не надо, а может быть, если вот как-то еще этот вопрос, я не знаю, как он ставится, этот вопрос, Может быть, ему следует поручить кому-то ознакомиться с архивными материалами Президиума Исполнительного комитета Совета Урала в тех годах, 18-го, скажем, года. Если это для истории важно, кто вынес решение, за какими нормами, и когда, и кто его подписал, Если это важно, то, может быть, следует. Найти эти документы.

Но я, что ж, если я, допустим, познакомлюсь с самим постановлением, это мне особенно ничего не даст. Нет, как такового. Ну, знаете, могут быть разные какие-то музыки. Я бы с удовольствием осознал, как это сделать, если такая возможность будет представлена. Вот, пожалуйста, с удовольствием.

Второй голос.Вы не помните, где от Зайеровска, Могут послышали, встречался ли он лично с Главом и Владимиром Ильичем Лениным?

Первый голос.Владимир Ильич Ильич Ильич встречался.

Второй голос.После этого события? После этого события.

Первый голос.И он имел даже какую-то записку, вроде бы, короче.

Второй голос.Вот видите, еще один ассурдный документ.

Первый голос.Но это уже, пожалуйста, там, в Ушуме, в Ушуме-Ермске.

Второй голос.Ну, да.

Первый голос.И даже где-то опубликовано, даже в каком-то же радио опубликовано, понимаете, вот это. Даже Евгений знает. Евгений.

Второй голос.Евгений знает.

Первый голос.Послушайте его телефон, Евгений.

Второй голос.Я уже понял, просто. Я не знаю, уместно ли это сказать. Когда мы приехали с поезда в Москву, я как молодой коммунист, конечно, мечтал, где же я в Москву.

Первый голос.Хотя я в Москве до этого был, я уже 50 лет в Москве. Мечтал, а вот я, может быть, там встречу Ленина. Ну, считал это, конечно, избыточной мечтой. Мы приехали в Москву, ждали охрану, все подполагается. Затем я русский, мне говорят, сынок, сюда еще поедем в Кремль. Куда в Кремль? С нами хочет поговорить Кристианский Николай Николаевич, он был тогда наркомом финансов. Ну, я думаю, в Кремль еду, потому что я там уверен. Приезжаем в Крым, Кристина встречается, молодцы, в местном руке, спасибо, все в порядке, доставили, значит. Ну, поговорили-поговорили, ну, какие у нас у кого какие намерения, вот что.

Потом он говорит, ну что же, пообедать вам надо? Русский отказался от обеда, у него семья тут уже была. А я говорю, да, пообедайте, почему нет? Жмёт кнопочку, секретаря вызывает. Выдайте талончик, товарищ Никулин. Беру этот талон. Вот я не знаю, сейчас я её найду, эту столовую. Она, говорят, исчезает где-то там в подвале, в Кремлёвской столовой от Совета Министров.

Второй голос.— А тебе есть там бухет?

Первый голос.— Бухет? Это была такая столовая. Ну, я иду, значит, спускаюсь туда по лестнице, Беру при уходе ложку, вилку алюминиевую, набиваю, посмотрел и думаю, что это не важный обед. А почему не важный? Потому что у нас в этом временном Урале была полная обилие. У нас в стране масло и колбасы, понимаете, все. Мы когда приехали сюда, стали уже, понимаете, все расслаблены, сюда понаправили, мы успели двигаться с этим поездом, мы пришли в ужас.

Нам к вагонам подходит, понимаете, голубые люди, просят посудить, я бы дядя бросил. Ну, я, значит, стою, это раздумываю, нас все им обедом. Вдруг оживление. Поворачиваюсь, начал по лестнице спускаться. характерный, понимаете, человек, который я сразу узнал как Ленина, понимаете. И фотографий тогда еще никаких нигде не публиковалось. Мы его по фотографии не знали, но по описанию, что вот слышен что-то такое, шарф, выговор такой, мы знали.

Я еще соседа спрашиваю, слушай, кто это? Да что ты, говорит, пришедший, не знаешь? Владимир Юрьевич. Ну, я, конечно, опешил. Мы тут его сразу окружили. Вот пришел посмотреть, как вас кормят. Плохо-плохо кормят. Ну, ничего, ничего, вот победим, тогда будем кормить хорошо. Мы его стали приглашать на обед. Некогда, товарищ, некогда. Вот. И ушел. Вот так моя мечта была впервые. То есть я приехал, ничего не замечал, не гадал, и вдруг, понимаете, вот такая встреча с Лениным.

На следующий год, в 19-м году, 30-го апреля, я после ТИФа, который я получил на фронте, приехал в Москву на поправку, пошел на Красную площадь и прямо, знаете, перед трибуной выступает Владимир Зайчарин. А потом, когда я уже работал в Москве, был много раз депутатом Московского совета, на заседаниях, на пренумах Московского совета, много раз его слышал. Когда он выступал, и в частности я слышал его в 1922 году, его последнюю речь, которую называют «лебединой речью», где он сказал, что «ты в России не пускай, будет Россия сателлитична».

И тогда я такие свои воспоминания об этом эпизоде написал в новотележку. Поместили, но как поместили? Потребовалось, чтобы сюда приехал институт марксизма и ленинизма. Там почти травят, пробивают. А пробивали только после этого. Но там вышли в порядок все.

Второй голос.Так, что еще у нас вышло? Вы не помните ли, случайно, число, которое было совсем ранее в ЦИКе, Вот. И все, по-моему, даже не явлено раскрыли. Это, по-моему, не заседание. Может, да. Не заседание, что это не заседание. А это не заседание. Это нарком. Да. Чтобы вы видели по этому поводу какие-то мнения, высказывания.

Первый голос.Нет, говорят, как это было. Ну, и они знают, что при этом заседании. Но говорят, что ничего не было. Водимир Денисович говорил о том, что получили сообщение о том, что Екатеринбург расстроен.

Второй голос.Значит, это, наверное, было примерно числа 17-го, 18-го.

Первый голос.То, что произошло, значит, это было 17-го, 18-го. Да, я думаю, скорее всего, даже 17-го, потому что это же, конечно, моментальная тема. Я почему спрашиваю, что надо будет порыть в архиве.

Второй голос.Публикованных нет. Ну, да. И все. Значит, вот, наверное, где-то есть врачи, где-то нет. Да, знаешь, вот это написано.

Первый голос.Там на телеграммах где-то есть документы. Но я не думаю, что это стереографировалось. Как же с ней стереографировалось? Нет. С пресс-питанием, с ее наркомом. Нет. В ход заседания со мной, со наркомом, конечно, стереографировался, но я не знаю, что это было.

Второй голос.Значит, надо еще один документ искать.

Первый голос.Да. Ну, я думаю, что мы не слишком вас утомили, а? Мы не слишком утомили, я совсем не утомился, но мне кажется, мы исчерпали нашу тему.

Второй голос.Три часа.

Первый голос.Если есть какие-нибудь еще вопросы, я готов.

Второй голос.Они не актуальны.

Первый голос.А так? Мне кажется, все. Всякие там еще, конечно, могли быть нюансы. Давай сейчас посмотрим, что здесь у нас есть. Мы пока запись. Я тоже не смотрел это. Это в этом самом... Виноградское там. Виноградское. Последний рейс.

Второй голос.Вот у меня какие-то вопросы. Были ли чекистами раскрыты какие-нибудь подпольные выплатки с организацией?

Первый голос.Апостольский, Боярский, Апостольский, полное название.

Второй голос.Ну да, наверное, все сомнения. Я хочу сразу.

Первый голос.Прямо прочту. Старейшина меня довелось видеть Якова Михайловича свирепым в домашней обстановке и совершенно по другому поводу. Вместе с другими товарищами я была в выходной день приглашена к свердловому обеду. Мы стали свидетелями того, как нещадно он ругал И.Н. Смирнова, приехавшего из Екатеринбурга после суда над Николаем Старым. Смирнов считал большой ошибкой, что свергнутого царя судил местный суд. Романову 300 лет угнетали народ, судить его должен был уже Смирнов.

Суд на него стоит в центре, открытый, доступный для всех, говорил он с раздражением. Так она преувеличивает. Это прекрасно. Прекрасно, Собца. А Смирнов это тогдашний член Уральского совета? Совет Уральского Союза.

Второй голос.Там свой был ЦИК, да?

Первый голос.Нет, это был не ЦИК, а это Президиум из полкома Советов Урала. Советов, подчеркиваю, да. Несколько, значит, областных. Урал в то время представлялся вот так называемым Большой Урал, его называли. Куда уходила Дятская губерния, затем Курфинская губерния, затем, мне кажется, Челябинская, или даже Чуминская, что-то, вот я не помню, знаете, сколько. Несколько губерний вокруг Екатеринбурга. Был центр. И назывался он, значит, Президиум исполнительного комитета Советов Урала. Был съезд Советов, который и организовал этот самый исполком и его президиум.

Могловец, значит, Могловец, значит, его породил, значит, во всем это записал.

Второй голос.В общем-то, нечто вроде Уральской Республики.

Первый голос.Да, много было республик, между прочим.

Второй голос.Много было.

Первый голос.Своего рода республика, да, своего рода республика. Ну, вот, во-первых, она уже одну, так, его нищадную ногу осмирнула, приехавшую в Екатеринбург, суды над Николаем. Суда не было. Не было. Так что вот она неправду пишет, что судил его местный суд. Никакого его суда не было. Так что она реально знает. С ней, по-моему, кто-то говорил даже, чуть ли не Женя или Толмачёв, брат этого Толмачёва, который, девочки, погиб в ночь в гражданстве, у меня там на Урале. Он сейчас тоже здесь в Москве. Может быть, у него какой-нибудь материал есть ещё.

А? Хуже они, вы знаете. Вот. Это же никакого суда не было. И должен был судить весь народ. Когда судить? Когда, понимаете, в Чехию подошли 20-25 километров. Какой суд, может быть?

Второй голос.Нет, это все, это все, нет, просто мы не знали, как это было, вот, просто таких маленьких, больше нам не понадобится. Вы принимали участие в расстреле лично или нет?

Первый голос.Кто, я? А как я мог понимать не лично, когда об этом говорит Соколов, или я? Прямо так и пишет, понимаете. Я, между прочим, слышал, что Михаил Александрович якобы где-то выразился, что Никурин близких не принимал участия, что он ушел.

Второй голос.Наоборот, он как раз не стеснялся, он считал, что вы не стеснялись, что вы не стеснялись, а последние минуты ушли. Поэтому я спрашиваю, а отец, после этого, говорит, помни, что он стрелял, и все.

Первый голос.Я могу сказать вам еще одно. Когда мы расстреляли, я вышел для того, чтобы проверить обстановку на улице.

Второй голос.Я, наверное, спутал, но отец утверждал, что вы раздали стрелять.

Первый голос.Помощники, помощники, мельданцы.

Второй голос.Это я просто спутал и спрашивал у отца. Сейчас уже нет записи.

Первый голос.Я говорю, мы же стреляли. И тут же я выскочил на улицу. Посмотреть, что там, нет ли чего-нибудь такого, подождите. И когда я вышел, шатался за ваш щеки Филипп. Ну, знаете, он тут ходил, дефилировал. Говорил, что город-то был у нас в одном положении. Город был мертв.

Второй голос.Объявили.

Первый голос.Да, накануне. Город был мертвым, понимаете. Никакого движения нигде, ничего. А голосовать ему нужно было военным комендантом, между прочим. Прямо комиссаром. В Екатеринбурге. Ну, наверное, все на него наталкивались. Думаю, кто такой? А он говорит, что это я. Или, например, о том, говоришь я по телефону. Слушаю. Николин. Кто говорит? Ну, Николин говорит. Ты что нервничаешь? Я же тебя знаю, ты такой твердокаменный жеребенник, как метеор, если ты понимаешь. Что ты нервничаешь?

А я не спал, не сплю. Знаете, я готовый жеребовой. А я действительно нервничаю. Я не знал, что такое нервы, не знал, что такое, понимаете, паника или еще что-нибудь. Двадцать три года сейчас мне вот уже. Там много всяких было случаев.

Второй голос.После вот...

Первый голос.Какая была у меня дружок там был, Валька Сахарова. Вот мы однажды расстреляли чехловака, одного попали в школу. Затем там еще представителей из Тобольска, которые принесли хлопотать за епископа Гермогена. Ну, и мы еще не приехали. Повезли, и здесь все расстреляли. И просто, вы понимаете, это тоже шов. Но шов оказался неглубоким. Вот мы с Вами с Сахаром договорились, что надо приехать посмотреть, что это может помочь. Оседлали лошадей, сели на них и поехали.

Едем туда, подъезжаем к лесу, слушаем, что такое? Вой какой-то. Героятный вой. Едем дальше, еще слышим вой. Грязня какая-то идет, оказывается. Там же волки расправляются, понимаете, над этими трупами. Мы же сказали, что выстрелы не разограли. А делать ничего не могу. Некогда было. Там такая почва каменная. Я помню, когда надо было расстрелять долгую руку, это было задание. Заройте. Где там зарой? Там лопатный штык возьмешь, понимаете, уже камень.

Никак нельзя выжить в могилу. Ну что делать? Рождеть, понимаете, изуродовать морду, понимаете, и закомпозалить туда, или чего угодно, что там-то и там-то, вот такой трупом надо уберечь.

Второй голос.А вы не помните ли, кто поехал первый раз в машине после растарелого? Вот вы не помните, мой папа там был или нет? Куда он ушел? После растарелого отвозить трубку. Знаете, как-то он мне рассказывал, что он обходил этот вопрос, был ли он в кармане, помню, что Ермаков пошел туда.

Первый голос.Ермаков что сделал? Ермаков, понимаете, портегаз в карман положил. А зачем? Зачем? Радился ему портегазом. Яков Михайлович ему не взял положение, чтобы стрелять.

Второй голос.Потому что он как-то, я не знаю, он участвовал, он как-то какое-то махчание делал. Потому что первое ранение было очень радистским. Он участвовал в перехоронении.

Первый голос.Потом тоже лежал. Первый раз он тоже, когда появились, тут его не было. А потом уже, когда стали соображать, что надо же так выходить, чтобы потом никто не нашел их, тогда Родзинский, значит, туда поехал помогать, еще кто-то участвовал.

Второй голос.Так что вот это. Вот у меня из таких вот спорных вопросов вроде бы все. Скажите, может быть, Филипп Николаевич с каким позием, может быть, рассказывал, Не получал ли он от Светлого каких-либо инструкций относительно судьбы Романа? Не знаю. Ничего. По этому поводу я ничего не знаю. Получал или не получал. Потому что вот мне интерес очень нужен в два раза.

Первый голос.Первый раз они поехали. Он поехал в первый раз для того, чтобы вообще принципиально выяснить, И первый раз ему было дано указание о том, чтобы организовать действительно суд. Такое указание было. Организовать суд. А потом, когда уже под Покровом Котенбурга началась такая, знаете, гражданская война, и Константинополь уже стал находиться в зоне борьбы, тут уж, конечно, он проехал второй раз. И сначала это широкий суд, видишь, вот как Федоров, как она в «Темноградске» пишет, это всенародный суд.

А потом уже еще и вообще какой-то суд, а вот видишь, и даже против этого протестующих даже, а никакого суда вообще не было. А второй раз это уже было предназначено за несколько дней до расстрела. Тут уже так быть. Ну, я думаю, что может быть. Я бы ему сказал, может быть, и Ленина никто не воскричал, но я бы ему сказал, что вы там смотрите, если сумеете организовать какой-то суд, организуйте, а если нет... Я не думаю, чтобы все-таки Урал сам принимал на себя такую ответственность. Расстрел без санкций, хотя бы без молчаливого согласия Ленина-Свердлова и за кого-то.

Я не думаю. Это мое мнение. Не думаю, чтобы на себя взяли. Потому что Голосоков был предупрежден, и Быков об этом пишет, он был предупрежден о том, что под его ответственность. Значит, вот имею в виду, когда переведут Екатеринбург, ты будешь отвечать за царя, и за охрану, и за последствия засядчат. А уже как они нас предупреждали, когда нас посадили в эту самую комендатурку? Посмотреть.

Второй голос.А вот ближний комендант Авдеев, он тоже был сотрудник ЧК, да?

Первый голос.Нет, он не был сотрудничек. Он работал в воинских, по-моему, частях раньше. Между прочим, Авдеев тоже написал свои воспоминания в одном из журналов. Как он называется? Этот журнал уже давно не существует. Это журнал 20-х годов.

Второй голос.В Красный Нов. В каком номере, где там, я не знаю. Это мне, знаете, кто-то сказал. Что-нибудь в этих годах.

Первый голос.За эти годы я читал. Значит, вот эта смена этой охраны была вызвана именно этой статьей?

Второй голос.Вы не помните, были ли среди висей Романовых какие-нибудь фотоальбомы? Вот альбом я не помню. Семейный у них там. Это я не помню. Не помните. Потому что... Ага, да-да. Письма какие-нибудь были.

Первый голос.Письма были. Но это же материалы опубликованные. Терапевтическая семейная телевизия. Почему я...

Второй голос.Потому что это...

Первый голос.За несколько дней, за три-четыре, что ты занёс там, я не помню что-то. Потому что, понимаете,

Второй голос.Театр Финно-Арадский, чтобы разгадать Борис Финно-Арадский, она утверждает, что Вердлов не могли показать визуал, а катастрофистов хватает думать. В том числе, будто бы она виталась с ниньки фотографически расстрелянных уже царя. А кто это говорил?

Первый голос.Это Дэн Морозович. Что это за чушь такая?

Второй голос.Это же чушь. Ничего их не фотографировали? Конечно нет. Это же чушь сплошная. Вот, это значит так. Значит, знаки были, переписка была. Ну, потом, ну, надо же, муруби были.

Первый голос.Да, муруби были. Батировки, тревёрки.

Второй голос.Трелины.

Первый голос.Так, теперь...

Второй голос.Он в руках на львов со снимками суда над бывшим царем.

Первый голос.Со снимками суда?

Второй голос.Да, со снимками суда над бывшим царем. Что это за фантазия такая?

Первый голос.Почему это? Зачем?

Второй голос.Со снимками суда.

Первый голос.Женя мне рассказывала, когда с ней говорит, что это было так давно, я не помню, могла забыть.

Второй голос.Вы хотели остановиться более подробно, почему долго собирались в Мангу перед Раскареллом? Да, уже остались, у них всё запихано. Почему?

Первый голос.Это почему они так долго собирались, это объясняется тем, что они хотели понадёжнее запрятать вот эти невероятно ценные ценности. И поэтому, видимо, у них еще не все было готово, они в эти самые, значит, ватные свои, понимаете, эти жилеты, туда все это посыпихали, и там их, собственно говоря, получился такие панцирные, понимаете, такие жилетки. Потому что пули, понимаете, даже попортили несколько предметов, понимаете, вот этих ценностей, которые их расстреливали.

Когда мы это перемывали, мы это обнаружили, что произошла порча. Ну, ущерба этого никакого не было, потому что пострадало только золото. А какие там оценности их ставили? Друзьянки, их никакая пуля не пробивает, поскольку я теперь понимаю, что это я не понимал. Ничего не понимаю. Я это считал, понимаете, что это какие-то игрушки, которые кому не нужны. Иногда какой-нибудь чудак по наивности скажет, ты бы хоть в карман положил бы какой-нибудь камушек, Вот папиросы я покурил, которые там были.

Нет. Вот этим и объясняется. А потом, видимо, они считали, что им особенно спешить некуда. Разговоры были аж и вдох.

Второй голос.Скажите, пожалуйста, а можно ли быть в это время, правда, какого-нибудь нападением на вот этот икопатерский дом? Конечно, могло быть. Анархистов, может быть, они там что-то могли...

Первый голос.Конечно, должно быть нападение, потому что вокруг этого было несколько таких организаций.

Второй голос.Вы скрыли или нет? Шикарно скрыли. Я непосредственно не прикасался.

Первый голос.То есть оперативно я не участвовал во вскрытии. Ну да, тут строили такие организации, которые, понимаете, ликвидировали, которые стремились и создавали центры такие, группировки для освобождения. Это было еще и начиная с Тобольска, даже начиная с Зимнего дворца. Ну, Быков это подробно, он тут хорошо написал. Начиная с Денью дворца, потом с Тобольска. Но они, между прочим, между собой конкурировали. Друг друга, понимаете, игнорировали.

Одни хотели превенствовать и главенствовать, другие хотели превенствовать и главенствовать. Там были авантюристы, вот некто Соловьёв был, Быков в этом пишет, Который возглавил, понимаете, эту самую группу освобождения, который присваивал деньги, которые ему для этой цели ассигновывали и посылали. Поп такой был Васильев, который с Соловьевым работал тоже. Ну и вот импишку, так, Гермоген руку прикладывал к этому делу. Главный молодой.

Второй голос.Классный был.

Первый голос.Да, да. Вот он. Ну, было всякое. Вербовская была организация, которая претендовала на роль, на первый уровень освобождения царя. что-то с Соловьевской организацией, что-то еще, что-то еще.

Второй голос.Скажите, пожалуйста, а вот чекисты пробовали ли каким-нибудь образом выяснить, как странность побегу со стороны старей татарской семьи?

Первый голос.У них была связь. В наше время, конечно, этого не могло быть, потому что мы уже установили такой парадокс, такой сражающий режим, чтобы даже не позволяли высунуться в окно. Раньше бывали попытки такие, может быть сигналит или что-нибудь. Как бы то упишешь там на кассете, да, к нам, понимаете, условные знаки написаны. У них была связь с этими группами. Они запрашивали, некоторые организации запрашивали, что вот мы имеем в виду, значит, освободить вас, Поэтому мы вас просим сообщить, как вы на это смотрите и в какой степени вы готовы к тому.

Причем мы гарантируем, что мы это проведем без риска и для вашей безопасности. Анархисты, например, добивались того, чтобы вы выдали им данность правы. Правда, эти анархисты, екатеринбургские анархисты, Они потом с нами пошли на фронт и воевали. Хорошо. Как его этого хозяев называли?

Второй голос.Жили? Петр Иванович Жабенек. Жабенек, Жабенек. Это мне папа именовал. Жабенек, Жабенек.

Первый голос.Да, но он такой не московский. Жабенек.

Второй голос.А вот растарел, там растарел, он объединился столько времени, полминуты, полчаса, всего может быть, с уборкой, там растянулся 5 минут, 5 минут максимум. — Да и того, может быть, нет. — Значит, после растрелок, значит, вот как вы рассказывали, были еще биты Алексей.

Первый голос.— Так это же все в примерах Катерины. — И, значит, вот эта Анастасия. — И Татьяна Анастасиевна. — И Давыдова.

Второй голос.И вот эта клавничная. Это все при делах Катерины. У них было 11 человек, а у вас стояло 8 человек с автоматическим оружием.

Первый голос.Ну, тогда такого автоматического оружия не было. Не требовалось, конечно, его перезаряжать. Можно каждый раз нажимать, и он каждый раз делал быстро. Я не помню, мне кажется, даже не полтора обоймы.

Второй голос.Скажите, а вот ряд армрелевающих, были ли латыши или они все полностью отказались? Или часть была?

Первый голос.Вот Яков Михайлович Яровский утверждает, что была.

Второй голос.Была, да?

Первый голос.А я утверждаю, что не было.

Второй голос.Так, вот это очень ценно.

Первый голос.Яков Михайлович там насчитал 12-го. Не знаю почему. Я утверждаю, что 11. Быков пишет, что 11 утверждает. Прекрасно помню. Причем я позадаю себе, сам себе сказать, что моя память, я был молодой, моя память была свежая, понимаете, я помню. Их было 11 человек, 4 прислуги, считаясь докторами, и 7 их.

Второй голос.Скажите, пожалуйста, вот Исаик Ильич мне говорил после смерти папы, что там участвовал не один латыш по фамилии Зюбов Зюбов Зюбов Зюбов Зюбов. что у нас чесатника разгорело. Вот я почему вас спрашиваю. Да я не буду спорить.

Первый голос.Там были, там даже не были. Я не буду сейчас спорить. Я буду ждать обратные, может быть, не может быть.

Второй голос.Так, а ты вот, значит, подрастил, силочка срушилась. Я вот, значит, отчаствования не видел.

Первый голос.Только, знаешь, когда ко мне, значит, пришли оттуда, Я там нахожусь, выплатил, сапоги прожгли кислотой. Так пришлось заплатить деньги за сапоги. Какие сапоги? Ну, ты что, занимался этим? Попал на сапоги кислота и попортил сапоги. Ну, раз вы такие детали помните, значит, вы все точно помните. Я говорю, раз вы помните такие детали, а все погасло, значит, вы все точно помните. То, что было в детстве, то, что было в юности, то, что было, понимаете...

А вот сейчас вы спросите, чего я верил, я же помню. Тем более, такое время, такие события. Я не думаю, что это все-таки было заурядно для вас. Можно сразу еще раз запомнить.

Второй голос.Вот вопрос еще, Анистин. А вот были ли какие-нибудь требования со стороны каких папи, там, эсеров, анархистов?

Первый голос.Я же говорил, что требовали вывезти из термомолих. Таборки были, какие требовались, в том числе самой охраны. А у нас ничего не было уже. Потому что все видели, что это уже по существу тюрьма. Обнесено забором. Комната у Николая была зарешечена, железная решетка.

Второй голос.Значит, пора организовываться.

Первый голос.Так, когда в деле тогда говорили, когда начали нас менять, он говорил, что вот если бы мы знали, мы бы сами с ними разделались.

Второй голос.Ну, смотри, скажите, пожалуйста, почему мы сменили этого дерева? Почему? Вы знаете? Миша, вы его еще прослушали, что ли? Можем. Я спрашиваю.

Первый голос.Вы спрашивали, я сказал, что потому что там было недополучно с охраной вообще. Некоторая опущенность была обнаружена. А потом это не публиковано, а не записано. Я вам говорю, что там кое-какие вещи стали потаскивать. Хорошо.

Второй голос.Хорошо. Скажите, пожалуйста, примерно в каком часу были они растворены?

Первый голос.Это было примерно в 12. Около 12.

Второй голос.В одиннадцать часов началась операция, двадцать три.

Первый голос.Ну да, пока не собирались. Полтора часа не собирались.

Второй голос.А что там, просто говорили, поднимали. Вчера с тем, восемь человек. Восемь человек? Да.

Первый голос.Я помню, а Дух не помню. Хорошо.

Второй голос.Еще раз вот эти фамилии.

Первый голос.Именно отчество.

Второй голос.Я думаю, может быть, именно отчество он еще помнит.

Первый голос.Нет, просто так. Я по Михайловичу помню. Михаил Александровичу помню. А я помню, остальных не помню. Павел Медведев, Павел. Ивана Кабанова, помню его. Если только не было, то я, кажется, не помню. Термакова, отчетно не помню, звать только помню, кажется. Петр его звал.

Второй голос.Это такой неустойчивый парень, да? Термаков.

Первый голос.Ты с анархистским таким углом, не собранный такой человек. Я, я. Я не спекулировал этим делом, я приходил, садился, поднимал эти сигареты, на активах, на всяких собраниях требовал. Даже улицу его назвали, именем его назвали. Жена потребовала перезахоронения его с обычного кладбища на кладбище вроде нашей Красной площади. И это делали, потому что он везде доказывал, что он тут, понимаете, был. По первому главу института, во вторых он давил.

Почти никого не было, он один все делал. Он всех 11 расстрелял.

Второй голос.Отлично. Понимаете, папе во время 22 съезда партии Приходила селика от 5-го съезда Быкова из... Жена Быкова? Жена Быковская? Нет, она вот сейчас. Бычкова. Знаете, я слышал такую Бычкову, я ее не помню. Она приходила к нам и у нас разговаривала с папой. И она рассказывала, что одна из выступлений Петра Захаровича В 1952 году он попал в американскую прессу, и его по этому поводу будто бы вызывали в ЦК партии, и он выразил, что с ним будто бы лично разговаривал с Таллином, и сказал, что он с этим вообще никому ничего не говорил об этом.

И после этого он действительно молк ничем, больше нигде не говорил. И умер он в 60-е, не в 56-е.

Первый голос.Мы с Яровским над этим понимаем, над этой версией смеялись. Он мог распространить любые слухи, но мы этим и не верим.

Второй голос.Это же мое предположение верить или не верить. Я не верю. А может быть кто-то и верит, а может кто-то и не верит. Я вам везде пионерные выступал, и все угодно, и везде рассказывал.

Первый голос.Они уже книжку написали? Ну, книжку я ничего не помню. Да, написали, я только не помню, я тоже релизный человек, не помню, что это за книжка. Я ее не читал, только слышал об этом. Тоже Женя знает. Да, возможно, сейчас какой-то писатель там написал. Ну, это... Вы что, начинаете писать какой-нибудь труд, что ли? Вы знаете ли, просто как-то...

Второй голос.Пишите книжечку. Пишите какую-нибудь книжечку. Пишите какую-нибудь книжечку. Потому что после с ним... Нет, типа, папа, я как-то помню, что я очень мало этим всем занимался, Я бы хотел работать на такой книге и написать что-то интересное.