Первый голос.Ни одной строчки никогда, это ошибка, мы об этом не говорили с ней, но я никогда переводами не занималась, потому что переводы – это совершенно не моя область, и я, напротив, их не люблю. Никогда в жизни я не жила переводами, и вообще я долгое время в эмигранте жила, если не богато, но, во всяком случае, очень-очень хорошо. Гумилёв говорил, что заговор был, и он даже называл Таганцева. О Таганцевском заговоре говорили все.
Я помню, один день я приезжал к нему, и он сидит на полу, и кругом все книги, книги, книги. Я говорю, Николай Степанович, а что такое? А вот, говорит, проклятая прокоманда ещё, не знаю, куда я её положил, потому что засунул её в какую-то книгу и не могу найти. А книг у него действительно было много. У него были тысячи книг, и эти книги он в какую-то книгу положил, но в какую забыл. Гумилёв, чем был такой монархист, Гумилёв, главное, желал всегда играть роль.
Он безумно хотел гордиться всем. Характер у него был, в общем, не взрослый человек, а молодого человека. У него было масса, было ещё мальчика. Я не могу сказать, был ли это в проблемах, но, конечно, у него всегда было желание играть роль. Видите ли, конечно, он был, слушайте, очень милый человек, я его очень любила. Но, конечно, все время он играл, и все время он хотел как-то так показать себя выше всех других, и замечательно.
Когда я открыла чашу, я сказала, господи, это страшно опасно, и заговор, бросьте, бросьте. А он сказал, если это опасно, так тем более я должен этим заниматься. В общем, ничего не известно, кроме дурацкого стихотворения, которое было, как будто он его вытропал. Это, конечно, чепуха, потому что какие-то движки, которые приписывает Гумилёв. Еще был слух, что когда к нему пришли, то он думал, что его освобождают. Он все время ждал, что его освобождают.
И он скачал, говорит, а, с вещами? А ему сказали, нет, не с вещами. Тогда он перекрестился и сказал, ну, идем. Так ли это было или нет, я не знаю. Кроме того, тоже как будто какой-то расстрельщик говорил, а, ну, он все время футфоролил, мы его тут и прихлопнули. Так, он себя отворолил, ваш Гребенев. А еще есть один слух, что когда поехал в Горки, все, что как будто Ленин сказал, чтобы отложили бы каждый. А ЧК, которая была, когда Московская и Петербургская в контрах, так они поспешили и его раньше расстреляли и сделали вид, что это телеграмма не получили.
Опять это был слух. Правда ли это или неправда, я тоже не знаю. У меня очень хорошая квартира. Квартира моего мужа, второго, Горбова. Четыре комнаты, четыре очень большие комнаты. И у меня живут люди всегда, так как я боюсь одна. У меня живут мои знакомые, кто живет. Когда я приехала в Берлин, то мой отец не только мне взял комнату в пансионе, Но у меня была та же гостиная, где я принимала своих друзей. Так что потом, когда мой отец умер, я была его единственной наследницей.
У меня была квартира на углу Буа. И вообще даже почти роскошно жила. Я бывала и в Италии, и всюду на свой счет. Надо сказать, что вначале в «Солнце» молодые поэты были действительно герои. Они работали страшно. Но я к ним не принадлежала, наоборот, я устраивала балы для молодых. Все помогало, как могла. Какого-то вовне было, Беллица, чудный дом. Я купила ферму, которая обставилась. У меня тогда было такое предчувствие, да, было предчувствие, ради бога не ужасе, я помню.
Цветаю, когда я вспоминаю ночь, я цветаю, так я спать не могу. Вы знаете, мне даже жалко, что я тогда устраивала балы для молодых, но ни разу мне в голову не пришло помочь ей, когда я давал по тысяче франков молодым поэтам и все такое. Но надо сказать, что у нее был такой довольно трудный характер, она была вызывающая. И в особости нас, эстетов, как она называла, она терпеть не могла. Единственный раз я видала, когда она была милой и очаровательной, это был в тот последний вечер перед ее отъездом.
И тогда она же и сказала еще, «Ах, еще одна несостоявшаяся встреча, если бы я была у вас раньше». С Гумилем мы были действительно чрезвычайно дружны. Он действительно был один из людей, который был мне душевно близок. Хотя, конечно, с другой стороны, он был всегда немножко мэтром и всегда так немножко передо мной гордился. Еще было доверие. Он считал, что если он прочет сих творений, и эти творения сразу запомнит, то это значит очень хорошие сихи.
А я, так как я хотела его угодить, наловчился на его чтение запоминать его стихи. Я так понемножку мульсил таким образом. Конечно, я с ним не спорила. Видите, теперь его стараются добавлять безумными эрудитами, философами и тем самым. Этого не было. А Гумилёв вы знаете, он был большой, высокий, очень узкоплечий, неуклюжий, косолапый немножко, но держался безумно прямо и с безумно, так сказать, всегда откинутой головой. Он был некрасивый.
У него был серый такой волос и такое плоское лицо. Некрасивый нос. Все было плоское. Не особо красивый, но с другой стороны он воображал, что он очень хорош. Ах, я вам даже расскажу очень странную маленькую вещь. Один прекрасное утро, Я прихожу к нему и говорю, знаете, я сегодня проснулся и думаю, как странно, вот умрет человек, как жалко. Но не то, что он поэт большой, что он приплаватель, что он то и сё, а человек с такими прекрасными ушами.
И уши действительно были хорошие. Маленькие такие ушки и такие розоватые. Чтобы мужчина любовался своими ушами, я первый раз визеты слышала. А потом он еще страшно любил свои руки. И он говорил, у меня замечательно красивая баба. Я помню, как раз когда был вечер, читали его стихи. И я вышел в коридор, и две какие-то девчонки молодые рыдали, прям, что нельзя было их успокоить, что Гумилёв умер. У Гумилёва был огромный список, такой, пандюанский.
У него было масса-масса всяких влюблённых в него девчонок. И всем этим девчонкам он дарил стишки, какое-нибудь стихотворение своё. И они думали, что теперь они прославятся навсегда. В последний год он был до того активен, что он праздник. Он работал, работал, работал. Он вообще никогда еще себя так чудно не чувствовал, как теперь, в последний год. Он хотел назвать свою последнюю книгу «На полдороге стран Сизимова». И потом мне вот так говорят, слушайте, я проснулась в ужасе.
Значит, мне надо умирать уже в 70 лет. Да что я, с ума сошел? Я хочу жить до 100 лет.