Первый голос.Николай Леонидович Аболенский, зять Льва Николаевича, был женат на его дочери Марии Львовны, рассказывал мне. В конце 90-х годов, один раз, зимой, в Москве, мне понадобилось по неотложному делу увидеть Льва Николаевича. Я подошел к его кабинету, осторожно постучал. «Пожалуйста, войдите!» – отозвался голос. хожу вижу ли у николая сидит за письменным столом но не пишет а повернул голову налево к окну и пристально на что-то глядит я спросил но николаевич на что же ты так смотришь он ответил на учителя своего смотрю на какого такого учителя она ворону я сказал не понимаю почему это ворона твой учитель а потому что научит меня как жить то есть как это учит жить а вот как последние дни она повадилась сюда прилетать. Встанет на эту ветку возле ствола и пойдет по ней. Почему-то понравилась ей такая прогулка. У ворон это бывает. Идет и идет, дойдет до конца ветки, а когда конец ветки опустится, раскачается, и ей станет идти неудобно, опасно, она вдруг как оттолкнется, Как спорхнет, вот и сейчас, воскликнул Леонид Николаевич, вот и взмахнула крыльями, вот и поднялась.
Ах, молодец! Так и нам следует поступать. Но почему нам следует поступать, как эта ворона? А вот почему. Сегодня утром мне было очень тяжко, уныло от этого нашего семейного несогласия. Показалось мне, что все у меня в жизни плохо Никакого выгода из моего положения нет И вот я пришел сюда, сел за стол и начал думать Что же мне делать? Что делать? И не мог придумать ничего хорошего Глянул в окно И вдруг вижу мою приятельницу, эту ворону Она уже тут как тут Опять взлетела на ветку, опять пошла по ней Опять добралась до конца ветки А когда ей стала угрожать опасность Распустила крылья и взметнулась кверху Мне и пришло в голову Что ведь я тоже самое могу и должен делать, что она Когда плохо, когда трудно, тоже подниматься кверху Ведь у меня, у души моей, тоже есть крылья.
Надо только развернуть их и взлететь. Я и попробовал это. Представил себе, что поднялся ввысь над всем тем, что меня тяготило, угнетало. И удивительное дело. От одной только мысли, что возношусь куда-то, как птица, мне стало легче. И всем, всем советую о своих крыльях вспоминать и возноситься. Да всем ли, Леон Николаевич, это доступно? Всем. Всем? Ответил он решительно. А мне кажется, не всем. Мне думаете, есть люди с подрезанными крыльями, а есть и совсем без крыльев.
Они только ползать могут. — Нет, нет, все с крыльями. Совсем без крыл их нет, — горячо возразил Леонид Николаевич. — Только у одних крылья меньше, слабее, у других больше, сильнее. А у некоторых они от неупотребления временно атрофировались, но у всех они есть, крылья. И даже не представляешь себе, кто какими может обладать крыльями. Вот будто бы совсем безвольный, никудышный человечешка, как будто в самом деле бескрылый.
А наступает момент, и вдруг он совершает великий подвиг. «Каким образом? Откуда у него взялись силы для подвига?» «Только от его крыльев, силу которых ни он сам и никто не подозревал». Леонид Николаевич поглядел в окно и радостно воскликнул. «Ишь, опять летит, опять будет учить!» Так говорил Аболенский, но он ошибся. Мысль о крыльях души зародилась у Леонида Николаевича не в связи с прилетавшей к нему зимой в Москве на дерево вороной, а еще лет за 30 до этого случая.
В его записной книжке от 28 октября 1879 года, когда ему было 51 год, есть уже рассуждение о бескрылых и крылатых людях. В молодом возрасте стремление внутренне возноситься выражалась у Льва Николаевича в попытках вспорхнуть над тяжелой действительностью, как он писал об этом в письме к Боткину от 21 октября 1957 года. Так было и всю его последующую жизнь. И характерно для него одно наблюдение, сделанное над ним известным художественным критиком Стасовым, Писавшим о нем и его окружающих Письме к брату от 13 сентября 1896 года Большая эта душа Ничем ее не проймешь И она продолжает нести среди них Как орел великий На секунды опускается До всех их мелочей, пустяков и ничтожеств И тотчас как махнет крылом Как оттолкнется пятки от материка, так и пошел, пошел вверх, внезапно и стремительно, скоро одна только светлая точка мелькает в голубом небе.
Эти строки были написаны, когда Льву Николаевичу исполнилось 68 лет. Но такое же впечатление он производил и в 27 лет, когда его впервые увидел Некрасов, который писал Боткину 24 ноября 1855 года. Приехал Толстой. Что это за милый человек? А уж какой умница! Милый, энергический, благородный юноша. Сокол, а может быть и орел. Это же выразил и Апухтин в стихотворении, написанном в 1877 году и посвященном Льву Николаевичу, когда ему было 49 лет.
Кто по земле ползет, шипя на все змеею, тот видит цор один. И только для орла, парящего легко и вольно над землею, вся даль безбрежная светла.