Первый голос.Познакомился я с Буниным приблизительно в 1902 году в Москве. Чаще всего мы встречались на таких собраниях литературного кружка «Середа», где главными действующими лицами были Андреев Леонид, Бунин, Телишев. Иногда приезжал, когда проездом был в Москве, Чехов заезжал, но редко очень. Ну, и вот этот кружок был, собственно, писателей-реалистов. В какой-то момент, когда появился мой рассказ «Волки», более-менее обративший на себя внимание, меня приняли в этот кружок.
И вот там я встречался с Буниным. И надо сказать, что первое же впечатление у меня было такое, кстати, он мне сразу очень как-то понравился непосредственно, вне разума, если так можно сказать. И я его и боялся как с одной стороны, а с другой стороны очень к нему так относился. И мне нравилось его писание, очень нравилось писание. И вот я помню, на одном из таких вечеров он мне подарил свою книжку-перевод «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, это было в 1902 году, издание «Знания».
Ну вот я пришел, я студентом был тогда в Московском университете, пришел домой и сел читать эту Гаева, я снимал маленькую комнатку, жил один тогда, еще женат не был. И вот всю ночь, как раз-то утром уже дочитал, и солнце вставало уже, светать начало. Ну, и дальше отношения так сложились, что постоянно я с ним встречался. Он был старше меня на 11 лет, и та литературная богема, в которую я вращался, это были гораздо более молодые люди, чем он, но были дамы там разные молодые, вообще такие энтузиастки, в том числе и моя жена.
И вот она втянула в это и Веру Муромцеву, его будущую жену. И они и встретились-то впервые у нас в доме на чтении. Ну, молодежь читала, читала Иван Алексеевич там стихи. И вот Вера в своей книжке, у нее есть книжка о Бунине, вы знаете? Да, я знаю. Она там говорит, что она была очень такая пунктуальная, основательная. Она написала, что 4 ноября 1906 года я первый раз встретилась с Иваном. Этот вечер был для меня, так сказать, фатальным.
И действительно фатальным тоже Куде Фудер, понимаете, да? И она была из такого дворянского серьезного дома, барышня очень. Она не была богема, она была курсистка, она химию изучала, там всякая такая штука. И представьте себе, что через несколько месяцев он, не женившись на ней, увёз её в путешествие в Палестину. Это было весной 1907 года. Она просто сбежала, можно сказать, из дома. Ну, как там они переживали родители, это я не знаю, но вышло это так, что они потом 47 лет все-таки прожили вместе. А жениться он не мог, потому что он был женат.
Был женат, но с женой разошелся, фактически разошелся уже несколько лет, он жил один, но формального развода не было. И они формально обвенчались и, так сказать, узаконили только здесь, в 1922 году, в Париже. Ну вот, а затем, значит, жизнь шла довольно так близко, параллельно. Вот в 910 году он получил академика. О, это были большие празднества в Москве, но несравнимые с тем, что потом произошло, когда он получил Нобелевскую премию. Это уже было в эмиграции.
Второй голос.Да, ну вот о Нобелевске мы потом с вами поговорим. А вот интересно, как вы с ним увиделись здесь, в эмиграции уже Парижа? И где вы с ним увиделись?
Первый голос.Видите ли, увиделся я с ним в первый же день, как я приехал из Италии сюда. Из Италии, да? Да. А вы сначала были в Италии? Сначала мы жили в Германии, в Германии, в Берлине. В Германии, да. Но потом, знаете ли, в 1923 году в Германии началась инфляция, страшно расти цены, начали невозможно уже было жить. И тут случилось так, что у меня оказались некоторые деньги, а Италию я всегда чрезвычайно любил. И мы, значит, попали вот в Италию. Несколько месяцев там пробыли, а потом куда деваться? В Париж. Все центры миграции были тогда Париж, как он, собственно, и сейчас для Европы остался. Но сейчас уже остатки миграции вымирающие. А тогда было очень много.
И в первый же день я к нему именно на ту самую квартиру, где теперь живет Зуров, вот через улицу от нас перейти, Рио-Фенбах 1, вот я как раз к нему и попал. И потом, значит, мы постоянно встречались.
Второй голос.А, ну вы уже знали, что он здесь?
Первый голос.Знал, знал, да, да, да, конечно.
Второй голос.А я думал, нет, я думал так, что каждый из вас приехал отдельными сюда, добрался отдельными путями, и потом...
Первый голос.Нет, он раньше меня попал в Париж. Он попал в Париж, кажется, в 919-м что-то году. Он в 918-м из Москвы уехал в Одессу, и потом через Болгарию, там, Сербию.
Второй голос.— А вот интересно, какие были у вас и у Ивана Алексеевича перспективы в жизни впереди? На что вы надеялись, о чем вы думали? Все-таки жить здесь, вдали от родины, конечно, плохо. Я очень понимаю и мне больно думать о тех годах, которые вы провели здесь вдали от русского народа. В этом смысле были у вас настроения?
Первый голос.Вы знаете, произошла странная, собственно говоря, вещь. Почти все писатели старшей группы, за исключением Куприна и Бальмонта, которые были уж очень пьяные такие, остальные почти все в эмиграции дали как раз наиболее зрелые свои произведения. Конечно, связанные с Россией, явно. С этим миром у нас ничего, собственно, общего нет. Вот я, например, живу свыше 40 лет во Франции, читаю я свободно по-французски, но говорить я по-французски очень плохо говорю и не решаюсь.
Так, ну, это пустяки какие-нибудь спросить, но чтобы что-нибудь рассказать или это я и не берусь за это. Да, так, конечно, жили, собственно, России, внутренно России, но не Россией революционной. Нет, это нет. Это нам был чуждый мир, все-таки далекий, да.
Второй голос.Да. А вот вы не помните каких-нибудь подробностей, связанных с присуждениями Ивана Алексеевича Нобелевской премии? Помню очень хорошо.
Первый голос.Пожалуйста, расскажите. Ну, видите ли, Нобелевская премия – это не такая простая штука. Борьба за эту Нобелевскую премию для Ивана шла годы. Так же, как она шла и для Шолохова. Советское правительство много раз выставляло его кандидатуру подряд, отказывали, отказывали, а потом дали. А Иван попал в другую полосу. В то время еще эмиграция русская здесь имела гораздо больший престиж, чем сейчас. Сейчас это не модно совершенно. А тогда все-таки да.
И несколько раз кандидатура его выставлялась, но не проходила. Однако, настал момент, это было в 1933 году. Да, в 1933 году. А он был в это время в Грассе, когда ему присудили эту премию. И вот я знаю обстановку эту, так сказать, достоверную вполне, жизненную, пустяковую, собственно, так. Иван очень волновался в этот день. Известен был день, когда присуждают премию. И он пошел с Галиной в Синема днем. Такой сеанс от 4 до 7. Там в Грассе.
Энн в Грассе был в это время. Так, вдруг телефонный звонок из Стокгольма к ним в Грасс. Вот, трудно даже разобрать далеко, это Вера слушала, Вера Бунина, но все-таки поняла, что вот ему присудили премию. Тогда Зурова отправили, она отправила Зурова в Синема сказать Ивану. Ну и вот Зуров, прислуживавший с фонариком, искали, где Иван сидит, и наконец-то нашли, и ему сказали, что он получил Нобелевскую премию. Ну, он, конечно, ушел сейчас же домой, а пока он пришел домой, тут уже началось что-то такое, со всех сторон телефоны, изницы там и все.
К вечеру уже набилось сколько разных корреспондентов, интервьюеров, а Вера рассказывала потом моей жене, голубчик, а ты знаешь, а нам и угостить нечем было, они жили действительно очень бедно. Это верно, да. Иван Алексеевич был человек, конечно, такой стародворянской замашки, когда деньги есть, спускал мгновенно, а потом вот на бабах, но вообще заработки, конечно, ничтожные были, это неудивительно. Ну вот, и вот начался такой туман какой-то славы и все в Грассе, и потом он, значит, приехал сюда, в Париж. Когда он сюда приехал, это уже тут эмиграция просто с ума сошла, в том числе и я.
Да. У нас это казалось, видели. Что же, мы были какие-то последние люди, там, эмигранты, и вдруг писателю-эмигранту присудили международную премию. Русскому писателю. Да. И присудили не за какие-нибудь политические писания, а все-таки за художественные. Да? Да, да, да. написать передовицу о получении премии Нобелевской. Это было очень поздно. Я помню, что было 10 часов вечера, когда мне это сообщили. Значит, первый раз в жизни я поехал в типографию и ночью писал, значит, такую небольшую передовицу.
В возрождении, которая называлась что-то вроде «Победа Бумнина», «Победа эмиграции», я уж хорошенько не помню. Писал в типографии. А эта типография около пляжа Дитали. Это далеко очень отсюда. Я помню, что я вышел в таком возбужденном состоянии, вышел на пляж Дитали и там, понимаете, обошел все бестро. И в каждом бестро выпивал по рюмке коньяку за здоровье Ивана Бунина. Ну, приехал домой в таком веселом настроении духа, но все-таки поздно, я думаю, часа в три ночи, или так, в четыре, может быть, да.
И потом тут началось, тут начались всякие банкеты, выступления, одно было даже немножко курьезное. Тут было такое одно общество, такое очень православное, которое тоже Ивана честовало, и был митрополит Евлогий, был, значит, Малевин, и вот Иван встретил митрополита Евлогий, значит, было много народа, и Иван к нему подошел. И когда подходит к митрополиту, то обыкновенно так вот делает, он благословляет целую труппу. Но Иван тут почему-то так воодушевился, что он встал на колени перед митрополитом. Это совершенно ни к чему, конечно, было, но такое какое-то было возбужденное состояние, что никто этого ничего не...
А потом громадное собрание было в Театре де Шан-Залезе, и там уже русская эмиграция его честовала. Ряд ораторов было, и в том числе я читал о нем такую статейку, заранее написанную. Все это было очень торжественно. Вера Бунина сидела с митрополитом в ложе, моя жена там где-то тоже околачивалась. Театр огромный. Устраивали это современные записки как раз, этот журнал, этот вечер. Но они до последнего момента не были уверены, все-таки будет ли этот театр полон. И принимали героические усилия просто загонять людей. Но все-таки действительно театр был полон.
И так вот, да, Иван снял в отеле «Можестик». Это один из дорогих, великолепных отелей. Он снял там себе такой апартамент, две-три комнаты. А Вера еще оставалась в Грассе, знаете, Вера Бульна. Но потом, позже она приехала, и после всего этого вот угара, я не знаю, дней десять продолжалась эта вот такая штука вся, и уехали в Стокгольм. Ну, мы их провожали, друзья там все были на вокзале на Северном. И в Стокгольме там тоже все было чрезвычайно парадно.
Ну, это 20 раз описано, понимаете. Вот вы не видали воспоминаний, есть воспоминания Галины Кузнецовой? Да, нет, вероятно, этого не читали.
Второй голос.А вы знаете, я читал такое, есть у вас был, вернее, репортер по фамилии Сидык. Андрей Сидык, вот он и тоже описывал это. Это его псевдоним, у него еврейская какая-то фамилия. Да, да, да. Но он, значит, написал. Я это читал. Я читал, как там... Он был его на это время...
Первый голос.Да-да-да, он был секретарем Бунина.
Второй голос.Я читал, как он у нас уронил там медаль, медаль эта покатилась, и они ее там ловили все. Да-да-да. Я там потом папку, когда он ловил эту медаль, положил папку там куда-то, которую дали, даже медаль. Да-да, это все правильно. А потом Бунин унес, спросил, слушай, а где же чек? А тут какой чек? Какой чек в папке, который есть? Тогда, значит, тот побежал искать эту папку. Это я все читал. Да, да, да, это все верно. Вы его, значит, проложали, а потом вы не встречали его?
Первый голос.Нет, потом я уже его не видел. Они проехали вот через Дрезден. Вот я вам уже рассказывал, в Дрездене там совсем неожиданная штука произошла, встреча Галины с Маргой. И потом они остались в Грассе. Ну а потом мы иногда бывали там на юге Франции, тоже в Ницце жили с женой. Там я иногда читал, кое-что подрабатывал. Знаете, ведь мы жили так со дня на день. Никакой обеспеченности ни малейшей не было.
Второй голос.А скажите, пожалуйста, были у вас какие-нибудь литературные разговоры? То есть Иван Алексеевич как-то делился с вами? Да, но постоянно мы разговаривали. А вот интересно еще, как он думал о собственном творчестве, как он думал о себе самом?
Первый голос.Ну, знаете, о себе самом он мало говорил, но он, конечно, себя очень высоко ставил. В этом нет никакого сомнения. И он имел к этому основание. Он имел к этому основание. Но других писателей он обожал Льва Толстого. Вот это да. И кроме Льва Толстого, собственно говоря, никого. И себя. Вот Чехова он любил. Чехов любил, но, знаете ли, самые последние его воспоминания, там все-таки даже и по поводу Чехова есть немножко так. Он очень не любил его театра чеховского, так же, как Толстой.
Толстой говорил Чехову, знаете, вы пишете ваш театр, ваши пьесы еще хуже Шекспира.
Второй голос.Да, да, это известное его высказывание. Ну а вот какие-нибудь вообще, знаете, литературные разговоры?
Первый голос.Видите ли, литературные разговоры у нас в течение, можно сказать, всей жизни продолжались в таком направлении, что я был всё-таки гораздо моложе его, и я находился на грани между декаденством, символизмом, с одной стороны, а другим концом как-то более к реалистическому лагерю принадлежал. Так что, мое положение было такое, что все мои приятели или многие, и знакомые, так сказать, левого крыла, литературного, они на Бунина всегда нападали, как на реалиста. И я всегда защищал его с этой стороны.
С другой стороны, Бунин всегда их ругал, Блока, Белого, и тут я ему возражал, так что мне приходилось и туда, и сюда, на оба фронта действовать. Но Иван Алексеевич вообще в разговоре и в жизни, он был чрезвычайно таким, ну как сказать, красочным и образным вообще человеком. Он говорил очень метко, очень своеобразно, в особенности, когда он сердился. Это ему придавало какое-то такое... У него есть книга, которую, вероятно, вы не читали.
Второй голос.Нет, не читал. Это, по-видимому, единственная книга, которую я не читал. Это воспоминания его, да?
Первый голос.Воспоминания, да. Нет, вот он «Окаянные дни». «Окаянные дни». Ну, это вроде уже памплета такого. Но это, так сказать, на вас, то есть не на вас лично, но против советского правительства. Это что-то невероятное, понимаете, да.
Второй голос.Да, я слышал даже здесь, я встречался уже с Кириллом, и он тоже мне сказал, что Бунин здесь просто злобен. Просто что? Злобен. Ну, злой просто, знаете, он несправедлив уже.
Первый голос.Да. Да, очень... Например, деревня все-таки такая очень обличительная штука, страшное изображение деревни, и тоже одностороннее все-таки, очень одностороннее.
Второй голос.Ну, как вам сказать, нет, он там все-таки справедливый. Я вот знаю деревню нашу уже, ну, современную деревню.
Первый голос.А вы в какой... Я писал. Из каких краев вы вообще сами?
Второй голос.Я из Москвы. Я, как вам уже сказал, я родился в Нарбате, да.
Первый голос.А деревню какую вы, в каких местах?
Второй голос.А я ездил, значит, я ездил в разные деревни. Я ездил в деревни на Смоленщине, в Смоленскую область, в Северную деревню, значит, в Архангельскую область, и потом, значит, в Ярославскую область.
Первый голос.Да, но, в общем, вы все-таки горожанин, да? Да. Горожанин, да-да-да. Вы были в деревне, да? А Бунин вырос в деревне, так же, как и я. Я тоже, все мое детство и ранняя молодость вся связана с деревней, понимаете, так кровно. То есть, конечно, не с крестьянской деревней, но все-таки с детства. Мальчики и девчонки все мои были приятели из нашей деревни. У вас было, наверное, какое-то имение у ваших родителей? — Видите, мой отец был горный инженер. Он, собственно, не был таким помещиком, но внутренне он не любил вообще это свое дело. Да, у него была именница под Калугой, но недолго он ее потом продал.
А потом, уже когда он стал старше, уже ослабел и купил имение, тоже небольшое очень, в Тульской губернии, в верстах 60, ясные поляны, но в Каширском уезде. И вот там он и до конца дней уже пробыл, как бы в отставке. И вот мы там со женой постоянно жили, тоже в этом Притыкине, летом приезжали. А во время войны жили зимой. Ну вот, этот вопрос об участии или не участии писателя в общественных делах, это вы вполне можете и на меня обратить, понимаете ли, острием неким.
Потому что действительно я был чрезвычайно далек от всякой общественности всегда. Ну просто характер такой, понимаете?
Второй голос.Нет, нет. Когда я говорил, я говорил не об участии в общественных делах. Писатель может не участвовать в общественных делах, то есть не выступать на собрании, не писать статей, не быть председателем разных комитетов и так далее. Но писатель не может отстраниться от жизни своей страны, своего народа. Не только своего народа, но вообще всего мира. Писатель, как и любого человека, не может не волновать какие-то события в мире, которые происходят.
Я вот вам говорил о том, что когда мне сказали здесь у французов, что они вообще свободны от ответственности перед обществом, и они этим гордятся, то я не понимаю вообще достоинства этой самой свободы. Какие это французские писатели? Я вчера говорил, я забыл его фамилию, потому что у меня очень плохая память на эти самые французские имена. Тем более я ни слова не знаю по-французски. Это молодой французский писатель, очень известный, как мне сказали здесь.
Первый голос.А как вы с ним по-французски говорите? Нет, я через год, конечно.
Второй голос.Вот мы сидели в кафе, он здесь представляет какую-то школу или ряд авангардистов этих самых новых романов. Он говорил о новом романе и говорил о писателях французских и об их настроениях. И вот он в этом самом разговоре сказал, что французские писатели, они... Вы были с Кириллом? Вы с Кириллом были там?
Первый голос.Нет, нет. У меня есть переводчица, моя переводчица, которая перевела мне две мои книги.
Второй голос.Она прекрасно говорит по-французски и прекрасно говорит по-русски, потому что у нее бабушка русская. Поэтому она, кстати, у них в семье уже такая. Вот. И вот, значит, такое я... Правда, у нас было мало времени, мы с ним не доспорили, то есть не договорили, мы решили продолжить этот разговор и встретиться еще раз. Скажите, а это все вертится, что ли? Это просто штука, она, как вам сказать, здесь будет, я не могу записывать быстро синографически, я боюсь забыть, боюсь наврать, если вы мне что-то расскажете, понимаете?
Поэтому я решил просто с вашего разрешения записать наш разговор о каких-то давних уже годах, о вас, об Иване Алексеевиче Бунине. Какие-то там интересные, вы что-нибудь вспомните, расскажете, чего не было в течати о нем, потому что вы его столько знали. Я это потом использую в своем... А вот этот французский, не Роб Грие, нет? Нет, нет, нет. Как раз о Робе Грие шла речь, но это другой француз, забыл его фамилию. Я вам скажу в следующий раз. Специально допишу и скажу вам.
Мне сказали, что это очень известный какой-то такой здесь, и очень уважаемый.
Первый голос.А у кого было дело? Где вы встретились?
Второй голос.В кафе.
Первый голос.А в кафе? В кафе, да.
Второй голос.Он один был или еще один? Один, да. А со мной была переводчица. Да, так дальше вернемся все-таки к Владимиру Алексеевичу Бунину. Ну что-нибудь вообще расскажите о нем. Какой характер у него? Как он вообще жил?
Первый голос.Характер у него нелегкий был. Его многие не любили. Многие не любили, потому что у него действительно были черты, которые все-таки трудно было переносить. Но у меня лично, не знаю, как я уже с самых ранних лет, у меня так как было, так и осталось к нему какое-то такое. И моя дочь тоже самая, она его очень всегда изыщает. Его многие ругают тут, многие ругают. Не за что-либо, там политика, это другое дело. Но за резкость, за иногда и грубость он бывал.
Он мог быть очень грубый, это говорить нечего. И вообще у него характер был такой, вот он мне рассказывал, например, Например, собственно, наследственность. Отец его был, ну, совершенно уже русский, понимаете ли, такой барин времен Николая Первого, я не знаю. Даже, впрочем, с Толстым вместе воевали под Севастополем. Вот отец Бунина. Но сильно пил и вообще такой взбалмошный, довольно дикий человек. Именно такой помещик глухого Елецкого уезда.
У Ивана много этих черт осталось. Вспыльчивость крайняя, неудержимость, иногда резкость манер, но при этом огромная одаренность и какая-то такая талантливость непосредственная, которой, понимаете ли, подделать ее нельзя. Это человек так рожден. И он рассказывал замечательно. Народ русский знал превосходно. И когда он рассказывал про простонародье, это, понимаете, просто картина. Я помню, мы с женой раз уезжали из Грасса, и он и его жена провожали нас до Тулона. Это часа полтора езды в поезде. И он нам, понимаете ли, ну просто это было театральное представление.
Он изображал каких-то мужиков, вообще баб русских, все. Мы все эти полтора часа мы сложно хохотали. И был момент, когда Станиславский предлагал ему в художественный театр, то есть, конечно, не стать профессиональным актером, но сыграть роль какая-то, по мнению Станиславского, я уж не помню, в какой пьесе, что-то очень интересное. Очень было подходящее, но Иван сказал, нет, дорогой мой, я не дурак, чтобы в театр идти. Нет, он терпеть не мог театр, между прочим.
Хотя в нём самом актёр был, не в плохом смысле актёр, а в смысле умения и способности изображать что-то в словах, в жестах и так далее. Рассказчик был первосортный. И при этом такой, понимаете, рассказчик, который не надоедал, так сказать. Бывают такие, что вот заведет, что-то без конца. Нет, у него этого не было. Вот последние его годы были очень горестные. Очень горестные.
Второй голос.А что, он бедно, наверное, жил в последние годы, да?
Первый голос.Нет, дело не в бедности. И видите, это вот опять-таки по барскому такому размаху, эту Нобелевскую премию он довольно быстро прожил. Хотя надо сказать, что он, когда он ее получил, он по ветхозаветному, десятую часть он роздал своим сотоварищам, в том числе и мне. Устроено было так научно все. Комитет собран, который распределил из его друзей, но не заинтересован в деньгах.
Второй голос.Вот интересно, сколько? Я так, в общем, собственно и не знаю. Сколько? Много ли денег? Да, это порядочно. В Нобелевской премии. Видите ли...
Первый голос.Вы не помните точную сумму? Нет, помню, помню, да. Это около 800 тысяч франков. Тогдашник. Это теперешними франками никакого, ничего общего. Это 20 миллионов франков. Теперешних. Теперешних? Старых франков. Ах, старых. Старых франков. Да, да, да. 20 миллионов.
Второй голос.Да. А если в доллары? Я вот понимаю, в доллары.
Первый голос.Да, в доллары. В доллары это я вам сейчас скажу, сколько. Доллары 500 франков, старых долларов, значит, надо... Ну, это значит, 40 тысяч долларов должно быть. 40 тысяч на 200... Да, 40 тысяч долларов.
Второй голос.40 тысяч, да? Да.
Первый голос.Да, это много. Это большая сумма.
Второй голос.— Не так уж очень много, конечно. Но это много вообще. Это хватит на... — Приразумно. Это можно... Собственно, старость обеспечена.
Первый голос.Очень хорошая жизнь. Он быстро растратил. Уже лет 7-8 он все просадил. К началу войны он оказался совсем на бабах.
Второй голос.Пожалуйста, расскажите, вы в разговоре уже упомянули о его странном поведении последние годы, когда он переругался со всеми.
Первый голос.Да, да, это очень печальная история. Для меня самого печальная, потому что он меня, так сказать, тоже возненавидел в некотором смысле, хотя я ничего против него не делал решительно. Но вот эта история была, понимаете, такая. Когда кончилась война, тут в эмиграции, что вполне естественно, конечно, очень такое патриотическое настроение проявилось. И на советское правительство многие эмигранты возлагали надежды гораздо большие, чем оно оказалось в действительности.
Так, думали, что будет поворот более либеральный такой политики, больше свободы, больше терпимости и так далее. В эту струю в значительной степени попал и Иван Алексеевич. — Кроме того, материальное его положение было уже плохо. Он по временам сотрудничал в здешней советской уже газете. Были такие русские новости, они до сих пор существуют. Это газета, которая поддерживается советами, и они сразу берут большое количество экземпляров. Но он там кое-что печатал. А потом, главное, это наш союз. У нас союз эмигрантских писателей, которого я в то время был председателем.
— Обедать, пожалуйста? — Да. Сейчас, сейчас. Сейчас, но я скоро договорюсь. И там, понимаете ли, возник такой очень тяжелый тоже вопрос. Часть членов...
Второй голос.Нет, вы, пожалуйста, подробнее. Мы потом пойдем обедать, а вы все-таки расскажите. Это очень интересно.
Первый голос.Нет, я говорю, вы не торопитесь рассказывать. Не торопитесь. Может быть, мы пока прекратим, а потом добавим. А, ну конечно.