Первый голос.7 сентября умерла Надежда Ивановна. Это человек, который всей своей жизнью соответствовал званию настолько высокому, что оно не вмещалось ни в какие табели о рангах. Званию хранителя культуры.
Второй голос.И сегодня мы работаем в доме, который она сумела отстоять,
Первый голос.сумела победить там, где победа казалась практически невозможной, и сумела доказать, и сумела сохранить для нас богатство, Которому нет никаких единиц измерения. Этот дом будет помнить ее всегда. Надежда Ивановна провела 8 конференций, проходивших в этом доме. Международных научно-тематических конференций. Сегодня конференция будет проходить без нее. В этом конференции Надежда Ивановна отдавала очень много сил, здоровья. Они были ее гордостью и эти конференции приобрели определенный почерк, они имели свою позицию, свою концепцию и о чем так всегда горячо беспокоилась Надежда Ивановна.
И я надеюсь, что вот эта сегодняшняя конференция, которая посвящена памяти Надежды Ивановны, будет проходить в таком же представительном виде, как и предыдущие конференции. Потому что сегодня у нас очень много гостей, полный зал, очень много гостей из-за рубежа. Не хочется всех перечислять, это не нужно, но присутствует очень много стран из дальнего и ближнего зарубежья. Спасибо всем, кто приехал сегодня.
Второй голос.Я хочу сказать, что сегодня нам будет очень не хватать Надежды Ивановны. И прежде чем начать конференцию, я хочу сказать, что теперь наша очередь помнить и хранить ее память.
Первый голос.Поэтому прежде чем начать конференцию и передать слово нашему председателю, я бы хотела, чтобы мы почтили память Надежды Ивановны. Вечная память человеку, который так много сделал для судьбы этого дома Но прежде чем еще начать, я хотела бы несколько организационных вопросов, которые я бы зачитала вам Докладчики, у нас предоставляется 15 минут Сообщение 5-7 Все вопросы к докладчикам будут подаваться в письменном виде и обсуждаться на круглом столе Если у нас пойдет конференция в течение трех дней, четвертый день у нас будет круглый стол с 11 часов, и тогда будут обсуждаться.
Письменные доклады для сборники и дискеты принимаются при условии выполнения автору всех требований памятки. Вы все получили памятку, которая необходима для того, чтобы сдать свои сообщения и свои выступления. На условиях этой памятки я вам ее повторять не буду, она у всех есть. Кто будет выступать на следующих конференциях? Пожалуйста, возьмете у нашего секретаря конференции. Людмила Ильинична, она уже убежала. Или Ирина Григорьевна. Поднимитесь, пожалуйста.
После каждого заседания выступающие авторы вместе с текстом своего доклада или сообщения поднимаются на второй этаж в библиотеку Валентину Ивановичу Масловскому, он редактор всех наших конференций. Валентин Иванович, поднимайтесь, чтобы видели вас. На втором этаже библиотека, там будет Ирина Григорьевна и Валентин Иванович принимать ваши доклады.
Второй голос.Режим работы конференции такой. Что-то я наверняка не сказала, что-то я забыла. В процессе нашей конференции мы будем уточнять наши организационные вопросы. А теперь у меня такая просьба к вам. Домашнее задание на три дня. У нас на следующий год 10 лет нашему музею. 110 лет Марине Ивановне Цветаевой. Тема нашей следующей конференции. Мне бы хотелось предложить вот такие три аспекта. Это жизнь и путь поэта, путь святая ведения за 10 лет и путь музея за 10 лет. Вот три таких составных части, которые предлагаются. Подумайте.
Первый голос.И на круглом столе мы обсудим тему следующей конференции, если вы будете вот три дня думать над этим. А сейчас я передаю слово нашему председателю конференции. Сегодня председателем конференции у нас Елена Баурджановна Коркина. Елена Баурджановна, пожалуйста. Доброе утро. Начинаем нашу работу.
Второй голос.И первый я передаю слово Русборис Невальве, которая сообщит нам о письме, неизвестном письме Анастасии Ивановны Цветаевой к Елизавете Яковлевне Эфрон.
Первый голос.Пожалуйста, Русь Борисовна, клад. Друзья мои, архив Эфрон находится с 1977 года в Згале. Это письмо я обнаружила случайно у себя на столе. Оно выскользнуло, видимо, из одной из книг, которые я у нас не принесла. Это письмо Эфрон.
Второй голос.Оно было заложено туда. Написано оно в 1943 году. Год не написан Анастасии Ивановне, но его установить нетрудно.
Третий голос.На первой же странице письма Анастасия Ивановна пишет «Через 10 месяцев мне исполнится 50». Родилась она в 1894 году, 14 сентября, так что в 1943 году. Вы из воспоминаний Анастасии Ивановны помните, что два года почти от Анастасии Ивановны скрывали гибель сестры. В конце августа 1943 года она получила письмо Эстарусы от сводной сестры своей Валерии Ивановны. Письмо не было посвящено Марине, в предаточном предложении было сказано Марусе, Мусе, автора «Волшебного фонаря», с нами нет.
Анастасия Ивановна не поверила, кинулась проверять. Написала она многим, но никто ей не отвечал. Ответила Лиля, которая все годы лагерная была с ней в переписке. Ответила она телеграммой.
Второй голос.1941 года было одним из первых откликов на это. В Цгале есть письмо от 25-го, вероятно, августа, там бумага промокает, но оно менее значительно.
Третий голос.Оно будет тоже опубликовано. Я хотела бы поблагодарить Катерину Ивановну Лубянникову, которая помогла мне в расшифровке трудного почерка Анастасии Ивановны. Так как времени у нас мало, то письмо будет прочитано с известными купюрами.
Второй голос.Дорогая Лиля, я надеюсь, наконец, получить ответы на вопросы, которые вы знаете, не можете не знать. Если из десяти вопросов вы ответите хотя бы на десять, мне будет уже легче.
Четвёртый голос.И повторите открытку в догонку. Вот все, что я месяцы молю, месяцы жду.
Третий голос.Главный вопрос, как Марина ушла из жизни? Что она сделала с собой? Умерла ли она одна или хозяйка ее застала еще в живых? Что это было? Я, Морфий, чем? Я думаю, думаю. День, когда я увижу Сережу, когда я смогу узнать хотя бы то, что было с Мариной до дня их разлуки, будет большим днем помощи. Может быть, к тому времени я уже очень состарюсь, через 10 месяцев мне будет 50 лет, и я буду гораздо менее похожа на благородный облик тогда еще 46-летней Марины, и ему будет легче видеть меня.
Вы так похожи Сереже, как мы с Мариной. И я пишу в вас ему. Может быть, я умру до свидания с ним. Может быть, этот листок достанется ему, кто знает. Вчера, ложась спать, я все вспоминала лицо Марины, когда она торопилась или сердилась, звала кого-нибудь нетерпеливо, оспаривала что-нибудь, требовала, чтобы сделали по ее. Я всегда чувствовал напряжение той мути, которая двигала ее в эти минуты. В те минуты, когда уже ни сострадание к другому, ни юмор, ни взлет над днем не мог ее отвлечь от того комка внутри, того узла, в который стягивалось все в ней.
Ей было нестерпимо с самого детства так много в дне, что это отличало ее от всех. Что же это было? Название я не знаю. Но именно это должно быть ее привело к концу. Затянулось. Это называла ненормальностью хозяйка. Кому она называла, Лиля, это слово? Георгию? И как же он реагировал? Соглашаясь? Нет. Нет, мы эти минуты, эти выражения лица у Марины видели извне. Я более других изнутри, потому я была всего тише к ней в эти минуты, редко противоречила ей, жалела. За это, может быть, она звала меня кроткой.
Но она изнутри, может быть, предчувствовала, что когда-нибудь эти ее состояния не дадут ей больше дышать. И сердцем глухом, может быть, и я это знала. То есть не она и не я, а тот надрыв, который был между нас, может быть, знал, что нам будет разлука. Иначе отчего мы так бесконечно жалели друг друга, все чего-то не договаривая всю жизнь. Но разумом не знали, иначе бы обе сломали панцирь. Уезжая в 22-м, она писала об оставляемых Сереже.
Черновик или обрывок письма был брошен в ее письмах, тетрадях. Отъезд — это не тень смерти. Значит, за 19 лет до своей смерти она со мной простила. Я уезжал немного раньше ее, в Звенигород с Андрюшей, и она без конца возвращалась, принося то кольцо со своей руки любимое, то шушун, подарок пра, то бархатную куртку. Тогда почему-то вышло так, что мы простились наверху, на площадке моей квартиры, что я не дошла с нею вниз, а что слушала, переговаривая с ней, наверху ее шаги и как хлопнула дверь. Я себе готова грызть руки, что я не урвала у жизни четыре этажа с ней.
Но жизнь дала больше. Через пять с половиной лет она мне подарила утро свидания, Марину ведущую мне навстречу к двери, увидав нас с Сережей в окно, двух с половиной летнего Мура и двадцать дней вместе. Я тогда, рассчитывая на долгую бесконечную жизнь вместе, отказалась из дома Алексея Максимовича Горького ехать с ней на океан. Писала, что должна быть с ним, разгар дружбы, ты же меня поймешь. Но сама я года не могла понять, как я могла уехать с Алексеем Максимовичем в тот неапольский день, когда он просил меня остаться на один день.
Как я могла отказать ему в этой просьбе, старику, гордецу, человеку так любимому вновь? И только теперь, это мое твердое решение ехать к Марине, именно в этот день, не откладывая, горит во мне теплом, как какой-то детский праздник. Я Марину видел ровно одни сутки в полном порядке их очага, в радости встречи со мной. На другой день Мур заболел скарлатиной, и болезнь, отложив океан, продлилась до дня моего отъезда назад к Алексею Максимовичу. Я благодарна своему сердцу, которое что-то знало.
Марине и мне казалось, что тема нашей тоски в жизни, которая включилась и отношения друг к другу, вечная смена вин друг перед другом, ссоры, недоговоренные хорошие слова, было то, что мы все когда-нибудь умрем, что все проходит, что в жизни есть сплошное расставание. Но смерть одной из нас не приходила в наше сознание, потому что это было совершенно чудовищно. И вот эта чудовищность случилась Мариной перед днем решения, и в день смерти со мной она происходит теперь.
Марина так нежна была каждому из моих друзей с самой юности, ко всякому, кто скрашивал мою жизнь. Если она, умирая, была сколько-нибудь в состоянии вспомнить меня, она нанесла мне этот удар своей рукой только потому, что себе наносила последний. У себя она отнимала все, у меня она отнимала себя. Оставляй мне мир, вытешение, но утешить меня в ее отсутствии и в том, что она пережила, уходя, мир не может. Я это вижу, проверяю, глаз отмечает краски дня, янтарь на снегу, лимонность над лиловыми сопками, молочность снегов под луной, но сердце молчит, не просыпаюсь, не тянусь, не радуюсь.
Но, может быть, надо пожалеть мир, что он остался без нее, что внимание и любовь Марины к миру неповторимы. Я шла вчера с горы, скрип валенок по морозному снегу, провал под горой, огни поселка и мука. Та самая луна, которую Марина в детстве читала, первый раз у Пушкина, сквозь волнистые туманы льет волшебный свет она. Я вижу, вспоминаю, что это какой-то детско-крещенский сказочный вечер. Синева вечернего неба, ослепительный фонарь, дым труб, стук летящего поезда, жизнь, какие-то будущие города, куда вечно рвались при этих звуках и красках.
Я их вспоминаю еще, но это уже прощание. Я никогда не думала, что смогу их не знать. Но ведь это не измена миру, это верность Марине, где ты, Кай, там и я, Кай, я. Я знаю, что ни одна жена, ни один муж не переживали так смерть друг друга. Пусть они молодые, а я старая кляча, но так не мучились, ведь они не вышли на свет из той же материнской утробы. Они не были неразлучны все детство и всю юность. Их лица не были отпечатками той же какой-то печати, чуть сдвинутыми шире и уже, глаза чуть темнее, чуть светлее. Они не шли одним шагом под гору, их голоса не путали родные. Потому я не ищу, не найду утешения нигде в книгах.
Книги для меня сейчас другое. Я лову за головой, лёжа вечером после работы, среди густого быта женского общежития, читаю по-английски Маугли Киплинга, книгу по-немецки в 1904-1905 году, подаренную мамой Марусей, которую Маруся любила с непередаваемой тоской и нежностью, так как только она умела любить книги. По гору и медведя, семью волков она любила, может быть, даже больше, чем живых людей. Я иду за Мариной, строка за строкой, 49 лет за ее 13-летним чтением, и мне кажется, что я ближе к ней.
В эти плотные встречи мои с Мариной вы, Лиля, могли бы внести свет и тепло, ее фотографии, ее строки, любые, но вот уже два месяца ничего. Ничего. Я даже ни в одной книге не читала о такой чудовищной обману. То есть пусть это болезнь моя была, верить, что с Мариной и я будем вместе и будем очень долго жить. Я годы думала о старости с ней. Какая это будет веселая, молодая, стойкая наша старость. Я не могу признать высшему вот эту простую, трезвую, как у всех, разлученность нашего единственного единства. У нас были две, у нас были две тени. И я годы радовался, глядя на свою и ее тень. Я брошена, как собака.
Как человек я одна треплюсь между людей со своей тенью, Маринину срезала, и она сама уложила себя под землю, оставив меня ходить по этой земле. Я могу жить как человек, только тупее в суете дня работы, быта, ухода за кем-то, чтобы бегать, потеть, уставать, торопиться, чтобы не давать себе опомниться, полузабытий. Тогда, через пору усталости, полузабытий, я полузабываю о сущности слова Марина, как забываю я свое имя, откликаясь на Ивановна, на Анастасию Ивановну, на тетю, на бабушку. На первый миг моего сознания валится для меня как лавина.
И будь у меня своя комната, я бы ревела до слабости, до одурения. Эти письма к вам, Лиля. Может быть, мое временное спасение. Я была живой человек. Я была несколько их живых. Сейчас я совсем холодная, жесткая, тупая. Я живу точно с мешком песка на голове. Где? Год назад на малоприятной работе я выходила на закате из общежития, где были малоприятные женщины, и ежа с мороза смотрела на первую звезду, на желтую мглу под полувечерним куполом неба.
Я думала о будущем, о том, как я все и этот вечер донесу до Марины, выложу все, вытряхну к ее ногам и легко пойду жить дальше. Какое у меня теперь может быть будущее? Чужое, родное уже не будет, потому что я ей его никогда не расскажу, не покажу. Я беспризорна без Марины. И, может быть, от этой беспризорности, которую она ощущала вдали от Сережи, меня, разъединенная с нами войной, она и погибла. Я жду ответа Георгия о ее последнем разговоре с ним.
Если бы мне дано было хоть во сне видеть Марину и говорить с ней, это опять меня берет отчаяние. Я не знаю, как называется ее смертный язык ответственности, и не знаю, что делать, чтобы понять, и не знаю, служит ли причиной оправданием, и не знаю причин, все это меня ввергает в полный хаос незнания и бессилия. И еще меня мучает то, что я не могу понять, Как Марина не захотела, не искусилась мне дать знать о себе в те два года, что она была в Москве, когда я этого не знала.
Хоть мало и отрывочно, но вы, Лиля, Зина, Мур, пишете мне, и никто не написал ни одного слова ее обо мне. Точно меня для нее не было. Помочь во всем этом, что касается ее жизни, мог бы мне Сережа, которого я люблю как брата, который мне нужен сейчас вне слов. Но когда я увижу его, я не знаю. И моя невозможность помочь ему сейчас ни душевно, ни материально меня гнетет. Вот материально, может быть, мне удастся, прерабатывая, хоть немного быть полезной вам. Я чувствую вас такими близкими, я сердцем все время с вами. Откликнитесь, я столько надежд возложила на ваш ответ.
Как живет муж? У вас ли он учится или работает? Что вы во здоровье? Плохо, ведь при полноте бывает больное сердце. Я жду ваших слов о нем, о Бале, живого рассказа о Марине, все-все, каждую мелочь. И помнила ли она меня, ждала ли она нашей встречи? Я жду ее по ему воздуха и горы, рассказы о том, что она писала, что переводила. Я нужна ее детям. От Андрея я до сих пор ничего не имею, ни слова, а его строка могла бы быть поворотной в моей жизни.
Да живу ли я до дня, когда получу Маринину фотографию? Молю судьбу сберечь вас, для меня о здоровье вас. А, сэр, на полях. Если мне разрешат ехать, а это может случиться скоро, я не знаю, ехать ли мне в Архангельск, 7 километров от него, в деревню. Может быть, Андрей взят в армию, как узнать? Я боюсь ехать куда-нибудь помимо Архангельска, потому что если я не туда поеду, то опять надолго не свижусь. Андреев, его молчание меня пугает, болит сердце, не имеют руки, опухаю. Долго ли жить? Он, как и я, Марине, думает, что я буду жива, но и его жизнь может обмануть.
Я запросила адресный стол Архангельска, телеграммы с оплаченным ответом Андрея. Молчание. И куда ехать, если сразу глядят?
Первый голос.Если у вас будут вопросы, я намерен не комментировать, но вы спросите у меня их.
Второй голос.Спасибо, Русь Борисовна. Следующим выступает заведующий архивом русского зарубежья Дома-музея Марины Цветаевой Дмитрий Анатольевич Беляев, который расскажет о новых поступлениях в архив.
Первый голос.По традиции музея в дни работы конференции музей рассказывает о новых поступлениях, о дарах, пришедших той или иной дорогой в дом Марины Цветаевой. Эти пути, как и жизненные пути Марины Ивановны Цветаевой, ее близких, сложные, драматичные, но мы благодарим судьбу за то, что эти поступления не прекращаются. Причем, памятая о том, что основное архивное наследие Цветаевой уже сосредоточено в государственных хранилищах, прежде всего в архиве литературы и искусства, нельзя не удивляться, что продолжают быть выявляемы и поступают в музей автографы Марины Ивановны Цветаевой.
Прежде всего, ее творческие рукописи. Один из последних даров, это, я делаю исключение, демонстрирую автограф, относительно этого документа и других, если у кого-то будут конкретные вопросы в процессе работы конференции, я к вашему услугам. Это автограф известного стихотворения Цветаевой с фонарем об шарте «Весь под лунный свет». Характерно окончание текста подпись МЦ и пишет «Париж, кажется, 1932 год». Вот эта маленькая деталь свидетельствует того, какое хождение имело это стихотворение в кругу эмиграции и как оно было на устах людей, знавших Светаеву.
Второй голос.На двух других документах я остановлюсь, может быть, несколько подробнее, но я забыл сказать, главное, я забыл сказать спасибо дарительнице этого документа, Елене Болжанне Корпиной.
Первый голос.сначала опять же из переводов французского жизни в париже это литография изображающая ее любимого Цветаевой «Рыцарь Брунслика» в Праге на мосту через Бухтау. Но уникальность этой литографии в том, что она подавлена Цветаевой Николаю Вронскому. Сама литография имеет примечательный оборот. И на обороте рукой Цветаевой «Парижский рыцарь» НГ-МЦ «Пантояк» 1 сентября 1928 года. Николай Громовский, известный поэт русского зарубежья, друг Марины Ивановны Цветаевой.
То есть можно сказать, что эта литография висела в комнате Громовского в Париж. Другие документы.
Второй голос.Тогда как за 910-е, 20-е, 30-е годы автографы Цветаевой исчисляются, можно сказать, десятками, и это радостно. За 900-е годы автографы, письма Цветаевой единичны. Ранние письма относятся к 1905 году, это письма юной Марины к матери. И вот теперь в музей Цветаева поступили два письма, которые вводят в научный оборот еще двух адресатов Марины Цветаевой. Хронологически первое письмо 23 декабря 1907 года адресовано Ивану Зиновьевичу и Елене Александровне Добротворским из Москвы в Тарусу.
Первый голос.Светаева справляется в таком праздничном будничном тоне и вроде бы ничего в этом письме
Второй голос.но интересен уже устоявшийся
Первый голос.почерк
Второй голос.интересное оформление
Первый голос.письма
Второй голос.даже скорее открытки
Первый голос.поскольку письмо наоборот
Четвёртый голос.открытки с лесным пейзажем
Первый голос.как вы там поживаете не занесены ли снегом
Четвёртый голос.сегодня мы с Илюшей покупали елку Немного высу с одного бока, но все же сносную
Второй голос.Поставили ее в нашей комнате, вернее там, где наш книжный шкаф Есть ли у вас елка? И далее поздравления И довольно странный текст Он не сразу поддался прочтению, поскольку текст выцветший Мы переболели, пишет Светаева, с Асей на цветных яйцах
Четвёртый голос.И теперь бесимся на открытках
Первый голос.Но не будем забывать возраст автора этой открытки
Второй голос.Ну вот примечательно, что именно благодаря этой склонности к собиранию открыток, которая была характерна для поколения юной Марины и других тогдашних поколений ее современников, характерна к собиранию открыток. Я еще вернусь к открыткам, а сейчас очень кратко перейду ко второму письму. Второе письмо 1910 года, написано в Дрездене, 16 по новому стилю 29 июня. Обращено, адресовано Ивану Владимировичу Светаеву.
Первый голос.Святая его.
Второй голос.Воспоминания Анастасии Цветаевой, известная проза Цветаевой, посвященная Германии, опубликованная в 1925 году в Берлине. Вот такие неожиданные документы появляются и, несомненно, будут введены в научный оборот и займут свое место в будущих собраниях сочинений Цветаевой.
Первый голос.Далее, каждый документ, каждый предмет той эпохи, который сейчас перед вами, это нечто уникальное. В экспозиции музея в кухне помещена фотография, изображающая Сергея Ефрона в сабле 1919 года после боя. Эта фотография, как известно, была помещена в медальон, который Светаева носила постоянно с собой. И вот этот медальон пришел в музей. Я не нахожу слов, это еще долго изучать, комментировать, но главное хранить. Завершая мое краткое и сумбурное выступление, я хочу продемонстрировать также предмет из новых поступлений.
Елизавета Петровна Дурнавор, мать Сергея Яковлевича Ефрона, в юности, позднее, в зрелом возрасте отдавала много времени и любви живописи. Перед вами пейзаж работы Елизаветы Петровны. Пейзаж написан моей бабушкой Елизаветой Петровной Дурнаву, подарен мне ее дочерью Елизавета Яковлевна Эфрон. Ариадна Эфрон, май 1973 года.
Второй голос.Я осознаю все несовершенство такой демонстрации и подачи столь ценной информации.
Первый голос.Поэтому просто я повторюсь, сказал, что какие-то конкретные вопросы могут быть задаваемы в удобное для вас время. Я к вашему форуму. Отпустите на медальон еще требующие исследования. Нет, Анна Александровна Саакянцева. Он еще забыл сказать, что подарены еще одни вещи. Это колониальные клипсы Марины Ивановны Цветаевой, которые они Сергеем Яковлевичем купили на колониальной выставке в Париже в 1931 год. Клипсы, конский волос, купленный Цветаевой в 1931 году на колониальной выставке в Париже.
Трудно демонстрировать на весь зал. Так, причем Анна Александровна сказала о том, вот такие вот замечательные вещи. И Анна сказала о том, что... Ой, где вторая? Нет уж, пожалуйста. И что Ариадна Сергеевна Икон просила, чтобы эти вещи были в музее. Когда она говорила особенно о картине, она говорила, что это вещи для музея. И вот пришло время, когда подарили это музею, мы очень благодарны ей. Есть еще очень много даров, о которых не сказал Дмитрий Анатольевич, это Веселовского дары, архивы.
Какие? Нет, это добротворские, это целый альбом открыток, в том числе 15-летней Цветаевой, что крайне редко. 15 лет мне тогда было этот альбом из Москвы а Доврогорский естественно и еще нам передали простите Тиночка материалы это не опубликованные письма Волошина к плану это совершенно замечательная уникальная вещь, они сейчас находятся еще у дарителя, они передают нам они готовят это документально, чтобы можно было охотно, очень много даров все не перечислили, к сожалению не поступает время, это профессор Волосов Так что очень много, простите, не работает, очень много даров, и мы счастливы и благодарны всем, кто не забывает музей и доверяет о том, что в этом музее будут храниться эти материалы на достойном уровне. Спасибо.
Второй голос.— Простите, еще одну минуту, отвечая на ваш вопрос. Вот этот альбом, в котором изначально находились цветаевские автографы, то есть открытки, собственно, они уцелели как открытки. Одна открытка с видом, как я сказал, лесного пейзажа, вторая открытка из Дрездена с видом Дрездена.
Первый голос.Альбом сложными путями поступил к наследнику Добротворских, и потом уже от него через других посредников с участием в ферме Дебирс поступил в музей. Вот вкратце все. Спасибо за внимание.
Второй голос.— Благодарим Дмитрия Анатольевича и Сергея Семёновича за интересное сообщение и за радостную новость о том, какими ценными дарами пополняется архив музея. Следующий будет выступать руководитель Цветаевской программы при Ивановском филиале Российского фонда культуры Мария Степановна Лебедева. Прошу вас.
Первый голос.Наверное, я сяду, да, будет удобнее так.
Второй голос.Я назвала свое сообщение так. Неизвестная Марина Цветаева – это для меня. Может быть, это будет известная Марина Цветаева для кого-то. Поэтому я буду говорить о неопубликованных ранних стихах Марины Цветаевой и стихах, ей посвященных, которые пока мною нигде не обнаружены. Не знаю, может быть, у кого-то где-то в архивах или еще где-то эти стихи есть. Около года назад петербуржец Юрий Григорьев Волконский, бывая у нас в Иванове на Цветальско-Бальмонтовской конференции, пригласил меня как руководителя Цветальской программы поработать в петербургских архивах.
Ему уже было известно, что в Российской национальной библиотеке в отделе рукописей хранится архив доктора юридических наук Владимира Яковлевича Ионоса. К сожалению, Юрий Григорьевич не смог присутствовать по личной причине, хотя он сегодня должен был здесь быть. Мы с ним работали в этом архиве вместе. Так вот, этот архив содержит... Да, кто такой Владимир Яковлевич Чионис? Многим он, наверное, известен. Это многолетний друг Анастасии Ивановны Цветаевой. Они знали друг друга более 16 лет, с 1971 по 1988 год.
Летом они общались на отдыхе в Эстонии, в Изу, Киасму, а в остальное время переписывались. Вот в архиве Ионаса мы обнаружили более 160 писем Анастасии Ивановны, но на сегодня 164 к нему. Некоторые черновые письма там же Ионаса к ней ответные, а также его дневники и воспоминания. Все это требует, конечно, специального изучения и может быть интересной публикацией. Особенно интересен, на мой взгляд, их эпистолярный диалог о Боге, религиях и вере.
Со страниц записок Ионаса, которые он подготовил к печати под заголовком «Анастасия Ивановна Цветаева. Встреча, переписка, оценка личности» встает противоречивый образ Анастасии Ивановны. Это можно заметить и в недавно опубликованных дочерью Ионаса, Наталье Владимировне Скворцовой, его воспоминаниях в «Грани», журнал «Грани», номер 198, 2001 год. Но это напечатано заметки по машинописному варианту. Вероятно, он хранился дома. Но гораздо интереснее прочитывается хранящийся в архиве полный автограф рукописи без купюр. Именно с тем, что опускалось автором самим из-за внутренней в то время в 70-х годах цензуры.
Так в машинописном варианте исключено сопоставление Анастасии Ивановны Цветаевой с поэтом Мариной Ивановной Цветаевой. Он это сознательно исключил, потому что это слишком субъективно. Но, как видно из дневников Ионаса, и его переписки с Анастасией Ивановной Цветаевой и с Евгением Филипповым Куниным, в этом же фонде хранятся ее письма к Ионасу тоже около 80. На фоне дружбы с Анастасией Ивановной и вот с Евгением Филипповым Куниным у него был глубинный интерес, конечно, к личности и творчеству именно Марии Ивановне Цветаевой.
Об этом говорят его прекрасные стихи, посвященные Марине Ивановне, но о них подробнее я немножко ниже. Владимир Яковлевич признается, что разговаривая с Асей, так он все годы дружбы называл Анастасию Ивановну, он видел за ее спиной тень Марины и при этом испытывал прикосновение чего-то значительного. Я смотрел на Асю с ее орлиным профилем, как на осколок исторически значительной Цветаевской семьи. Мысленно видел с ней Марину.
К пониманию и приятию поэзии Марины Цветаевой Ионас пришел не сразу. Это видно по архиву, если читать все последовательно. В 1981 году он пишет в дневнике «Стараюсь любить ее, как поэта, и не могу. Хочу полюбить, и не получается. Хотя признаю ее, как большого поэта. «Спрашиваю себя, почему же я не могу полюбить поэтическое творчество Марины Цветаевой? Ответ приходит скоро – потому что она «любит волка». В этом ответе – обобщение всех составляющих и творчества и личности Марины Цветаевой».
Уже через год в письме к Анастасии Ивановне Цветаевой Ионас после прочтения прозы Марина Цветаевой признается «Теперь, наконец, полюбил Марину, понял ее. Она теперь так же близка мне, как и вы. Если б ее можно было обнять». Вскоре изменится его отношение к поэзии Марины Савитаевой. Стихи эти надо читать подряд систематически. Труд, затраченный на преодоление препятствий, вознаграждается, так как в каждом стихотворении глубокий смысл и приятно, когда его открываешь.
Ну, как мы знаем, именно о таком читателю всегда мечтала Марина Цветаева. В 1984 году, прочитав пьесу «Цветаев и Феникс», он уже записал «Ярко выраженная гениальность, стихия, от встречи с которой делается страшно, личность, не умещающаяся в рамках человека, каким он представляется нам в жизни, отрицание норм, которую мы сковываем, homo normalis. Я преклоняюсь перед ней, но она нарушает все нормы моего бытия, маленького человека, воспитанного на идеалах христианства, стоиков, спиноза, канта Толстого-Достоевского.
На взгляд Ионаса Марина Цветаева парадоксально сочетала в себе святость и грех.
Первый голос.Такой его субъективный взгляд.
Второй голос.Владимир Яковлевич Ионас сам писал хорошие стихи, прозу, занимался литературными переводами. У него есть интересные воспоминания, три встречи с Андреем Белым, есть биографический очерк «Философия моей жизни». И вот в приложении к этому очерку мы находим такие очень интересные строки. «Но мысль, как резцом алмаза, врезаясь в мир, штурмует косность, и словно зимний урк, наш разум из хаоса формует космос». Хорошие у него есть стихи, такие как «Вечность», «Пророкам злобы», «Родина», «Белые ночи» и особенно прекрасное, на мой взгляд, стихотворение «Петербург».
Первый голос.Ну, многие другие.
Второй голос.высокой оценки, о чем говорят его стихи, посвященные поэту Цветаевой, которые Анастасия Ивановна отнесла к лучшему из того, что о ней написано. Вот эти стихи из приложения к философии моей жизни. Первая часть. Вся недосказанность и взрыв, вся переполненность и мука, пружина сжатая, порыв, стрела, сорвавшаяся с лука. Из приложения. К философии моей жизни. В 1992 году. Там есть в номерах 11, 12 ее материалы. Но в этом же приложении, в архиве Ионаса, мы находим вторую часть этого стихотворения, вероятно, им самим опущенную, когда он в 1976 году передал их Анастасии Ивановне.
Потому что в том же году, 30 августа, в таком же урезанном виде, он переслал их Марии Разумовской в Вену, как приложение к письму по поводу ее перевода в стихов Цветаевой на немецкий язык. Письмо большое, сохранился как автограф стихотворения, так и автограф письма. Мы помним, вот с моего вступления, что до 1982 года Владимир Яковлевич не мог еще полностью понять и принять поэзию Марины Цветаевой, но тем не менее уже в 1974 году во второй части стихотворения, которая не опубликована, он пытается ее оценить поэтически.
И вот как он пишет. Он пишет это через три дня после первой части. Не понимаешь, не защи. Здесь все мелодия и чувства. И про себя читай. Искусство. Там, где написано плащи. Стихи здесь, музыка и пляска. Они пленяют чуткий слух. И мысли в них живут, как дух. Чья правда миф, чье слово маска. Написано это в вызове 11.08. Такой был путь чуткого читателя от неизвестной ему Марины Цветаевой до любимого поэта. И уже в 1984 году он признается в дневнике, очень личные строки, я выбрала только очень короткую цитату.
«Меня она сжигает в мысленном эксперименте сближения с ней, сжигает уничтожающим огнем, о котором не скажешь Игнас Санат». Анастасия Ивановна, конечно, тоже вносила большой свой вклад в то, чтобы Владимир Яковлевич познал поэзию и творчество Марины Цветаевой. Она хотела приблизить поэзию сестры к таким достойным читателям, каким был он. Она его называла Вэлл. Все письма обращены к нему, дорогой Вэлл. Там же в архиве нами обнаружена небольшая записная книжка размером 10 на 6 сантиметров. Вот буквально 10 и 6 сантиметров маленький блокнотик. На внутренней синей обложке которой читаем автограф Анастасии Ивановны.
Она пишет «Дорогому другу Владимиру Яковлевичу Ионосу в день рождения 9.22.1974 года. В этот день, в 1912 году, родился мой первый сын Андрей. С любовью, Анастасия Цветаева». На следующей странице Анастасия Ивановна написала «Ранние стихи Марины Цветаевой, из них часть ненапечатанные, записанные ее сестрой Анастасией Цветаевой, что запомнилось, 1974 год». И вот далее рукой Анастасии Ивановны воспроизведены тексты восьми стихотворений Марины Цветаевой 1907-1914 годов и два стихотворения 1916 года. Ну, они все нам известны по полному собранию сочинений этого 1994-1995 годов.
С небольшими расхождениями знаков припинания, слова в строках. А в стихотворении «Быть нежной, бешеной и шумной» первого тома страницы 192 у Анастасии Ивановны дополнительно включена целая четвертая строфа, которая не включена в полное собрание сочинений. Вот эта страфа. «Забыть все прозвища, все думы, все голоса, свои старинные мечтания, свои глаза». Я не ставила цели сравнивать эти ее записи дословно и до каждого знака, до всего.
Ну вот, страфу я взяла, а дальше, после первых двух стихотворений, которые Анастасия Ивановна называет «Стихи о детстве», а именно «Я люблю такие игры», это в первом томе 136-я страница, «И где-то маятник качался, и голоса звучали пьяно». Отрывок, страница 10. Причем последнее отмечено годами 1907-08, 15 лет Марины. На страницах пятой и седьмой этой записной книжки приведено стихотворение, как она говорит, не напечатанное «Когда мы еще были дома», состоящее из шести стров.
Ну, я, конечно, среди всех стихотворений, какие в полном собрании мы нашли, начинающихся со слов «когда» посмотрели, этого стихотворения там нет. Ну, я не очень умело читаю стихи, но я думаю, вам интересно будет зачитать это стихотворение, да, Марина Ивановна Цветаева. Оно у меня вот тут есть, напечатано. Я, конечно, с возвратом, если кто захочет посмотреть, чтобы сюда вернули этот текст, но прочитаю. Не все на слух хорошо, может быть, улавливают.
Когда мы еще были дома, когда тополя цвели, когда в дождливой пыли мы кружились под рокот грома, когда неприступный дух усмирялся одним закатом, когда вечером голубоватым мы ундину читали слух, Когда на лазурных матросках пламенели еще якоря, когда бушевала заря в необузданных нас подростках, когда без любимых книг никогда не спалось в постели, когда мы всего хотели и того, кто во всем велик. Когда еще с книжной связкой мы летели из скучных школ, о, тогда к нам никто не шел и не думал над нашей сказкой. Слишком поздно вы все пришли, пропустили тот миг подъема, когда мы еще были дома, когда тополя цвели.
Эти стихи Анастасия Ивановна относит к 1913-1914 годам. Вопрос в том, что все выступления сегодня говорят о мощнейшем безобразии. Но я считаю, что это, конечно, не то сравнение. Но есть то, что когда-тогда. У Марины Цветаевой тоже есть стихотворение, которое начинается когда. Их 11 таких. Но ближе всего, на мой взгляд, это к стихам периода 1909-1910 годов. Например, к стихам «Втроем», «Ошибка». За ним следуют стихи «Каток растаял», «Чародей».
И другие из ее вечернего альбома 1907-1910, или даже волшебного фонаря 1910-1911 годов. Среди которых, скорее всего, и могло быть это стихотворение, которое запомнилось Анастасией Ивановной как стихи о детстве. Ну вот я ставлю такой вопрос. Хотелось бы узнать, почему это стихотворение, если оно есть в архивах, не включено в полное собрание сочинений. Возможно, ее в свое время запарковала сама Марина Светаева и составителем собрания сочинений, это было известно по ее архивам, но может быть тогда должна была быть оговорка.
Но Светаева Веда, может быть, мне на этой высокой конференции все-таки смогут дать какую-то информацию об этом стихотворении, чтобы мы действительно поискали, посмотрели. Хотелось бы, чтобы оно было, может быть, где-то опубликовано. Спасибо, Мария Степановна. Следующим будет доклад Натальи Владимировны Савельевой, совместный доклад Натальи Владимировны Савельевой и Анны Юрьевны Панфиловой. Марина и Анастасия Цветаева в Крыму, три малоизвестных эпизода. Доклад прочтет Анна Юрьевна Панфилова. Пожалуйста.
Четвёртый голос.Глубочайший в мире голос, судьба Олимпиады Никитичной Сербиновой. В орбите выдающегося человека всегда вращается множество людей. Кто-то из них становится известен только благодаря главному герою. К тому же существует вечная категория людей, которые в нужный момент тут же оказываются рядом. Но есть среди них и замечательные личности, чьи имена забыты по тем или иным причинам. Серебряный век подарил миру великие таланты, великие судьбы. Может быть именно поэтому, потому что их столь много, кто-то остается в тени. Для кровавой истории 20 века никого не берегла и не ценила. Только семья часто хранила имена своих близких.
Почему мы выбрали Олимпиаду Никитичну Сербину? Кто она? Жительница Крыма, друг Майка Семьяна Волошина. Это во-первых. Во-вторых, хорошая певица. Известно, какую огромную роль играла музыка в жизни сестер Цветаевых. «Я родилась не в жизнь, а в музыку», — писала Марина Цветаева. И еще несколько очень показательных фрагментов из ее записных книжек, совсем недавно увидевших свет. Мы не подбирали их специально, они сами попались на глаза.
Душа под музыку странствует, странствует, изменяется. Вся моя жизнь под музыку. Слушаю не музыку, слушаю свою душу. Музыка. Через душу в тело. Через тело в душу. Любовь. Я бы хотела жить на улице и слушать музыку. Умирает Сара Бернар. Умирает глубочайшая в мире. Голос. В редких комментариях об Олимпиаде Никитичной-Сербиновой обычно сказано коротко. Сербинова Олимпиада Никитишна, 1879-1955. Певица, жительница Старого Крыма. Том 6, страница 72, Элисла, комментарий к письму Марины Цветаевой.
Впервые ее имя мы встретили в воспоминаниях Анастасии Ивановны Цветаевой. Небольшой фрагмент, но сколько в нем любви, восторга, интереса к жизни. Июнь 1911 года. Веселая компания во главе с Волошиным едет по ныне заброшенной дороге из Коктебеля к Старой Крым. Марина Цветаева месяц назад встретила Сергея Фруна. Они совсем молоды и влюблены друг в друга. Ася тоже влюблена, ей 16 лет. И вот ночью на Можаре Макс везет их к своим друзьям.
Уже раскрылись двери, принимая поздних гостей «Входите, входите, пожалуйста!» — кричал добрый, низкий, женский голос В доме зажигались лампы, через полчаса на столе уже кипел самовар и уничтожалось угощение А еще через час, к середине ночи, был в доме разгар музыкального вечера Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали И маленькая, незаметная, некрасивая хозяйка дома пела нам старинные романсы Несравненный, еще не начавшего видать в глуши и забвении голос ее Редчайшего тембра и силы, низкий в котором слились мощи и нега Вполнил дом, тонущий в музыке, все глубже и глубже Пока из глубины ночи не вспыхнул рассвет И не начал новую вражбу над нами, не хотящими спать Ночи безумные пела она, маленькая певица с невовторимым голосом Олимпиада Никитишна Сербинова И сколько нас было, внимали ей так, как внимал бы ей театр оперы.
Голос пел, он поднялся громом, он плыл грозой в наши распахнутые, как окна сердца. И там, за пределами дома и сада, ночь внимала ему, приникнув к окну, слушая ночи безумные. Тогда, в 1911-м, Олимпиада Никитшина была женой мирового судьи Николая Ивановича Сербинова, и жили они в центре городка. Дом, по многим свидетельствам, не сохранился. Главный свидетель Анастасия Ивановна Цветаева также в поздние свои годы не смогла найти его.
Позже в своей книге «Несчерпаемая» Анастасия Цветаева еще раз вспомнит ту незабываемую ночь в Старом Крыму. «Въезжаем во двор, в окнах появляется свет, Макс стучит в дверь, нам невидимая. Тени выбегают во двор, тени спрыгивают с мажары, голоса, крики нас окружили. Ничего, ничего, кричит женский голос, не очень низкий. Макс Александрович, мы еще не успели уснуть, музицировали Только что потушили свет Входите, входите, милости просим Ужин на столе только прикрыли Кушайте, сейчас будет чай А через час, почти что под утро Этот же низкий голос поет Под глухие аккорды рояля Ту самую незабываемую песнь Ночи безумные Годы спустя, не годы, десятилетия Анастасия Ивановна снова скажет что голос Сербинова и ее пение нельзя было позабыть, пел и ночью нашим табором на Коктебельской орбе, поднятой из постели в маленьком городке Старый Крым.
Вспомнит и продолжит. Спустя почти 10 лет после той первой встречи в 1911 году Цветаева и Сербинова совершенно неожиданно снова встретятся. Феодосия, конец гражданской войны. Вот вам ордер, сказал мне вежливый юноша в очках кожаной куртки. Найдете свободную комнату, привъявите. Нам дадите знать адрес. Анастасия Ивановна после долгих поисков постучала с цыганской слободки в небольшой дом с уютным крыльцом, с окошками на далекое впереди и внизу море. Мелькнуло и скрылось лицо. Низкий женский голос. Кто там? Вежливо, но настойчиво я объяснила. Да у нас нет комнат, у нас только зала.
Она вдруг сказала приветливо, входите, пожалуйста, тут темно, вот ваше зало. Мы не топим, дров мало, окон, конечно, много. Хозяйка стояла передо мной и ничего не говорила, а только немножечко улыбалась. И от этого, и от того, что она казалась маленькой, этот рост по голосу низкому был неожидан. Я сейчас поговорю с мужем. Как тибель позади. А я вас узнала, не сразу, но все же. И пошла, сказал моему Николаю Ивановичу. Мы часто всех вас вспоминали, такая была хорошая компания. Потом небольшая пауза. Вновь в наших поисках Олимпиады Никитична Сербинова.
Липочка, как стали ее называть в 1920-е годы, появляется в доме Волошина, где с 1923-1924 по 1929 год она заведует кухней. О муже ее больше не упоминается нигде, судьба его нам неизвестна. Видимо, он умер или погиб в этот 1911-1920 год отрезок времени. Были ли другие члены семьи, также неизвестно. В кухне командовала Липочка, старая знакомая Волошина Олимпиады Никитична Сербинова, жена бывшего мирового судьи из Старого Крыма. Приискав себе помощниц, она впервые в то лето, в 1923 или 1924 годах, наладила в доме поэта табальдот. Поскольку это давало заработок самим дамам-питательницам Волошиных, они кормили бесплатно.
Очень скоро кухня стала вторым центром дома. Там заканчивались разговоры, начатые за общим столом, выносились характеристики, возникали анекдоты и эпиграммы. «Липочка уже три дня здесь, кухня работает», – писал Волошин 22 мая 1926 года. Олимпиада Никитична продолжала петь, выступала с цыганским романцем в один из дней именин Волошина 17 августа. На музыкальных вечерах Булгаков, как и прочие гости, наслаждался пением Сербиновой, обладавшей неповторимым контральто.
Последние три цитаты из книги Владимира Купченко «Странствия Максиана Волошина», Санкт-Петербург, Логос, 1926 год. О знаменитой кухне в доме поэта вспоминает и коктебельский паломник Леонид Домрачев. Впервые жизнь в Коктебеле была налажена в смысле питания. На летние месяцы к Волошину мы с Феодосией приехали. Олимпиада Никитична, выполняющая роль заведующей и сестры-хозяйки, и Феодория Митрофановна, которая прекрасно готовила и кормила всех гостей, а хозяев бесплатно.
В комментариях к дневникам Волошина мы встречаем более подробную характеристику Сербиновой. Олимпиада Никитична-Сербинова, урожденная Ермакова, 1879-1955 год. Вдова мирового судьи, гречанка, житница Феодосии, заведовала кухней дома поэта с 1923 по 1929 год. Есть упоминания о доме Сербиновых и в романе Анастасии Цветаевой «Амор», где снова вспоминается знакомая квартирка друзей, высоко над морем, в Феодосии теплый уют гравюр в овале, багет рам, заботливо собранный на толчке старины, бисерных мелочей, золоченых чашечек.
Ветер колебал шторы и ползучие стебли растений, висящих в горшочках у окон. Хозяин, пожилой грек, встал ей навстречу, белый кисель, черный усы. Когда основной материал был уже найден, мы неожиданно обнаружили в записных книжках удивительные строчки юной Марины Цветаевой. В 2001 году она словно отлипнула Олимпиаду Никитишну из того далекого времени, из писем Волошину 1911 года. Я тебе страшно благодарна за Коктебель, страна искупления, как называет его Аделаида Казимировна, и вообще за все, что ты дал мне.
Дорогой Макс, если бы ты знал, как я хорошо к тебе отношусь. Ты такой удивительный, милый, ласковый, осторожный, внимательный. Я так любовалась тобой на вечере в Старом Крыму, твоим участием к Олимпиаде Никитичне, твоей вечной готовности помогать людям. Где пела Олимпиада Никитична Сербинова, неизвестно. По словам Анастасии Цветаевой, можно понять, что в театре она не выступала. Хотя кто знает, где родилась, училась, умерла она. Где похоронена, также неизвестно. И о ее родных, и о потомках.
Хотя мы спрашивали о ней очень многих людей в разных городах, но имя ее названо. Ее голос, ее доброта и гостеприимство, ее хозяйственная деятельность, а в общем-то просто большая помощь и участие в доме Волошина уже не забудутся. Хочется в это верить. Начало положено, часть судьбы человека восстановлена, остальное дело будущего. 2. У святого источника. Хорошо известны строки Марины Цветаевой о целителе Пантелеймоне, но имя этого святого связано с Анастасией Ивановной Цветаевой. Еще в первые наши приезды на Кемерийскую землю мы узнали, что есть в Старом Крыму источник святого Пантелеймона.
Несколько лет назад там началось строительство часовни, которую мы вполне впервые увидели в 1909 году. Маленькая изящная церквушка около источника воды, за которую приходят местные жители, да и издалека приезжают. В этом году стали проводить службы с водосвятием, а совсем недавно, в августе, часовню открыли для прихожан. Теперь там можно поставить свечи. Появилась на каменном парапете и икона с молитвой. В короткие сроки сделали ограду.
Сейчас строят маленький домик, в котором постоянно будет жить сторож. У нас есть фотографии, можно будет посмотреть и покажем. Неизвестно, узнала ли про источник Анастасии Цветаева в молодости, но в поздние годы свои она любила приходить к нему. Одна или сопровождающая. Об этом рассказал нам в июле Валерий Всеволодович Зеленский, психолог из Петербурга, автор советского путеводителя по старому Крыму. В этом городке у него родовое гнездо, куда привезли малышом еще его отца. Зеленский встречался с Анастасией Ивановной в 70-е годы, и они часто втроем, с Анастасией Ивановной и Евгением Филипповым и Куниной, медленно, со шляпами, ходили в пригород на источник.
По рассказу Зеленского источником заведовала некая Ксения Виссарионовна, фамилию он не помнил, легендарная женщина, пожилая, которую все звали матушком. Ксения Виссарионовна была из среды староверов, считала, что ухаживая за источником, она искупает свои грехи. Ксения Виссарионовна общалась с Загорском, Почаевской, Киево-Печорской лаврами, получала оттуда поздравления. По ночам, как и многие в те годы, она слушала голоса.
Жена Зеленского Наталья добавила, что Ксения Виссарионовна крестила их сына. Наталья несколько раз читала ей открытки, так как у Ксении Виссарионовны было плохо с глазами. Однажды ей попались послания Цветаевой. А это кто? Спросила, удивившись необычному почерку. Так, одна знакомая из Москвы ходит со мной к источнику. Встретились мы с Зинаидой Николаевной Лакаевой, старенькой библиотекаршей, которая добавила, что фамилия Ксении Виссарионовны Токарева, что умерла она в 86-м или 87-м году. Действительно, приехала с Урала в 1958 году. Пять лет жила в Топлах. Сейчас там восстановлен действующий женский монастырь. А потом купила домик в Старом Крыму.
При нас Зинаида Николаевна позвонила своей подруге Валентине Афанасьевне Ильяшенко, пенсионерке, бывшему врачу. Та рассказала, что хорошо знала Ксению Виссарионовну, много ей помогала. Они жили рядом на улице Карла Лепкнихта. В Старый Крым Ксения Виссарионовна приехала из Уральского села, которое окружал густой лес. Она очень сильной была. Сама построила дом из тёса. Её единственная дочь работала продавщицей. У неё случился растрат и пришлось им дом продавать.
Переехали в Крым, о котором только давно мечтали. К тому же Ксения Виссарионовна болела туберкулезом, а воздух нашего городка, как известно, чрезвычайно полезен. Впоследствии дочь от матери отказалась, ей не нравилась ее религиозность. Уехала в Изюмовку, где живет сейчас. И когда Ксения Виссарионовна умерла, ее хранили соседи. Поэтому и могила ее потерялась. Только недавно церковь нашла ее, сделала ограду, поставила крест.
Ксения Виссарионна выращивала цветы и лекарственные растения, раздавала их бесплатно, очень многим помогала, и еще продавала козье молоко, ей же приносили еду. Валентина Афанасьевна рассказала также, как в 70-е годы Ксения Виссарионна героически сражалась за источник, который пытались осквернить или попросту уничтожить. Муж Валентины Афанасьевны помогал ей спасать источник, восстанавливать ограду, которую постоянно ломали.
Трудно представить, что сейчас это святое место, столь бережно охраняемое и почитаемое, было когда-то в таком запустении. В последние годы за Ксенией Виссарионовной ухаживала Светлана Найденова, которая, к сожалению, уже 7 лет парализованная. Говорить она не может, поэтому судьба архива Токарева неизвестна. Не сохранилась, скорее всего, и фотография Ксении Виссарионовны. И третий фрагмент Дом Канаун. Совсем недавно его можно было увидеть таким, каким он был в 20-е годы. Не так давно здесь находился Краеведческий музей, перед которым важно лежали каменные львы.
Сейчас, увы, новые хозяева изменили его облик. Второй его семьей с женой и новорожденной дочерью. Зима, мороз и ветер. Новое горе, неожиданно вошедшее в дом, было столь велико, что Анастасия Цветаева решилась на отчаянный поступок. Надеясь, что молитва спасет Бориса, дошла на коленях по грязным улицам, путая шерстяной юбки до церкви. Была ли это Успенская церковь, которая сейчас находится на окраине Старого Крыма, или снесенный храм, когда-то расположенный напротив базара, нам неизвестно.
К великому сожалению, потерялась и могила Бориса Струхачева. Он лежит на том же кладбище, где похоронена Ксения Виссарионовна Токарева, Александр Грин со своей женой Ниной, футурист, друг Маяковского-Петников, Юлия Друнина и Алексей Капля. Глеб предсказал верно, он был похоронен над городом, на холмистом татарском кладбище, Анастасия Цветаева, Роман Амар. На похороны священник, боясь заразиться, отказался подойти к гробу. Вскоре он умер, и именно от цепного тифа.
А дом Канавы, где умер Борис, после дезинфекции и ремонта снял доктор Ка, отказавшийся прийти сделать больному с цепным тифом укол морфия. Он умер от цепного тифа в той же самой комнате, куда он не согласился войти. Глеб. Цитата из романа Амар. Больше смертей от этой болезни в Старом Крыму тогда не было.
Первый голос.Спасибо. Вот есть фотографии. Это часовня в Старом Крыму, которую восстанавливала Ксения Виссарионовна. Это вот то, что там сейчас сделали часовню, и внутрь можно пройти. Это вот ограды и вид от этой часовни. Я оставлю еще фотографии. Это дом Канаун сейчас еще. Вот. А вот дом Канаун, вот рядом с ним дом. Вот он сейчас такой вот перестроенный, разбитый, а раньше там были львы, которые сейчас находятся около музея, экономического музея в Втором Крыму.
Благодарим Анну Юрьевну и Наталью Владимировну за очень интересный рассказ об их паломничестве, без которого мы бы не узнали об этих людях.
Второй голос.И я передаю слово Валерии Борисовне Кузнецовой, которая расскажет об устных воспоминаниях о Марине Цветаевой в коллекции фонодокументов научной библиотеки МГУ. Пожалуйста.
Первый голос.Прежде всего я хотела бы сказать несколько слов о происхождении и специфике наших воспоминаний, потому что устные воспоминания не вполне традиционный жанр. Устные воспоминания записываются в Московском университете.
Второй голос.Устные воспоминания записываются в Московском университете с 1966 года и начал эту работу замечательный человек, вот я бы хотела присоединиться к сказанным уже сегодня словам насчет очень высокого звания хранителей культуры, действительно подлинный хранитель культуры, Виктор Дмитриевич Дувакин. В прошлом он был доцентом кафедры советской литературы филологического факультета, но события сложились так, что с факультета его уволили, но тогдашний ректор университета Иван Георгиевич Петровский взял его под свою опеку и дал возможность записывать эти устные воспоминания на кафедре научной информации.
Причем Виктор Дмитриевич Двакин был фанатично предан Маяковскому, это был его любимый поэт, и прежде всего пошли записи, именно связанные с биографией Маяковского. А вторым любимым поэтом Виктора Дмитриевича была Марина Ивановна Цветаева. — Я еще раз повторю годы, когда это писалось, начинались эти записи. 1966 год. О Марине Цветаевой еще практически почти ничего не известно. Вышел первый сборничек, начинает что-то выходить.
И, наверное, если перефразировать Чехова, она была тогда поэтом незапрещенным циркулярным, но и неразрешенным вполне. И поэтому сложно довольно оказалось с записями. Но я уже сказала, что первые записи были посвящены биографии Маяковского, и позиция Дувакина была такова – записывать людей, которые сами не пишут воспоминания, чтобы сохранить то, что может уйти с уходом этих людей. Во-первых, и во-вторых, он старался писать всех, кто хотя бы мельком, хотя бы раз видел Маяковского. Потом тема расширяется, поскольку затрагивается очень много интересных других имен. О Марине Ивановне Цветаевой Виктор Дмитриевич пытался спрашивать всех специально и чаще всего получал всего лишь скупые отзывы просто о творчестве, об отношении к творчеству.
И вдруг в одной из первых же записей, это была 33-я запись, это было в 67-м году, в конце 66-го он начинает, вдруг удача. Переводчик Самуил Борисович Болотин, рассказывая Маяковскому, вдруг говорит о смерти Марины Цветаевой, о переписке с Ариадной Фронт. А что, вы там были? Нет, там была моя жена Сикорская. — Вторая запись связана именно как раз с записью Сикорской. Татьяна Сергеевна Сикорская пришла на квартиру к Дувакину, рассказала то, что она знала. И так пошли записи. Немного, но все-таки записи есть. Материал у нас не очень большой, я еще раз говорю.
Более того, я потом конкретно остановлюсь на ряде записей, это то, что касается истории появления у нас воспоминаний о Цветаевой. А теперь несколько слов о жанре этих воспоминаний. Некоторые из наших авторов после уже беседы с Дулайкиным записали свои воспоминания, например, Сосинский. Но это совсем другое. Это совершенно другой текст фактически, потому что то, что делал Виктор Дмитриевич, это беседа. Это действительно откровенная беседа, где люди гораздо меньше стеснены внутренней цензуры, ведь внутренняя цензура диктуется вовсе не только тем, что время давит.
Но человек наедине с бумагой сдерживает какие-то свои эмоции. Он понимает, если он предназначает для публикации свои воспоминания, что что-то, может быть, не совсем ловко сказать. — Поэтому беседы, которые хранятся у нас, во-первых, полнее, во-вторых, откровеннее и эмоциональнее. Более того, жанр беседы позволяет что-то сразу по ходу дела уточнить. Это вот характер наших воспоминаний. Теперь что же конкретно у нас есть? Я уже сказала, не так много, потому что далеко не все хотели откровенно говорить о Цветаевой.
Прежде всего, вот мне бы хотелось остановиться на одной из первых записей, которую я потом продемонстрирую. Это запись беседы с Татьяной Сергеевной Сикорской, бывшей на том же самом пароходе, который вез Марину Ивановну в Елабугу, потом рядом с ней прожившие эти несколько страшных дней, но это вы все сами услышите. Еще вот интересная запись, это была беседа втроем, беседа с вернувшимися незадолго до встречи с Дувакиным из-за границы, Ариадной Викторовной Черновой-Сосинской и, ну, по-разному его Владимир Брониславович, по-разному его называют Сосинским.
Это несколько бесед фактически состоялось у Дувакина с этими людьми, и почти в каждой беседе они возвращались к Марине Ивановне Цветовой.
Первый голос.О чем они рассказывают?
Второй голос.Ариадна Викторовна рассказывает о своем знакомстве еще в Праге в 1923 году с Мариной Ивановной, частично повторяя и дополняя опубликованные воспоминания о своей матери.
Первый голос.Она присутствовала при этой встрече.
Второй голос.О жизни рядом, вот в одной квартире в Париже в 1924 году и о переписке своей с Мариной Ивановной, о первом вечере Марины Ивановны в Париже, о своей переписке с Мариной Ивановной, порой цитируя эти письма.
Первый голос.Ну, а, конечно, об этой знаменитой надписи полудочки-полусестре подарка Цветаевой.
Второй голос.Владимир Брониславович познакомился с Мариной Ивановной в Париже в 1924-м. Частично повторяет, вот я говорила уже опубликованное, о несостоявшейся дуэли своей с Терапиано, о драке с Юрием Терапиано и о несостоявшейся дуэли.
Первый голос.В воспоминаниях он, по-моему, не называет имени в письменных мемуарах. Это был Терапиано. Там есть еще один интересный момент. Он говорит, почему не состоялась эта дуэль. Его вызвали в департамент полиции и сказали, что вот поступило донесение на него от ряда литераторов, в частности, там на Ансбергерова, что он нарушает законы французского государства. Собирается дуэль организовать.
Второй голос.Ну и делятся своими какими-то наблюдениями за отношениями Марины Ивановны с людьми.
Первый голос.Еще интересный момент. Уже приехав в Россию, Владимир Владимирович встречался с Борисом Леонидовичем Пастернаком. И он в беседе пересказывает свой разговор с Пастернаком о Марине Ивановне Светаевой. О бесконечном сожалению, но все мы знаем, что Борис Леонидович испытывал постоянное чувство вины за гибель Марины Ивановны.
Второй голос.И Борис Леонидович рассказал ему о своей встрече за границей с Мариной Ивановной и о своей встрече с ней в России, Испытывая вот именно такое, виня себя в том, что он не оттолкнул, но и не принял ее здесь в России полностью, как она на это могла рассчитывать. Довольно большая и интересная запись, это запись Анастасии Ивановны Цветаевой, одна из самых больших записей. Но вот здесь надо, к сожалению, сказать о том, что к тому времени уже были опубликованы частично воспоминания Анастасии Ивановны, и она работала над их продолжением, и она категорически отказывалась говорить.
Она говорила, я не рассказчик, я писатель. Но тем не менее, ее иногда удавалось вызывать на какие-то разговоры, в основном задев за живое. Как только речь заходила о воспоминаниях, Анастасия Ивановна взрывалась и говорила, это они все болтают, и начинала выдавать свою версию. Вот таким вот образом удалось получить рассказ о взаимоотношениях сестер Цветаевых и в основном Марины Ивановны с Миндлиным, к тому времени вышла его книга мемуаров, и узнать, что удалось собрать Анастасии Ивановне, связанное с судьбой Мура, вот к тому времени.
Первый голос.Поскольку отзывы о Муре обычно бывали весьма отрицательные, ну вот она стала говорить о том, какой это был талантливый мальчик.
Второй голос.Она читает также отрывки из своих написанных воспоминаний, но что интереснее, больше часа она читает ранние стихи Марины Цветаевой. Причем читает только те стихи, которые они исполняли вместе, дуэтом, Пытаясь передать те самые интонации. Это стихи в основном из первых трех сборников. Вот такая вот запись. И еще из более-менее полных записей запись воспоминаний вдовы Асеева о визите Цветаевой к ним сначала в Москве, а потом в Чисток.
Вот это, мне кажется, запись достаточно интересная. И потом о приезде Георгия Эфрона после смерти матери снова к ним в Чистополь. Георгий предлагал Асееву архив матери, он приехал, чтобы передать архив матери. Николай Николаевич взять этот архив категорически отказался.
Первый голос.Сказал, ну он был напуган историей, как объясняет его вдова с архивом Хлебникова, когда Маяковского обвиняли в плагиате, и сказал, что я категорически не беру никаких архивов. Вот есть музей, пожалуйста, передавайте в музей. Но если учесть, что это был 1941 год, конечно, это было очень все рискованно.
Второй голос.Вот такая вот есть запись. Остальные записи более краткие, это записи более-менее развернутые. Остальные записи более краткие, но, на мой взгляд, среди них есть довольно интересные. В частности, Леонид Иванович Тимофеев, близкий знакомый Бывакина, рассказывает об истории вот этого неизданного сборника уже после возвращения Цветаева, о своей рецензии на этот сборник внутренний и об отношении Цветаевой к этой рецензии, что ему удалось узнать.
Дальше, что еще у нас? Сейчас Виктор Ефимович Ардов, который присутствовал при встрече, но не при разговоре, а именно при встрече Цветаевой и Ахматовой в квартире Ардовых, говорит, как вот начиналась, как состоялась эта встреча. И, собственно говоря, именно он познакомился в Голицыне с Цветаевой и каким-то образом связал их. Но это как раз опубликовано, вот этот небольшой прогресс опубликован, выходила по нашим материалам книга о Дане Ахматове, и запись Ардова там есть.
— Интересна запись Марии Степановны Волошиной. Она не очень много говорит о Цветаевой, не потому, чтобы она мало ее знала. Интересны ее воспоминания об отце Цветаевой, Иване Владимировиче, потому что она знала его в детстве. Она жила в доме Добротворских. И присутствовала, вот он возил ее девочкой еще в музей накануне открытия. Она говорит об отце Марины Ивановны, о том, как она видела Марину Ивановну в детстве, но отношения у них никогда не складывались, потому что ей виделся все время в Марине Ивановне снобизм, еще даже в молоденькой, в девочке, в Марине.
А Цветаева считала ее синим чулком. Вот так вот проходили, складывались эти взаимоотношения. Но здесь очень интересный такой момент. Волошин, чувствуя такое отношение своей жены, все время пытался объяснить особенности характера Цветаевой. И как говорит сама Мария Степановна, у них бытовала такая фраза, когда она чувствовала, что здесь что-то необычное, я подходила, как она рассказывает, к нему и говорила, Масенька, что, мы поэты? Он говорил, да, Маруся, мы поэты.
Вот «Мы поэты» это как раз сфигурировало прежде всего по отношению к Марине Ивановне Цветаевой. Есть очень небольшие такие записи, но интересные. Арий Давыдович Ротницкий, человек, который знаком, наверное, всем, кому приходилось получать в свое время через Литфонд какие-то льготы, который ведал похороны писательские на кого-то, у кого он не хоронил. Ротницкий. И в частности он говорит о том, как по просьбе Антокольского он искал ту самую комнату для Цветаевой, человеку, уехавшего надолго на север, где она и жила в Москве в последние годы.
Потом есть просто несколько упоминаний. О судьбе писем Цветаевой к Пастернаку, ставя под большое сомнение версию их потери, рассказывает Светловская, близкая знакомая Пастернака. И, наконец, Зильберштейн в процессе беседы показывает вот этот трагический, страшный, трагический документ. Это заявление Марины Ивановны с просьбой принять ее судомойку.
Первый голос.В это время как раз он говорит о том, что мечтает издать том лицом.