Первый голос.Дорогие товарищи, почти три десятилетия минуло после окончания Второй мировой войны. Героический подвиг победы советского народа, вынесшего на своих плечах главную тяжесть военной борьбы с ударными силами империализма, был решающим в судьбах всех народов мира и обрел всемирно историческое значение. Запечатлеть этот подвиг советского народа, раскрыть все то, что служило источниками его массового сознательного героизма священный долг советской литературы.
И на этом пути уже создано немало выдающихся произведений, ставших художественным достоянием всех стран и народов. В первые же дни начала Великой Отечественной войны на фронт ушло около тысячи литераторов. Свыше 300 из них героически погибли в боях. В ходе войны слово писателей-фронтовиков соучаствовало в сражениях, воодушевляя на подвиги, запечатлевая подвиги сражающегося народа. И то, что было создано писателями в ходе войны, несет в себе бессмертную правду чувств, мыслей, переживаний, рожденных в огне боев.
Эти черты присущи и многим послевоенным произведениям, написанным участниками войны, характерными своим пристальным, проникновенным исследованием личности советского человека. во имя постижения духовного мира человека и самого себя, как художника, должного запечатлеть увиденное и пережитое. Такими произведениями знаменовались подступы ряда писателей к эпическому изображению всенародного подвига. И пройдя этот этап, художественное исследование, в нашей литературе появились произведения, в которых эпопея народной войны с фашизмом стала обретать в своем художественном запечатлении формы исторического романа эпопеи.
полифонического звучания, многопланово и крупномасштабно раскрывая всемирноисторическое значение одержанной советским народом победы в Великой Отечественной войне. Такими произведениями, к таким произведениям относится эпический роман «Блокада» Александра Чайковского. Социально-политическая и событийная панорама блокады необычайно широка. Писатель исследует военные действия Ленинградского фронта в атмосфере глобальных противоборств.
В романе действуют подлинные исторические фигуры, и обрисованы они с достоверной документальностью, где психологическое раскрытие образа исходит от задач быть максимально точным. Дабы избежать заманчивых домыслов, билетаризации и изображать исторические лица только в тех их главных свершениях, которые были неотрывны от решающих событий войны. Масштабно и всеохватывающе в блокаде показана организаторская и направляющая роль и работа партии коммунистов.
Ей пронизаны судьбы героев произведения, исполнены их чувства и мысли. В романе блокада, воображение, художественный вымысел писателя и документальность не просто дополняют друг друга. Они слиты в романе воедино, получают новое качество. За этим стоит тщательное изучение военных действий, огромная работа над архивами, материалами, мемуарами, документами, трудами историков. Сложная, многоплановая архитектоника романа соответствует монументальности эпического произведения, охватывающего и раскрывающего многогранный и великий подвиг народа.
Путь к этому роману эпопеи его автором закономерен и обоснован его творчеством, его жизнью. А и сам Борис Чиковский был военным корреспондентом, работал в осажденном Ленинграде, городе, где он родился. Его первый роман-трилогия, это было в Ленинграде, над которым он начал работать еще в годы войны, исполнен той высокой героической духовной взволнованности и благоговения перед подвигом ленинградца, которые характерны для произведения, где автор-соучастник самих событий с открытой откровенностью ведает нам через своих героев и свои переживания.
В трилогии Чайковского он нам раскрыл события той поры как бы изнутри, через личные судьбы, через восприятие героев и через свои восприятия своих героев и событий. Этот роман занимает значительное место в нашей литературе, как и в самом творчестве писателя. В борьбе раскрывается внутренний мир, духовная красота героев книг Александра Чайковского. Они умеют самозабвенно и преданно любить, как свет далекой звезды в одноименном произведении сверкает в жизни бывшего фронтовика, летчика Завьялова Любовь Коли, которую он потерял во время войны и ищет.
Через многие испытания и разлуки проходит любовь капитана Савина и Лиды, это было в Ленинграде, бесстрашно вступает в борьбу за свою любовь героиня повести «Невеста». И не случайно высокий драматизм этих произведений обрел после выхода книг свою новую жизнь на театре в кинофильме. У нас уже утро, дороги, которые мы выбираем, всеми этими произведениями обозначен путь писателя в создании эпопеи о подвига народа. Художественное социально-политическое значение романа «Блокада» не исчерпывается только верностью и глубиной запечатленных в них военных событий, широтой исследованиями их автора.
В многофлановой художественной панораме раскрывается историческое содержание этих событий, как победа социалистического строя жизни народа, его духовной убежденности, его нерасторжимого единства с партией, воплощающую в себе героизм эпохи социализма. Сейчас Александр Борисович заканчивает работу над пятой завершающей книгой романа. Мы в редакции «Знамени» испытывали озабоченность, ценой какого личного подвига Чайковский вырвет время для творческой работы и своей огромной общественной и должностной занятости.
Но ведь из такой деятельности и занятости писателя и возникает широта и ясность видения художников, постижением главного русла движения времени и жизни народа. Скажу по секрету, мы уже получили большую половину рукописи последней завершающей книги Романа Блокада, и в этом году она будет опубликована. И мне остается только пожелать Александру Борисовичу быть таким же боеспособным художником, каким он был всегда и везде.
Сейчас позвольте предоставить слово генералу армии, герою Советского Союза Ивану Ивановичу Федюнинскому.
Второй голос.Рабочее место в порядке. Дорогие товарищи, прежде чем изложить суть своего выступления, я в порядке маленького пролога хочу сказать, что очень нелегко выступать первым после ведущего. Мне кажется, что легче выступать последним, когда можно обобщить сказанное и согласиться с выступающими ораторами. Тем более, мне, не литературному критику, не писателю, а простому читателю, солдату вооруженных сил, говорить о таком большом художественном материале довольно очень сложно.
Поэтому я думаю, что вы будете милостливы ко мне, если я выскажу свои мысли, что я думаю. Прежде всего, я хочу сказать, что роман «Блокада» — это большое художественное полотно советской литературе послевоенной годы. Это произведение, которое основано на документах войны, на воспоминаниях, рассказах участников этих событий. И на жизненном опыте, на личных впечатлениях самого автора романа, как участника Великой Отечественной войны.
Я, вероятно, не ошибусь, если скажу, что роман «Блокада» Александра Борисовича Чайковского по целостности своей, правдивости изложения хода борьбы на протяжении всей героической эпопеи, это, пожалуй, первое и, может быть, даже пока единственное художественное произведение с историческим уклоном. А точнее, я хочу сказать, что автору удалось в этом многофланном произведении большого масштаба охватить ход исторических событий одного из важнейших периодов войны, это героическую эпопею, 900-дневную героическую эпопею города Ленинграда.
Но не отвлеченно, а во взаимосвязи со всем ходом событий в борьбе советского народа с фашистской Германией в годы войны. В романе блокада убедительно и правдиво показана роль коммунистической партии, вставки руководившего вооруженной борьбой всего советского народа в героической борьбе в Зеленград. Хорошо показана роль передового отряда нашей коммунистической партии, Ленинградской партийной организации, которая проделала большую работу в смысле воспитания личного состава Ленинградского фронта, Краснознаменной Балтики, в создании неприступной обороны и организации победоносного наступления и разгрома немцев на ленинградской земле.
Много труда положила партия, и это показано в романе, в воспитании стойкости, мужества, героизма воинов-защитников Ленинграда, Ленинград, население Ленинграда, и показана вера в делу партии, в делу народа, вера в свою победу, даже, казалось бы, в самые тяжелые дни боев за город Ленинград. На примерах Путиловского завода показывается героическая роль рабочего класса города Ленинграда и организация народного ополчения. В целом, в романе ярко показывается в сложной исторической обстановке героическая врыва советского народа под руководством нашей партии за честь, свободу и независимость нашей отчизны.
Как в любом художественном произведении, есть и художественный домысел. Но я бы сказал, как читатель этого романа, что домысел нормального характера, потому что действия и думы, переживания собранных героев в основном не противоречат тому, что испытывали, переживали, о чем думали реальные защитники города Ленина. На мой взгляд, в романе следовало бы изменить некоторые вымышленные фамилии на настоящие, что, уже забегая немножко вперед, я должен сказать, сделано в будущей картине по роману «Блокада».
Я пока не знаю, как она будет называться, «Подвиг Ленинграда» или «Блокада». Уже это начало положено. Хотелось бы, чтобы еще несколько лиц получили свои настоящие имена. От этого роман только выгоден. И в исторической правдивости, и в том, что даст возможность молодому поколению, в особенности тем, кто оставлен как потомство товарищей, которые не пришли к родному очагу, гордиться своими старшими братьями, отцами и дедами.
Конечно, есть и недостатки, как в каждом произведении, но это частность. В целом же роман «Блокада» — это большое художественное произведение с историческим уклоном, которое показывает героизм нашего советского народа в борьбе в годы войны с фашистской Германией. Мне бы хотелось пожелать от всего сердца Александру Борисовичу, что я не знаю, чем будет заканчиваться пятая книга, но хотелось бы, чтобы она была закончена так же, как и кинофильмы по этому роману закончены.
выходом наших войск на рубеж Псков-Нарва, то есть на тот рубеж, где был сорван план в 1941 году захвата Ленинграда-Схода и план молниеносной войны на севере. Я не говорю ничего о картине, о художественном фильме, Потому что мне говорить здесь еще сложнее, потому что в этом фильме иногда и проскальзывает моя фамилия. И кроме того, я же являюсь и главным консультантом этого фильма, поэтому я пока в раздумья. Или ударить самому себя, чтобы было легче, или пусть потом ударят вместе с творческим коллективом, который создает этот фильм, и меня.
Я думаю, что для такой картины удар можно перенести. Картина будет хорошей.
Первый голос.Слово командующему краснознамённым Балтийским флотом в период Великой Отечественной войны Владимиру Филипповичу Трибутову.
Третий голос.Дорогие товарищи, я ленинградец. Позвольте мне прежде всего передать вам всем искренний сердечный привет от своих земляков-ленинградцев. Битва за город Ленина имела огромнейшее значение в ходе всей Великой Отечественной войны. В этой битве сражались наши вооруженные силы, воины нескольких фронтов и нашего краснознаменного Балтийского флота. Тема блокады, обширнейшая тема, сама блокада, продолжавшаяся почти 900 дней. О героизме и мужестве простых ленинградцев, женщин, подростков, рабочих, ученых, инженеров, оставшихся в блокированном городе, можно писать десятки произведений.
Это долг писателей. Блокада произведения, созданная Александром Борисовичем, мне представляется как военному человеку, последние 15 лет занимавшийся одновременно и историей Великой Отечественной войны. Это огромное, огромнейшее произведение, имеющее большое историческое значение. Я рассматриваю это произведение, естественно, как военный человек, как военный историк С военных позиций, меня этот роман лично, как непосредственно участника и битвы за Ленинград И участника всей блокады за этот великий город Меня интересуют, конечно, военные события, освещенные в романе Александра Борисовича И я высказывал уже свою точку зрения, выступая по телевидению, свое мнение, свое отношение к этому роману.
Я в этом романе нахожу чрезвычайно интересные государственные важности решения, государственные важности разговора между руководителем нашей партии, правительством, с руководителями обороны, городом Ленина. Я должен сказать сегодня, что в решающие дни обороны огромную роль сыграл генерал армии Жукова, прибывший в Ленинград в первых числах сентября. И вот в этой книге, в этих книгах, а я сейчас под впечатлением только что прочитанного второй раз четвертого тома, я очень тщательно и внимательно читал и переживания Сталина.
Это чрезвычайно интересный документ, чрезвычайно интересный. И те директивы, которые давал Сталин, посылая маршала и генерала артиллерии Воронова Николая Николаевича в Ленинград в десятых числах октября с приказанием войскам фронта Ленинградского и 54-й армии прорвать кольцо блокады. Это чрезвычайно интересный документ, никем и нигде еще не опубликованный. Я вот хотя историк, за последние 15 лет написал три книги о наших людях, о их мужестве, о героизме.
И я не впервые читаю вот эти идеологии, эти решения, эти документы в романе Александра Борисовича. Я хочу вам высказать мысль, чрезвычайно интересную, написанную в четвертом томе, когда Александр Борисович подводит итог боям и сражениям, особенно сентябрьским, самым критическим, самым тяжелым. И он пишет в своей четвертой книге, что благодаря мужеству, героизму воинов фронта Балтийского флота, граждан дивизии народного ополчения, простых людей, под руководством областного и городского комитетов партии, руководствами войсками Ленинградского фронта, врага-то удалось установить.
Более 35 пехотных дивизий, предназначенных для наступления на столицу нашей Родины, были скованы там, где? Под Ленинградом. Поэтому мысль Александра Борисовича заключается в том, что он говорит, что впервые в истории Второй мировой войны фашистская армия, триумфом прошедшая по полям Европы, остановлена под Ленинградом. Защитники города Ленинград заставили закопаться эту фашистскую силу в землю под Ленинградом. Вот ведь мысль какая. Впервые, я подчеркиваю, в истории Второй мировой войны, случайно важная мысль, интересная мысль.
Я под впечатлением только что прочитанной книги представляю и сам переживал события, описанные Александром Борисовичем Подволховым. Вот Иван Иванович, только что выступавший здесь, командовал тогда 54-й армией на Волковском В этом направлении, защищая Волков, его войска защищали Волков. Волков для нас был последним местом, во-первых, там накопились десятки тысяч тонн продовольствия, не вывезенного оттуда в Ленинград. Волков представлял для нас, я говорю, для нас, для Ленинграда, местом, откуда мы могли получать через Новую Ладогу в Ленинград нужные продовольствия, горючие боеприпасы и прочий вид.
И фашисты рвались к Волхову. И Иван Иванович докладывал Сталину, что какие нужно меры провести для того, чтобы Волхов удержать. Иван Иванович обращался к нам, к флотским, дайте все силы, которые в вашем распоряжении, бросьте для того, чтобы удержать Волхов. Я помню его просьбы, когда он по ночам звонил по телефону, говорит, давай, сколько есть самолётов ночью, пусть летают и бомбят врага. И мы, на каких самолётах? На МБР-2 с парадной скоростью 180 км, с одним пулемётом, ну, самолёты, которые могли взять 100-килограммовую бомбу, летали и били врага.
То есть все, что было в наших силах, в городе, все было брошено для того, чтобы защитить Волхов. Это так красочно написано в романе Александра Борисовича. Я должен сказать, Александр Борисович, добавлю, что там была не только 310-я дивизия, которую вы вспоминаете в своей четвертой книге. Волков оборонял и 3-я гвардейская стрелковая дивизия полковника Гагера, Александр Иванович помнит. 16-я танковая бригада Барышникова была там. 6-я бригада морской пехоты была там.
Там командовал и военком бригады, все он с такой, Павел Яковлевич. Эти люди насмерть стояли на своих местах. Вот все эти моменты чрезвычайно важные, интересные, с многих позиций, описаны в этом замечательном романе «Блокады». Что мне кажется, вот здесь сейчас ведущий сказал, что Александр Борисович заканчивает последнюю книгу, и эта книга в этом году будет издана. Четвёртая книга заканчивается ноябрём, началом декабря 41-го года.
А блокады ещё почти не было, она только-только начиналась. Жители нашего города в ноябре, по сути дела, вот товарищ Павлов здесь присутствует, он вам расскажет, в декабре только начали, собственно, чувствовать и переживать и умирать от голода в этих месяцах. А блокада еще будет идти и первый квартал 42-го года, тяжелейший с точки зрения снабжения города, и первую половину 42-го года, и обстрелы противника, и апрельские бомбежки противника и объектов военно-балтийского плота, и целый ряд других трудностей.
До января 1943 года блокада ещё держала крепко за горло всех защитников города Ленина. Трудно было и руководству областного городского комитета партии, трудно было прибывшему новому командующему тогда, генералу Леониду Александровичу Говорову, уважаемому человеку, замечательному полководцу. И мне казалось, что блокада, это моё мнение, Александр Борисович, конечно, надо было бы её довести до конца, до полного изгнания врага с Ленинградской земли, то есть до января 1944 года.
Ну, это мое мнение, я не знаю условий, обстоятельства Александра Борисовича в его работе. Я бы хотел только пожелать, что если вот последний том уже написанный, направлен в издательство, то мне кажется, Александр Борисович, в последующем, все-таки, 43-й год и разгром немцев, фашистов, а не немцев, Разгром фашиста под Ленинградом в январе 1944 года, он будет показан во всей красоте, когда мощнейшие силы нашей Родины, три фронта, ленинградский, волковский, второй прибалтийский, балтийский флот, дальняя авиация, 35 тысяч партизан нанесли такой удар по врагу, что он в течение 10-15 дней откатился от блокировки Ленинграда на 100-120 километров, а затем и погнали его в его собственный уберлог.
И вот хочется высказать пожелание, чтобы эта часть была бы описана Александру Русскому.
Первый голос.Слово Дмитрию Васильевичу Павлову, уполномоченному Государственного комитета обороны в период Великой Отечественной войны.
Четвёртый голос.— Товарищи, трудную пору я работал в Ленинграде, в качестве полномоченного Государственного комитета обороны, и потому очень хорошо знаю жизнь осажденных, их борьбу и страдания. Знал всех руководителей обороны Ленинграда. До сих пор храню в памяти тот тяжелый период борьбы. Видимо, по этой причине каждая книга, каждая кинокартина, посвященная обороне Ленинграда, вызывает у меня большой интерес. Не скрою, некоторые книги, кинокартины вызывают внутренний протест.
Не так было, как написано, как показано. Много вымысла. А борьба защитников города, поведение населения настолько было самоотверженным, настолько было мужественным, что их подвиг не требует и не нуждается в усилении света или углублении тьмы. Естественно, когда на прилавках магазинов вышла книга Александра Борисовича Чайковского «Блокада», у меня вызвало двойной интерес. Во-первых, само название книги обязывает к многому автора. И должен сказать, что роман – не документальная повесть. Тем не менее, автор строго придерживается фактической страны, как в описании боевых действий, так и о жизни людей в осажденном Ленинграде.
Это большое достоинство книги, это огромный труд автора, чтобы передать с такой силой, это много надо. Больше того, он в роман ввел ряд подлинных лиц, активных Это еще большую придает художественную ценность его книге Бакада. Он раскрывает характеры, поступки, действия этих подлинных лиц. В диалогах автор убедительно показывает истинное, тяжелое, порой трагическое положение осажденных. Да, так было. Когда враг взял Тихвин, 8 ноября 1941 года, положение осажденных было на волоске.
Именно с этого времени особенно резко сокращали нормы. Люди умирали тысячами. Но правда, и только полная правда, представляет ценность, интерес. Полуправда ничего не стоит. И такую правду Александр Борисович сказал. Под пером писателя вырастают героические образы рабочих, воинов, полководцев. Не буду перечислять всех достоинств книги, тем более она и не закончена. Но одно могу сказать, как человек, переживший блокаду, и знаю людей, переживших ее.
ее. Роман затрагивает душевные струны человека, особенно тех, кто пережил этот блокаду. Поэтому позвольте, Александр Борисович, от всей души пожелать вам дальнейших творческих успехов и пожелать
Первый голос.вам здоровья. Слово народному артисту Советского Союза, лауреату Ленинской премии Михаила Ивановича
Пятый голос.После войны, кажется, может быть я ошибаюсь, Сталин высказал такую мысль. Мысль о винтиках и об общем. И если я не ошибаюсь, он даже поднял тост за винтики, которые играли огромную роль, по его мысли, в великой, грандиозной войне, которую выиграл народ.
Первый голос.Впоследствии эту мысль не приняли и не согласились впоследствии.
Пятый голос.Я о ней сейчас вспомнил вот в связи с чем. Я вот уже восьмой год, чуток поменьше, семь там с небольшим, снимаюсь в роли Георгия Константиновича Жукова во всех без исключения картинах, которые работают у нас. Начинал эту работу, в общем, не очень веря в право на отображение этого человека в картине освобождения по настоятельной просьбе и по настоятельному убеждению меня Озеровым Юрием Николаевичем в картине освобождения.
Ну и в силу того, что в общем всем с небольшим лет я занимаюсь этим характером, я очень сжился с этим характером, очень полюбил Георгия Константиновича своеобразнейшей любовью. Это легендарная фигура, любимая в нашем народе. Но я как бы приблизился к ее сердцу, к его душе. Но я нарочно назвал это слово, произнес это слово «как бы», ибо в силу задач картины, скажем, освобождения, в силу, так сказать, глобального рассмотрения всей проблемы войны и переброса объектива, так сказать, с запада на восток от Сталина к простому солдату, не давало возможности вглядеться подробно в лица каждого из действующих лиц.
Не давало. По существу, если быть откровенным, в картине «Освобождение» по существу нет образов, художественных образов, скажем, таких военачальников, как Жуков, Рокоссовский, Конев и так далее. Это есть некое обозначение этих характеров тем или иным актерам, более удачно или менее удачно. И дело не только в том, что в этом виноваты актеры или не виноваты, виноват режиссер. Нет, такова задача. Таков был удел каждой крупнейшей исторической личности в этом, так сказать, огромном полотне, где в общем было трудно взглядеть частное.
Ну, работа имеет свой авторитет, свой отклик. И вот я прочел роман до того, как мне предложили сниматься в картине «Блокада» в Ленинграде, режиссер Михаил Иванович Ершов. Признаться честно и откровенно, я отказывался. И отказывался по одной причине. Не потому, что я устал от этого характера, и не потому, что я не верил в эту картину, а потому, что актерское существование зависит от многообразия, а не единообразия. Единообразие тебя начинает костенить, так сказать, леденить, при всем при том, что, в общем-то говоря, в образе, который вот мне приходилось, ну, даже играть, я боюсь этого слова, в освобождении, не давало возможности моей творческой фантазии, моему, так сказать, желанию, моим видением, моему хотению раскрыть эту громадную фигуру.
Но после долгих разговоров с режиссёром, после, так сказать, раздумий и прочих всяких соображений, я вновь начал сниматься, поняв, что я был не очень прав, отказываясь по, в общем говоря, актёрским соображениям. И вот тут я подошел к главному, что мне хочется сейчас сказать. Мне кажется, что несмотря на огромную картину, которую раскрывает и разворачивает Александр Борисович в своем романе, Именно в исторических я не буду брать, так сказать, историю, вторую линию, так сказать, отображающую уже в художественных образах, так сказать, на фантазированных образах эпоху и время.
А я говорю об исторических личностях. А Александру Борисовичу удалось, на мой взгляд, по крайней мере, как я ощущаю характер Жукова, уже отобразить в этом характере, в этой фамилии, так сказать, не только символ этого человека, а уже характер, уже многомерность, так сказать, многогранность. Ну, если немного гранность, то, так сказать, грани появились этого характера. И вот когда мне уже пришлось работать непосредственно над образом Жукова в картине «Блокада», то я понял этот большой шаг вперёд в изображении исторических личностей.
Вероятно, я не писатель, и никогда, и даже вообще говоря, я не понимаю двух вещей. И как летит самолет, и как можно столько много писать и находить фантазии на такие толстые книги. Вот этих вещей я не понимаю. Ибо для меня написать письмо это уже проблема, я про самолет не говорю, это вообще не поддается, так сказать, ощущениям. А тут говорят, вторая книга, третья книга, четвертая книга, пятая книга. Вот, таким образом, совершенно не понимая, при всем таланте, при всем знании истории, при всем, так сказать, знании гигантского, наверное, архивного, так сказать, наследства, все-таки для меня это загадка.
Тем более я с огромным уважением и, я бы сказал, преклонением отношусь к писательскому труду, кроме всех, так сказать, обычных обозначений инженеры, знатоки человеческих душ и так далее, и так далее. Это действительно уникальная человеческая деятельность, уникальная человеческая деятельность, и писатели, и таланты рождаются редко. Так вот здесь, когда я уже познакомился и стал актерским путем к этому приближаться, не читательским, что, наверное, отличает читателя от актера, когда он начинает то, что я вижу, так сказать, на страницах романа, уже воплощать вживую, вплоть и кровь, так сказать, художественного отображения на экране или на сцене.
И вот, мне кажется, здесь у Александра Борисовича в изображении этих героев огромный и интересный шаг, где удается в сочетании, так сказать, общего колорита картины конкретное ощущение частного исторического лица. — Насколько удалось мне уж это, то, что я ощущаю, передать вопрос уже второй или третий или пятый, это уже покажет, так сказать, демонстрации картины, тем более картина находится в трудном, надо сказать, положении, в том смысле, что обязательно начнется совмещение с освобождением и сопоставление, такова уж, так сказать, судьба всех художественных произведений, начнутся любители, найдутся любители, которым больше будет нравиться блокада, Кому-то будет больше нравиться освобождение, это неизбежно, таков закон зрительского, так сказать, восприятия, это ничего этого, так сказать, это не новость, это не мое открытие, так было, так будет.
Но тем не менее, мне кажется, что я в продолжении своего, значит, многолетнего уже отображения удивительного человека, и не скрою, и смею высказать такую мысль, что человека, вошедшего в историю нашего народа, Георгия Жукова, вошедшего и уже оттуда никогда, так сказать, не могущего быть, изъятого или, так сказать, исправленного, и у меня есть, ну, я понимаю наивность своих слов, которые я сейчас произнесу, Но тем не менее, а вдруг, Александр Борисович, я играю 8 лет Жукова, но я не Жукова играю, а я только хожу в его мундирах, а мне бы хотелось сыграть эту сложную, интересную, замечательную, человека, про которого легенды ходили, Или человека, который действительно обладал каким-то поразительным талантом и полководцем, и человеческой железной волей, и удивительного проницания, и всяческих других качеств этого человека.
Чтобы не только был мундир, а человек. Может быть, когда вы закончите вашу книгу, над которой, вероятно, вам еще придется работать, и вы будете работать, может быть, в связи с тем, что существует такой талант и возможность отобразить этого человека, Почему бы вам в каком-нибудь другом романе не рассказать более подробно, более глубоко и с присущим вам историческим верным отношением о Георгии Константиновиче Жукале? А я бы сыграл.
Я посмел высказать эту мысль только потому, что мы актеры, народ несерьезный, с нас взятки гладкие, и так на всякий. А вдруг и западет моя наивная мысль в голову Александра Ильича.
Первый голос.Слово писателю, главному редактору журнала «Октябрь», недавно награждённого серебряной медалью имени Фадеева за свои литературные произведения, Анатолию Андреевичу Ананеву.
Шестой голос.— Дорогие друзья, первым выступал генерал Федюнинский, и он сказал, как трудно выступать первому. И говорил, что вот последнему хорошо. Потому что можно просто соглашаться, и, так сказать, это легко и просто. Я, конечно, буду соглашаться, но не потому, что я выступаю последним, а потому, что они говорили правильно. Но оказывается, кроме того, что соглашаться, вот сейчас выясняется, что надо еще что-то говорить. Оказывается, тоже непросто.
Я не участвовал в блокаде, я не был в блокадном Ленинграде. Я был в других сражениях, но я имею отношение к этому роману, к книге, потому что я, так сказать, скажу, может быть, правильно, что я стоял почти у истоков рождения этого романа. Тогда я работал в журнале «Знамя», а вы знаете, я открою небольшую редакционную тайну, что у каждой редакции есть свои глаза, свои уши, ну, допустим, говоря современным языком, скажем, есть радары, которые, знаете, так прощупывают писательские кабинеты.
И таким образом, да, и, так сказать, прощупывает, и таким образом мы знаем, кто над чем работает, что. И вот однажды на нашем телеэкране замекали такие слова, писатель Чайковский заканчивает роман. Мы еще не знаем, какой. Вот сидит главный редактор журнала «Знамя», председатель, председательствующий наш Вадим Михайлович Кожевников. Если я буду говорить не так, он меня одёрнет. Мы, прочитав это, узнав, послали своего разведчика. Разведчик сидит этот в зале. И разведчик это был ранга, так сказать, большого, потому что мы знали, к кому посылали своего разведчика.
Мы послали ответственного секретаря Василия Васильевича Катина. Он сидит здесь. И дали ему, конечно, соответствующее поручение. Узнать точно, как и что. Он поехал домой и, в общем, он уехал чуть ли не с утра, а вернулся поздно вечером. И он, сидя там, за столом, в кабинете Александра Борисовича, читал рукопись, не выходя. И так увлекся романом, что он до самого вечера, и только вечером мы его увидели, спрашиваем, ну как, что? Он говорит, это интересно, это очень интересно, давайте загребать этот роман.
Роман мы взяли, и действительно, мы читали в редакции его, и сразу с первой этой книги мы почувствовали, что роман этот большой, что это замах на эпопею. Это было очень интересное и радостное событие в нашей редакционной жизни. Я не хочу вам пересказывать романа, не хочу говорить много, но только одно, мне кажется, стоило бы здесь вот как-то добавить и развить из того, что говорили предыдущие. Роман этот историчен. Роман написан по самым лучшим классическим традициям нашего русского романа и мирового романа.
Дело в том, что кроме героев вымышленных, кроме, ну скажем так, как говорят таким языком, литературам, кроме Андрея Балконского, существует Наполеон и Кутузов. В этом романе существуют реальные лица, командующие, генералы, ставка Верховного командования и ставка гитлеровская. — Впервые, мне кажется, впервые в нашей литературе, вот тогда, в те годы, когда мы только читали первую книгу, был выход на эту большую арену, когда рядом с вымышленными героями становились люди, которые творили историю.
Историю, незабываемую историю, которая войдет в яркой и совершенно нестираемой странице в нашу отечественную историю. Впервые, мне кажется, впервые и удачно, на мой взгляд, Александр Борисович Чайковский стал проникать в характеры. Стал не просто, так сказать, описание внешних событий и названий генералов и фронтов, он стал проникать в психологию людей, которые творили историю. Здесь очень хорошо сказал об этом, очень хорошо, вот видите, я, так сказать, поддерживаю, очень хорошо сказал Ульянов.
Я помню, как проходили эти первые страницы. Ну, впервые, может быть, знаете, проходили они, конечно, сложно, трудно, потому что и мы, и редакционный аппарат, и автор как-то волновались, потому что, вы знаете, впервые была, например, попытка войти в психологический анализ, сделать Сталина верховного главнокомандования. И тогда верховного главнокомандующего. И, на мой взгляд, удачно. Но роман «Блокада», он никак не ограничивается блокадным Ленинградом.
И, может быть, не случайно, потому всего четыре книги написано. Четыре книги, но отрезок, промежуток еще только 41-й год, начало 42-го. И это, наверное, не случайно. Мне кажется, я все время вижу этот роман больше и шире, чем роман «Блокада». В этом романе есть предыстория и атмосфера начала войны. Ну, конечно, Ленинград не был изолирован. И нельзя было, конечно, рассматривать Ленинград отдельно, его только части воевали все.
Он был в едином целом нашего государства. Он был в едином, так сказать, в строю единый фронт. И в блокаде Александр Борисович не мог отойти от этого. И он невольно все шире втягивался в ту атмосферу 1941 года, когда первое сражение под Ладогой произошло, когда произошло сражение под Москвой. Казалось бы, ну, блокада это, нет, но сражение под Москвой было связано с блокадой. Роман этот историчен потому, ну, скажем, вот так вот можно было пример привести такой.
Скажем, Петра Первого, вот школьник, если мы так обратимся к самим себе, то мы знаем больше по роману образ этого и атмосферу этого времени по роману Алексея Толстого. Мы многое знаем из романов именно историчных. И вот роман Блокадов создает нам этот первый период, самый тяжелый период войны. Я уже не говорю о героизме, который там показан, я не говорю о широте, о размахе, о том, что там можем увидеть и героизм солдата непосредственно, и героизм командующего.
— И еще об этом романе хочу сказать вот что. Что после публикации первой книги, после публикации второй, третьей, с нарастающим потоком пошли в редакцию письма. Это говорит о том, какой отклик получил этот роман, какой резонанс получил среди читателей. Вот тот самый разведчик, который сидит здесь в зале, о котором я говорил, он же собирал каждую неделю эти письма, стопки, и приходилось вызывать машину и отправлять курьером эти письма Александру Борисовичу. Они идут и до сих пор.
Ну, могу засвидетельствовать, когда вот случилось, мне случилось проезжать по Алтайскому краю, по деревням, бывать в библиотеках, спрашивать. И я смотрел, я интересовался, разумеется, не только блокадой, а вообще тогда журналом «Знамя», и смотрел, как он читается, чем интересуются люди. И все журналы с военной литературой, но большая часть журналов, где была опубликована блокада, зачитаны, замусолены руками. И хотя, казалось бы, его уже брать в руки трудно, но это было радостно и приятно видеть этот журнал, как он зачитан.
И в заключение я хочу сказать два слова. Взяв на себя такую большую, огромную задачу, непосильную, вы можете представить себе, сколько было вложено труда. Говорил Ульянов, что написать такие книги, такие романы такой толщины, но надо сколько было встреч провести с людьми, поговорить, сколько перевернуть документов, перечитать мемуарные литературы, чтобы создать эту историческую атмосферу, этот роман собрать в одну книгу.
И тем благодарней эта задача, которую выполнил Александр Борисович. Я думаю, он сделал очень важное дело, очень нужное дело. И больше того, можно сказать, он совершил писательский подвиг. Я хотел бы пожелать ему дальнейших успехов, завершить этот роман и написать еще и еще об этом героическом периоде нашей отечественной истории.
Первый голос.А сейчас мы предоставляем слово герою социалистического труда, лауреату Государственной премии СССР Александру Борисовичу Чайковскому.
Седьмой голос.Многоважаемые товарищи, честно говоря, я не знаю, о чем мне надо делать. Значит, в ряде сфер жизни, принимая в внимание мой уже почтенный возраст, у меня есть кое-какой опыт. Но сфера или область творческих вечеров — это та сфера, в которой у меня нет абсолютно никакого опыта. За всю свою жизнь я вот думал, сидел за столом, думал не соврать, по-моему, я согласился участвовать в одном творческом вечере, это было лет 12 тому назад в Политехническом музее, и с того времени ни на одном творческом вечере своем я не присутствовал.
На читательских конференциях это другое дело. Когда высказывались мнения, задавались вопросы, на которые я должен был отвечать, тут я знал, что мне надо делать. Сейчас я нахожусь в состоянии некоторой растерянности. Во-первых, во мне живет еще командир-офицер военного времени. И мне кажется даже как-то странным, что такие прославленные военачальники, как генерал Федюнинский, как адмирал Трибутс, подходят к микрофону, что-то такое обо мне говорят, даже хвалят и так далее.
Для меня все это, понимаете, я так легко с ними расправляюсь в книгах, но в общем вы понимаете, что в том чине и звании, в котором я был во время войны, я вообще не мог к ним подойти на расстоянии, наверное, ну не пушечного выстрела, но во всяком случае уже близко подойти не мог, часовые бы меня не пустили. Нет, это правда, но это естественно вполне. Ну что вы хотите, товарищи? Возьмите генерала Федюнинского. Одно время он командовал фронтом ленинградским, потом он командовал армией 1-й, 42-й, потом армией 2-й, 54-й.
Возьмите командующего прославленным Балтийским флотом адмирала Трибутса Да я вам честно скажу, я даже до сих, только когда начал блокаду писать Я узнал вообще, где его командный пункт-то находился Будучи в Ленинграде, я понятия бы не имел И никто мне об этом никогда бы не сказал И вообще, товарищи, это, знаете, я вам так скажу Это какая-то мистика Вот я сижу и совсем думаю о другом Конечно, приятно, когда выступают товарищи столь уважаемые, хвалят там как-то себя, но я думаю, я вспоминаю Ленинград 1941 года, занесенный снегом, скованный дом, эти трамваи, которые застыли, изрешеченные осколками снарядов на Невском, на других улицах, неподвижные, обрывки проводов трамвайных, которые на ветру доиндивевшие, раскачиваются.
Люди получали в декабре, значит, рабочие 200, Дмитрий Васильевич, рабочие 200 и, по-моему, иждивенцы и дети 125, 125, да, граммов хлеба только, ничего больше. Хлеб-то какой был, Господи ты мой, это же наполовину весь он из пищезаменителей там разных был, понимаешь. По улицам везут эти трупы, пеленашки, как их тогда называли, завернутые в простыни, трупы людей на санках, у кого есть танки, а то просто на листе фанеры, веревка приделана к листе фанеры и волочат за собой этот труп а то просто лежат трупы их никто не убирает и вот Дмитрий Васильевич Павлов вот я смотрю сейчас молодой еще, хорошо выглядящий человек элегантно одетый вы можете себе представить что этот самый Павлов был в то время не просто уполномоченным ГОКО Уполномоченных ГОКО было, ну, скажем, не так уж много, но во всяком случае не он один был уполномоченным ГОКО, но он был уполномоченным ГОКО по продовольствию в Ленинграде.
И вот когда все эти прославленные военачальники, государственные партийные работники, вот сейчас мы сидим в этом теплом уютном зале при свете дюпитеров, прожекторов и вот так вспоминаем об этом, понимаете, как-то сравниваем литературное произведение с жизнью и так далее. Все-таки, товарищи, действительно, ну, начинаешь еще и еще раз говорить себе, как велика была наша победа, как героичны были те люди, которые вынесли на своих плечах эту победу.
Ну, о романе, что я буду говорить о романе? Роман надо читать, разговаривать о романе нечего, автору, по крайней мере Вот, и у меня есть такое предложение Вот я не знаю, я тоже вот сидел и думал уже под конец, когда я вижу по списку дело подбирается ко мне Я думал, что лучше от меня выйти, сказать вот то, что я вам сказал Поблагодарить вас всех за то, что вы пришли и почтили, значит, вот Вот мою литературную работу своим присутствием поблагодарить глубоко уважаемых людей, которые сидят вот здесь в президиуме, и потом скромно сесть на свое место, значит, объявить перерыв и предоставить слово, очевидно, заслуженному артисту Константину Яницкому, который сделал композицию по блокаде, предоставить просто ему слово или попытаться прочитать вам отрывок из пятой книги блокады.
Понимаете, мне хочется самому... Вы видите, я немножко, так сказать, тут есть элемент кокетства. Конечно, мне самому хочется прочитать. Вот. Но я знаю, как это рискованно. Я ни одной строчки из пятой книги на аудитории не читал. А вдруг, черт подери, будет скучно, остановиться я уже в середине не смогу, я должен прочитать отрывок. А я не блистательный Ульянов, понимаете, который что бы ни говорил на сцене или на экране, это всегда будет великолепным и впечатляющим.
И даже если роль плохая и текст плохой, он все равно сумеет это поднять так, что это будет интересно зрителю. Ну так что, прочитать? Прочитаем отрывок.
Пятый голос.Может, ты сидишь?
Седьмой голос.Я не умею сидя читать, понимаете, меня все время воспитывали в том духе, что перед аудиторией надо стоять, сидеть нельзя. Значит, несколько пояснительных слов, товарищи. Декабрь, 41-й год. Положение, значит, вам всем понятно, известно из того, что говорили участники блокады. Ленинград окружен двойным кольцом блокады Двойным Потому что 8 ноября был взят Сихвин немцами Таким образом Ленинград оказался в двойном кольце И был обречен на голодную смерть Вы знаете, а может быть если не знаете, то я хочу нам сказать Какую огромную роль играла в Ленинграде во время блокады радио Во-первых, оно имело жизненно важное значение для города Потому что по радио, когда был включен метроном на медленный темп, это означало, что в городе спокойно и нет обстрела.
Можно ходить по улицам. Шли передачи. В антрактах, в перерывах стучал метроном. Как только начинался обстрел, штаб МПВО автоматически отключал студию на себя и включал вот эту дробь метронома. Но объявлялось при этом, что район такой-то подвергается артиллерийскому обстрелу, или город подвергается воздушному налету и так далее. Сцена, которую я вам хочу прочесть, имеет такую предысторию. Один из героев книги, архитектор Валицкий, только что пережил окончательный разрыв с своим сыном.
Он вернулся, Анатолий, сын его, от Веры Эпизод с Верой описан в четвертой книге Те, кто книгу читали, знали В общем, произошел окончательный разрыв И Анатолий уехал Валицкий сидит один в холодной квартире В своем кабинете у железной печурки Которую топит, значит, обломками мебели считает, что он никому не нужен, все о нем забыли, никого у него уже нет. И в этот момент к нему приходит человек, который говорит, что он пришел из радиокомитета, и что его фамилия Бабушкин.
А Бабушкин это реальное лицо, работник радиокомитета, погибший потом на фронте. И он предлагает ему выступить на радио. Ну, зная, как вы представляете себе, кто читал книги, характер Валицкого, Он сначала удивляется, в жизни никогда не выступал по радио, понимаете, даже как я не делал творческих вечеров, что я могу говорить, и прочее, я не оратор. Но тем не менее, в общем, в конце концов соглашается. Он написал свою речь, является в радиокомитет, значит, это, ну, как это улица, на переулок на Невском проспекте, где помещается радиокомитет, как она, Ракова, что ли, называется, забыл.
Походят туда, ему сказали, что его будут ждать. Его ждет действительно какая-то девушка на полумрак, вообще ничего не видно, освещение очень плохое, и проводит его, провожает его на шестой этаж. Они с трудом взбираются, потому что сам Валицкий, он уже измучен от голода, у него распухли ноги и прочее в этом роде. И он слышит рыдание какое-то вдруг за дверью, до одной из дверей. Девушка, которая сопровождала туда, значит, вбегает в эту дверь Валицкий остается один в коридоре Да, рыдание мужское Дверь полуоткрыта, он стоит в недоумении Что же ему делать?
Входит в комнату и видит, что за столом сидит Бабушкин У стола сидит человек и рыдает А девушка, которая привела Валицкого, значит, стоит посредине комнаты Когда рыдающий человек увидел, что вошел посторонний он вскочил, значит, и убежал из комнаты. Выясняется, что это Маргачев, тоже реальное лицо, сотрудник радиокомитета, который выезжал на 7 дней на фронт по командировке радиокомитета, а когда приехал, то обнаружил, что на второй день после его отъезда отец пошел в булочную и потерял все карточки на всю семью.
И таким образом уже 4 или 5 дней вся семья голодает. Вот тогда девушка, а это была Ольга Бергольц, принесла и отдала Маргачёву собственную карточку. Это всё правда. Мне это описано, но это всё не вымысел. А затем вдруг в коридоре начинается какой-то шум, и в комнату входит председатель, точнее исполняющий обязанности председателя, радиокомитета Ходоренко. Я называю эти фамилии, потому что они упоминаются в том отрывке, который я хочу прочесть.
Входит Ходоренко, значит, кричит еще из коридора, где вы? Уже выехали, сейчас приезжают, почему вы не собираетесь, где вы болтаетесь? Бабушкин хватает речь, написанную Валицким речь, говорит, что еще его выступление переносится на 40 минут по непредвиденным обстоятельствам, выбегает в коридор, И вот Ходоренко узнает Валицкого, говорит, очень хорошо, что вы пришли, пойдемте с нами, словом, происходит какая-то суматоха, Валицкий выходит в коридор, верит, что все, человек десять, сотрудник в радиокомитетах, в ватниках, хотя это все одинаково, в ватниках, в ватных штанах, в валенках, в сапогах, столпились на площадке радиокомитета на шестом этаже, и по лестнице кто-то поднимается.
И вдруг Валицкий едва удержался, чтобы не отпрямить назад и не вскрикнуть от удивления и страха. По лестнице поднимались два немца. Да-да, он не ошибся. Это были двое немецких офицеров в шинелях с святыми серебристыми погонами и в фуражках с высокими, хотя и сильно помятыми тулями. В первое мгновение Валиский даже не пытался объяснить себе, понять, откуда и зачем появились здесь эти офицеры. Сам факт, что тут, в центре Ленинграда, он видит живых немцев, настолько безотчетно потряс Федора Васильевича, что он не сразу заметил, что следом за немцами поднимались по лестнице наши бойцы, подвое в ряд.
В руках у них были карабины, шествие замыкал военный в полушубке. Когда до площадки, на которой столпились люди, оставался один лестничный марш, этот военный быстро обошел и конвоиров, и немцев, и, отыскав взглядом стоявшего в группе своих работников Ходоренко, тихо сказал, «Владший лейтенант Калмыков, переводчик 7-го отдела, куда их везти?» «Сюда, пожалуйста», — громко сказал Ходоренко, обращаясь к переводчику переводчику и через головы немцев, сопровождающих им бойцам. Все раступились и отошли в сторону, освобождая дорогу. Оба немца как-то одновременно переступили порог комнаты. Остальные последовали за ними, кроме бойцов, которые остались у двери. Последним вошел Валицкий. Вошел и остолбенел.
Первое, что он увидел, был стол, покрытый белоснежной скатертью и уставленный блюдами с едой. Это казалось каким-то чудом, миражем, видением из другого, почти забытого мира Блюдо с нарезанными ломтиками колбасы, тарелки с сыром, салом, с розовой румяной корочкой, масло, белый хлеб Сахарницы, полные до краев, стаканы в мельхиоровых подстаканниках, наполненные дымящимся чаем Вокруг стола были расставлены стулья Стены комнаты были наглухо обшиты отполированным деревом.
У дальней стены стояла ширма, но поставлена она была так, что можно было разглядеть почти все, что за ней находится. Маленький столик, на котором кипел самовар, стопка тарелок, рядом на полу стоял какой-то бидон. Слева в углу возвышались высокие стоячие часы. Прошу садиться. Громко, тоном гостеприимного хозяина, произнес... Да, извините, там же в глубине комнаты стояли двое командиров, советских командиров, майор и лейтенант.
И к ним прежде всего подошел и что-то тихо сказал переводчик. Прошу садиться. Громко, тоном гостеприимного хозяина, произнес Ходоренко, делая жест в направлении стола. И повторил, обращаясь к переводчику, переведите им, пусть раздеваются и садятся. И сами, товарищ Калмыков, тоже раздевайтесь. В этой комнате достаточно тепло. Ворицкий услышал, как младший лейтенант в полголоса перевел немцам приглашение. Офицеры недоуменно переглянулись, сняли свои фуражки и шинили, и повесили их настоящие в углу вешалку. Калмыков тоже сбросил свой полушубок.
Прошу рассаживаться, сказал Ходоренко, на этот раз обращаясь уже ко всем присутствующим, и добавил, делая рукой движение, в сторону стоящих у стены военных. Товарищи командиры, представители политуправления фронта, это переводить не надо. — Итак, — сказал Ходоренко, когда все расстелись, — сотрудники Ленинградского радиокомитета хотели бы задать несколько вопросов пленным офицерам немецкой армии. Прежде всего, прошу их назвать себя. Калмыков переводил почти синхронно.
— Зачем же Ходоренко позвал меня? — подумал я. — И почему, — спрашивал, — знаю ли я немецкий язык? Этот юноша отлично справляется своим делом. Холмыков окончил перевод, и тут же старший немец вскочил, вытянул руки по швам и с коргородкой произнес «Оверлейтенант Курт Блан». Второй вскочил, едва успел сесть первый, и неожиданно тонким, визгливым голосом произнес «Лейтенант Людвиг Бисмарк». — Отлично, — сказал Федоренко. — Переведите им, что я исполняю обязанности руководителя радиокомитета, остальные товарищи наши сотрудники, с присутствующими здесь командирами, товарищ майором и старшим лейтенантом, военно-пленные, насколько я знаю, уже встречались.
Так вот, поскольку наш народ и армия ведут войну с напавшей на нас гитлеровской Германией, а мы, Ленинградское радио, рассказываем об этом жителям города, то нам хотелось бы знать непосредственно от вас, немецких офицеров, что доставило вас начать войну против нас. Как вас, очевидно, предупреждали, это не допрос, а просто разговор. Хочу предупредить, что вы можете не отвечать на ваши вопросы, это дело добровольное, и прошу, пейте чай, еда на столе, переводите.
В начале, когда говорил Ходоренко, на лицах немцев снова появился испуг. Но по мере того, как Калмыков переводил его слова, лица их приобретали уже другое, спокойное выражение, а при последних словах уже просто расплылись в улыбке. Первым взял чайную ложку и зачерпнул ею сахар старший лейтенант Браун. Опустив ложку с сахаром в чай, он стал звонко помешивать его, потом украской бросил взгляд на Ходоренко, затем на советских командиров и уже смелее снова допустил ложку в сахарницу.
Второй немец не смело взял в тарелке большой ломоть колбасы и торопливо отправил ее в рот. Валицкий увидел, как быстро заработали его челюсти. Рядом с Валицким сидел Маргачев. Выражение его лица было холодным, замкнутым, каким-то отрешенным, и трудно было себе представить, что совсем недавно оно было залито слезами. Волицкий заметил, что когда немец второй раз зачерпнул ложкой сахар Маргачев сжал зубы так крепко Что и без того выдающиеся под тонкой почти просвечивающейся кожей скулы Обрисовались еще отчетливее Но когда второй немец отправил в рот кусок колбасы И стал поспешно чавкая ее жевать Он тихо, едва слышно произнес Жрет Жрёт. Жрёт. Вот сволочь.
Там Ходоренко ленивым движением руки придвинул к себе тарелку с печеньем, взял одно, как бы нехотя откусил кусочек и положил оставшуюся часть на пустую тарелку. Ешьте, товарищи, громко сказал Ходоренко, обращаясь на этот раз своим сотрудникам, посмотрел на часы и добавил, как бы между прочим, со времени обеда прошло уже два часа, можно было проголодаться. Калмыков перевел и эти слова с первого до последнего. Но никто из работников радиокомитета не притронулся к еде.
Итак, первый вопрос вам. Образователь Нанн Браун сказал Ходоренко на этот раз почему-то особенно громко, хотя оба немца сидели рядом с ним. Что говорили вам ваши начальники об обращении с немецкими военнопленными в Советском Союзе? Браун поставил наполовину выпитый стакан на стол И попытался было вскочить Но Ходоренко остановил его движением руки Сидите, сидите И так Нам говорили, что большевики пленных расстреливают Всех без разбора Но офицеров в первую очередь Произнес Браун
Четвёртый голос.А вам лейтенант Бисмарк
Седьмой голос.Кстати, вы не потомок того самого Бисмарка О нет, с испугом Который очень точно, интонационно передал Калмыков уже по-русски Мой отец простой чиновник — А я? Я бывший социал-демократ! — Все они сейчас бывшие социал-демократы и коммунисты, — сквозь зубы проговорил Маргачев. Ходоренко метнул на него вспрогий взгляд, но тут же произнес невозмутимо отлично. — Скажите, вам тоже говорили, что нас пленных расстреливают? — О да, господин генерал! — Я не генерал, и даже не военный, — усмехнулся Ходоренко, — и вы об этом уже слышали. — Теперь скажите, пожалуйста, господин Бисмарк, как с вами обращались после того, как вы попали в плен? Может быть, вас били? — О нет! — почти хором ответили немцы. — Морили голодом? — О нет! — на этот раз на перебой воскликнули они. — Грабили расстрелом?
— Господин коммунист, — сказал вставая обер-лейтенант, — я готов засвидетельствовать честным словом немецкого офицера, что обращение с нами было вполне корректное. Нам обещали, что отправят в лагерь военнопленных и вернут в Германию, как только окончится война. — Да. В вашей записной книжке, — сказал Ходоренко, — есть такие слова, написанные по-русски. Читаю. Прошу, не стреляй в меня. Вы меня не бейте, а отправьте к вам в плен. Я вашего языка не понимаю. Когда и кем написаны эти слова?
Голова. Немец молчал. Повторяю, сказал Ходоренко, не хотите, не отвечайте. Но это ваша книжка? Да, глухо сказал Бисмарк. Вы показали эту страницу нашим бойцам, когда вас захватили? Верно? Да, повторил Бисмарк, глядя на свои колени. Ну как же вы написали это, не зная языка? Это написал не я. Кто же? Один русский, едва слышно произнес Бисмарк. Громче, пожалуйста, наши товарищи не слышат. Один русский, пленный. По вашей просьбе? Да.
«Да». «Как же вы не боялись, что он может рассказать об этой вашей просьбе кому-нибудь из своих начальников?» «О, он же влез с неожиданным оживлением», — воскликнул немец. «Это было исключено». «Почему?» «Ну, через пять минут после этого его расстреляли». «За что? За что?» — недоуменно переспросил немец. «Но он был комиссаром». «Из чего вы это заключили?» «Звезда. Красная звезда. Вот здесь». И немец показал на руках своего кителя.
— Неясный глухой звук, точно тяжелый вздох пронесся по комнате. — Вы командовали расстрелом? — О, нет, нет, нет! — истерично крикнул Бисмарк. — Кто же? Я спрашиваю, кто же? — громче повторил Ходоренко. — Лично ли это командир полка? Данвиц? — после паузы ответил Бисмарк. И тогда Валицкий неожиданно для самого себя громко спросил по-немецки, а этот комиссар, он просил пощады? О нет, как-то обрадованно воскликнул Бисмарк. Как вы думаете, почему? Едва сдерживая волнение спросил Валицкий.
Но это же исключалось. Господин немец растерянно глядел на военную шинель Валицкого, которую тот так и не снял, господин полковник. Комиссары вообще не просят пощады. Он произнес эти слова так, как будто был искренне удивлен, как этот странный русский офицер, который, судя по его образу, очевидно, имел звание ниже полковника, не понимает таких элементарных вещей. Валицкий и вышел из комнаты. Главной причиной, заставившей Валицкого уйти, была не только ненависть. Он не мог смотреть на уставленный тарелками с едой стол, за которым сидели голодные люди в ватниках, пили пустой чай, и никто из них не притронулся более ни к чему съедобному.
Они глотали подкрашенный кипяток, в то время как немцы полными ложками всыпали себе в чай сахарный песок, уплетали колбасу, и никто, кроме Ходоренко, не притронулся ни к одной тарелке с едой. Да и Ходоренко, это хорошо заметил Валицкий, взяв печенье лениво, как бы нехотя, откусил маленький кусочек и оставшуюся часть положил на стол. — Зачем они это сделали? К чему? — думал Валицкий. — Чтобы убедить этих немцев, будто в Ленинграде нет голода? Но кому они об этом смогут рассказать? Все это еще можно было бы как-то понять, если бы этот разговор передавался по радио, но Валицкий хорошо знал, что основное вещание сейчас происходит только по проводам и рассчитано на самих ленинградцев.
Так что же им, задыхающимся, опухающим от голода, рассказывать о рационировании и продаже яиц и масла? Им, а я пропустил кусок, где немец в конце спрашивающий нам, говорили, что голод, почему я вижу на столе, Ходоренко ответил, да, конечно, у нас есть трудности некоторые, мы рационируем некоторые продукты, например, яйца и масло, и так далее. Конечно, Валерский знал, что какие-то передачи идут и непосредственно в эфир.
Но и в этом случае сообщать на всю страну, что Ленинград не нуждается в продовольствии, было бы кощунством. К тому же ведь и никакой передачи не было. Ни диктора, ни микрофона. Так для чего же? Для кого был разыгран весь этот спектакль? Для гошатающегося от голода Бабушкина, для совсем недавно рыдавшего от постигшего его горя Маргачева, для Ольги Бергольц, отдавшей ему свою карточку. И вдруг в голову Валицкого пришла мысль, если можно было бы передать только одну, только одну единственную фразу по радио, единственную из всех, комиссары никогда не просят пощады.
Именно эту, произнесенную самим немцем. Откуда он узнал, что тот расстрелянный был комиссаром? Ах да, по красной звезде на рукаве гимнастерки. Но миллионы советских людей носят сейчас такие же звезды на фуражках и шапках-ушанках. И что же можно считать комиссарами? И на его пилотке, той ополченческой, была тоже такая же звезда. Из размышлений Валицкого выживал звук открываемой двери. И с той комнаты, откуда только что ушел он сам, сейчас вышел Маргачев. Он шел к лестнице, как будто ничего и никого не видя вокруг, и, проходя мимо стоявшего стены Валицкого, казалось, не замечало его. И вдруг Валицкий, подчиняясь неодолимому желанию высказать все, что накипело у него в душе за эти последние полчаса, окликнул его.
Маргачев остановился и посмотрел на Валицкого так, точно видел его впервые. «Простите, — несколько смущенно произнес Федор Васильевич, — мы только что сидели рядом с вами. Моя фамилия Валицкий. О том, что он совсем недавно видел его рыдающим, Валицкий, естественно, не упомянул». Маргачев вздрогнул, точно внезапно выведенный из состояния транса лунасик, остановился и пристально посмотрев на Валицкого, сказал, да-да, конечно, я знаю, вы, наверное, архитектор Валицкий и скоро должны у нас выступать.
Не мог выдержать всю эту инсценировку, мрачно произнес Федор Васильевич. Очевидно, вы тоже. Нет, сухо ответил Маргачев, я выдержал. Но вы же тоже ушли. Работа окончилась, их сейчас уведут. Все так же сухо, сказал Маргачев. — Работа? — недоуменно воскликнул Валиский. — Но в чем смысл этой, как вы выразились, работы? — Смысл элементарный. То, что говорили немцы, записано на пластинку и будет передаваться по радио. — По радио? — еще более изумленно и в то же время негодующе произнес Валиский.
— Вы хотите передать ленинградцам, что они страдают от недостатка масла и яиц? — Кто вам сказал такую чепуху? — раздраженно произнес Маргачев. — Запись сделана для автомашин специального назначения. Для тех, которые из переднего края ведут вещание на противника. Неужели вам непонятно важность свидетельства самих немцев, что у нас пленных не убивают и что надежды на удушение Ленинграда голодом не оправданы? С этими словами Маргачев повернулся и пошел вдоль по коридору к лестничной площадке. Но там же не было никакого микрофона, хотел крикнуть ему вслед Валицкий, но сдержался. В этот момент дверь открылась, и на пороге появился переводчик, а за ним те двое немцев.
И тотчас же из дальнего конца коридора к ним подошли четыре бойца с карабинами, один из них сделал немцам знак рукой, и те пошли к лестнице, а бойцы с троем подвое, взяв карабины на изготовку, чеканя шаг, двинулись за ними. Валицкий направился в комнату, чтобы узнать, когда же наконец ему предстоит выступать, и увидел странное зрелище. На столе стояли весы. Один из командиров, майор, поочередно брал с тарелок продукты и клал их на весы, а лейтенант за столом, сидел за столом с карандашом в руке. Перед ним лежал лист бумаги.
Колбасы 200 грамм, сало 325 грамм, хлеба белого 525 грамм. Диктуя, майор брал с весов продукты, завертывал их в бумагу и опускал в стоящий его для него металлический бидон со скинутой крышкой. Люди молча стояли у стен, всирая на то, как пустеет стол. пол. Никто из них не шелохнулся. Когда все тарелки опустили, майор спросил лейтенанта, записал? Так точно, товарищ майор, ответил тот. Расход? Итого 50 граммов сахара, 253 грамма колбасы, 193 грамма сала и 10 граммов печенья. Майор захлопнул бидон и, обращаясь к стоящему рядом Ходоренко сказал, прошу подписать акт.
Ходоренко поставил свою подпись на исписанном старшим лейтенантам листке бумаги, командиры подхватили бидон и вышли. Быстро восстановите студию, отрывисто приказал Ходоренко, обращаясь к группе людей, еще недавно сидевших за столом. Все дальнейшее замерло несколько минут. Два человека в басниках быстро подошли к вставающим на полу высоким и казалов бездействующим часам, и откуда-то из-за циферблата извлекли микрофон. За ним тянулся черный электрический провод. Другие очищали стол, убрали тарелки, ствернули скатерть, микрофон на кронштейны установили на полированной поверхности стола. Из-за ширмы, где очевидно находился телефон, раздавались отрывочные распоряжения Ходоренко.
Снимите запись, доставьте мне через полчаса на прослушивание, готовьте центральную студию. Наконец Ходоренко вышел из-за шермы, посмотрел на ручные часы, обращаясь к суетящемуся вместе со всеми бабушками, он сказал, дайте команду, через три минуты прекратить передачу пластинок и включайте центральную студию. И пошел к двери, сопровождаемой людьми, которые только что неподвижно стояли у стен. — Позвольте, подождите, а что же делать мне? Куда идти мне? — хотел крикнуть Валицкий и только быстро пошел в двери, но в этот момент его остановил чей-то голос. — Товарищ Валицкий, вам надо остаться, давайте познакомимся. Я — диктор Меламед. И тут же над закрытой уже дверью зажглась невидимая раньше надпись. — Внимание! — Валицкий стоял неподвижно, сперев свой взгляд, гипнотизирующий его надпись, из этого состояния его вывел голос Меламеда.
Слушайте, Фёдор Васильевич Троплёв сказал вам, через две минуты вы увидите новую надпись на табло. Тогда подходите сюда, к микрофону, садитесь на этот стол, смотрите на меня. Я буду сидеть рядом. Как только махну рукой, можете начинать. На языке Валискова уже были десятки вопросов. Грубо ли надо говорить? Далеко ли близко держаться от микрофона? Медленно или быстро говорить? Но в этот момент на табло вспыхнула надпись «Студия включена».
Меланетт, сел, указывая Валискову на пустой стол, стоящий рядом, и быстро поднес палец ко рту, давая знак, что все разговоры должны быть прекращены. В руках его неизвестно откуда появился листок бумаги, очевидно, он вываливал в карманы ватника. И снова сменилось надпись на табло, теперь на нем горели слова «Внимание! Идет передача!». Меланет слегка откинулся на спинку стула, точно для того, чтобы собраться с силами, затем выпрямился и, глядя на микрофон, голосом, который Валиский столько раз слышал по радио, произнес Говорит Ленинград, говорит Ленинград.
мобилизующих население нашему городу на отход ненавистному врагу. Итак, слово представляется Федору Васильевичу Валецкому. И Меламед, повернувшись к Валецкому, махнул рукой и протянул указательный палец в микрофон. Федор Васильевич до сих пор сидел и слушал диктора так, будто все, что он говорил, не имело к нему никакого отношения. Но теперь, увидев указующий палец Меламеда и его энергичные потряхивания головой, Федор Васильевич как бы только сейчас понял, что роковая минута наступила.
Он торопливо полез рукой во внутренний карман ватника и вдруг оцепенел от страха. Он вспомнил, что у него нет написанного выступления, что его унес и в суматохе так и не возвратил Бабушкин. В отчаянии он повернул голову к диктору, чтобы сообщить ему об этом, но тут резким движением ладони едва не закрыл Валицкому рот, Потом тоже рукой указал на светящееся табло, затем ткнул пальцем в микрофон всеми своими жестами, требуя от Федора Васильевича немедленно начинать выступление.
Валицкий мучительно старался восстановить в памяти первые строки своего написанного выступления, но к ужасу своему не мог вспомнить ни слова. Тускло подлескивающий микрофон и горящие на стене слова «Табло! Идет передача!» сковывали все его мысли. И вдруг Валицкий как бы со стороны услышал свой собственный голос. «Когда я узнал, что мне предоставлена честь говорить с вами, мои товарищи, то подумал, кто я такой, чтобы простить вас выслушать меня».
Валицкий сделал паузу и вдруг почувствовал такое облегчение, такую ясность мысли, которую не ощущал уже давно. Он забыл все, что написал вчера вечером. Забыл слова о костлявых пальцах голода, о необходимости драться до последнего,
Первый голос.все то, что было написано в унесенных бабушкиным листках.
Седьмой голос.Но зато другие, сами собой рождающиеся слова и фразы, как бы громко и отчетливо подсказывая ему, каким-то внутренним голосом, срывались к его губ. — Что сделал я в своей жизни? — продолжал после паузы Волицкий. — Построил несколько домов, два из них уже разбиты немецкой авиацией и артиллерией. Написал несколько книг по архитектуре, но, уже громче и точно споря с кем-то, продолжал Федор Васильевич, мои дома — это капли в море.
В Ленинграде строили десятки великих зодчих, и никто не знает те миллионы безымянных русских рабочих и крестьян, которые из века в век возводили этот город на Неве. И все же я гордился тем, что и после моей смерти, а она уже недалека, будут еще долго стоять построенные мною дома. Да, мои товарищи, я гордился тем, что никогда не изменял своему любимому искусству, честолюбиво гордился своим академическим званием, гордился тем, что состою членом ряда иностранных академий архитектуры, но сейчас я борюсь только одним, тем, что на мне солдатская шинель, которую я получил, когда был в ополчении, И я хочу сказать всем, кто слышит меня, нет сегодня в мире академической мансии, которую я предпочел бы этой шинели.
Он еще ближе пригнулся к микрофону, так что тот микрофон был живым, слушающим его человеком, сжал пальцами край стола и продолжал с новой силой. Мне всю жизнь казалось, что все на свете тленно и отопительно вечно лишь то, что сделано из камня. Я верил только в камень, в гранит, в мрамор, остальное я считал суетом сует. Вы можете отсудить меня за это, товарищи, но я хочу быть честным с вами до конца. Эти шесть месяцев войны заставили меня понять то, чего я не понимал в течение десятилетий.
Я никогда не верил в Бога, но сейчас я стал верующим. Моим Богом стал гордый дух человека, не гения, не великого живописца или зодчего, хотя я по-прежнему преклоняюсь перед ними, но моя сегодняшняя вера в другом. Я понял, старый дурак, я только теперь понял, что нет на свете ничего выше человека, носителя и защитника великой идеи.
Первый голос.Раньше я считал, что человек слаб, что голод и холод, что коса смерти заставят его цепляться за жизнь любой ценой.
Седьмой голос.Но я ошибался. Как я ошибался? Я прожил более 60-ти десятилетий, но мне никогда не хотелось так жить, как хочется теперь. Я хочу дожить до победы. Я хочу увидеть конечное торжество правды над ложью, искренней веры над насилием и стяжательством, торжество красного знамени и красной советской звезды над паузой. И не верьте тем, кто скажет вам, что ложь может победить даже на время. Гоните этого человека от себя, как бы он не был вам близок раньше. Если вам скажет это сын, отрекитесь от него. Если он скажет это отец, отрекитесь от него. Если сын, прокляните его.
Если сомнение закрыло за грамотность вашу собственную душу, значит вы уже мертвы. И не верьте, что победы, которыми бахвалится враг, могут спасти его от конечного поражения.
Первый голос.Я знаю и верю, будет и на нашей улице праздник.
Седьмой голос.И вдруг Валидский почувствовал, что его кто-то теребит за плечо, и только сейчас понял, что его просят замолчать. Диктор делал ему отчаянные знаки рукой, прикладывая ладонь ко рту. В другой руке он держал какой-то листок, видимо, переданный ему человеком в ватнике, появление которого Валицкий даже не заметил. Федор Васильевич сразу сник и умолк. Он не помнил ничего из того, что говорил. Ему хотелось спросить диктора, каково его впечатление, но предотврегающая надпись «Идет передача» по-прежнему горела на табло.
Пользуясь тем, что Валицкий умолк, Меломед наклонился к микрофону и срывающимся от волнения голосом, держа перед глазами листок, произнес «Дорогие товарищи, прослушайте внеочередную сводку Советского информбюро.
Первый голос.В последний час 9 декабря наши войска во главе с генералом армии Мерецковым на голову разбили войска генерала Шмидта и заняли город Тихвин.
Седьмой голос.Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Тихвин, Тихвин, Тихвин, — повторял про себя Балийский, — это победа, первая долгожданная победа. Значит, раздроблен тот самый второй узел блокады, о котором здесь, за этим столом, только что говорил тот проклятый фашист. Эти мысли, эти слова стучали в висках в сердце Валицкого, во всем его существе, и он едва расслышал продолжение слов диктора. Боярда Сихвина разгромили 12-е танковое, 18-е моторизованное, 61-е дивизии противника.
Немцы оставили на поле боя более 7 тысяч трупов. Это расплата, это возмездие. «Наконец-то оно началось!» — хотела скрикнуть Валицкому. Внезапно табло над дверью погасло. Диктор умолк, откашлялся, и Валицкий понял, что микрофон теперь мертв. «Что это значит? Почему?» — воскликнул Валицкий, возмущенно покатывая на погасшее табло. диктор положил бумагу которую только что читал на стол вытер рукавом ватника мокрый лоб потом устала сказал нас отключили включил в ярости кликнула риски в такой момент кто-то горечи в голос ответил диктор значит в городе начался обстрел когда вы хлопаете дорогой александр
Восьмой голос.Борисович, разрешите мне отправление, вот себе направление стоят, от всех присутствующих здесь товарищей, сердечно поблагодарить вас за великолепный, теплый, умный и глубоко патриотичный вечер. Разрешите вам большое сказать спасибо, разрешите сказать большое спасибо всем товарищам, которые приняли участие в сегодняшнем вечере, и только разрешите сделать одно маленькое замечание. Ведь, наверное, высокие военачальники так добро и хорошо говорят о вас, потому что вы сами генерал литературного фронта.
Разрешите вам пожелать большого успеха в вашем большом благородном труде, как писателя, как журналиста, как большого общественного деятеля. И разрешите для того, чтобы это все свершилось, разрешите пожелать вам большого богатырского здоровья.
Первый голос.Дарья Ченовна, по долгу председателю, я должен сказать, что мы все испытывали здесь высокое волнение и увлеченность, когда Александр Борисович дал возможность нам в Томске книгу, пятую и завершающую его роман. Я думаю, что то внимание, то сочувствие и переживание зала, которое чувствовал Александр Борисович, Должно быть лучшим вдохновением для него, чтобы успешно завершить свою работу в его трудной и непростой жизни. Редакторы литературной газеты, кандидаты в члены Центрального комитета партии, депутаты Верховного Совета и прочее, прочее.
Успеха тебе, Саша.