Первый голос.Очень многие просят о встрече с Ираклием Андронниковым, ждут его новых выступлений и давно хотят узнать, как Андронников пришел к устному рассказу, с чего начинал. Писем я цитировать не стану, их изрядное количество, и все они переданы Ираклию Ларсабовичу. А вот ответить вам, поведать биографию устного рассказа, мы договорились. Так, Виталий Ларсабович?
Второй голос.Наверное, надо начать с того, что привлекло меня к рассказыванию А для этого придется обратиться немного к семейной истории Хорошими рассказчиками были братья моей бабки с материнской стороны Ильины В Петербурге в доме бабки и деда, известного историка и педагога Гуревича Бывали Салтыков Щедрин, поэты Полонский, Плещеев, Вейнберг Знаменитый юрист и великолепный рассказчик Анатолий Федорович Кони И что особенно для меня важно, Иван Федорович Горбунов Актер и знаменитый автор устных рассказов, исполнявший их с искусством неподражаемым И вот отзвуки вечеров Горбунова я слышал с тех пор, как помню себя.
Увлекательно рассказывал мой отец, Буарсап Николаевич Андроник Ашвили, или, как писалось в ту пору, Андроников. Родился он в Кахетии, в семье скромного капитана, потерявшего на войне зрение. Среднее образование получил в Тифлисе, а затем поступил на юридический факультет Петербургского университета, продолжил образование за границей и, приобретя обширные юридические и философские познания, вступил в петербургскую адвокатуру и участвовал в крупнейших политических процессах.
Назову такие, как дело Батумской рабочей демонстрации 1902 года, дело Совета рабочих депутатов в Петербурге, дело матросов Черноморского флота, Ростовского вооруженного восстания 1906 года, дело Гагринской республики. При этом он считался выдающимся судебным оратором. Я родился в Петербурге в 1908 году и в 9 лет был свидетелем Великой Октябрьской революции, тех событий ее, которые происходили на нашей Знаменской улице, наименованной впоследствии улицею Восстания.
В 1918 году отец получил приглашение читать курс по истории философии в Тульском педагогическом институте, куда он и переехал, а нас, семью, поселил в деревне под Тулой, где мы прожили без выезда два с половиной года и откуда пошло у меня знакомство с народной образной речью и вкус к языку. Потом мы жили в Москве, а осенью 1921 года переселились в Тбилиси. В Тбилиси я учился и кончил школу. Узнал, что такое театр, что такое музыка.
Познакомился с нотной грамотой, много читал. Последовательно, проходя через увлечения Лермонтовым, Пушкиным, Руставели, Гоголем, Шекспиром, Толстым, драматургией Горького, Чеховым, Тютчевым, Боротынским. Только в ту пору еще не знал, кто станет для меня главным. Но самым важным было то, что я увидел и полюбил Грузию, ее природу, ее историю и поэзию, ее песни, обычаи. все то высокое, что соединяло и соединяет две великих культуры.
Наш дом был всегда полон писателей, режиссеры, актеры, художники, музыканты, юристы, ученые. Кто только не бывал у нас. Тициан Табидзе, Паоло Яшвили, Коте Марджанишвили, Сандро Ахметели, приезжие из москвы из ленинграда разумеется в этой среде моя природная склонность к литературе к искусствам к наукам гуманитарным получала подтверждение крепло с окончанием школы решено было что я поеду держать экзамены в ленинградский университет и летом 1925 года я отправился в Ленинград и поселился у родных матери. В их квартире жил историк и теоретик литературы профессор Борис Михайлович Эйхенбаум, находившийся в те годы в Зените. С первых же дней я попал в круг талантливых ученых и литераторов, и принятый на историко-филологический факультет университета поступил еще и на словесное отделение Института истории искусств в Университете обстоятельной изучались основы марксизма. Он оснастил нас марксистским мировоззрением. Будем благодарны ему.
Историю и теорию литературы, стилистику, историю русского языка я слушал одновременно в двух вузах у профессоров Эхенбаума, Жермунского, Томашевского, Гуковского, Виктора Владимировича Виноградова. Занимался в семинаре замечательного лингвиста, академика Щербы. На других отделениях слушал историков Преснякова, Платонова, Тарля слушал, языковеда Мара. Но старался выбирать тех, кто отличался красноречием, кто умел увлекать аудиторию и даже как Тарля полностью покорять ее.
Ходил даже на физико-математический факультет. Слушал блестящего лектора, там читал лекции профессора физики Хвольцин. В последствии в филармонии восхищался красноречием музыковеда Ивана Ивановича Салертинского. К этому времени относится знакомство с писателем и ученым Юрием Николаевичем Тыняновым, которое перешло потом в дружеские отношения ученика и учителя. А началось с того, что я добывал для него справки в публичной библиотеке, а он читал мне страницы новых своих исследований.
и посвящал меня в пушкинскую эпоху. Сам он не только тонко ее ощущал, Княнов жил в ее атмосфере. Он как бы играл ее и в романах, и в жизни. Рассказывая, он изображал Пушкина, и Грибоедова, и Кюхельбекера, и Ермолова генерала уважительно и слегка намеком. Современников своих показывал очень похоже, остро, смешно, гротескно. Однажды в кабинете Бориса Михайловича Эхенбаума я с трепетом слушал самого Маяковского. Не из 20-го зала капела, а на расстоянии руки.
В 1926 году литературные мои интересы стали превозмогать любовь к музыке. Я начал ходить на все симфонические концерты и по запискам посещал классы консерватории. Дома занимался теорией и историей музыки. Но практическую мою деятельность определил университетский диплом литература. В 1930 году один из самых серьезных, веселых и добрых людей, Евгений Львович Шварц, в ту пору начинавший драматург, устроил меня секретарем в редакцию журналов «Геш» и «Чиж».
Если юмор шлифуют и ставят подобно голосу, то здесь была отличная школа. Отсюда я попал в редакцию детской литературы в число сотрудников Самуила Яковлевича Маршака. Я в ту пору еще ничего не писал, а только присматривался, как рождались толковые и полезные, а порой и высокопоэтические книги. Я считаю себя многим обязанным этому опыту. Но я мог при этом сказать словами Михаила Ивановича Глинки «Музыка — душа моя». По протекции Ивана Ивановича Солертинского я поступил лектором в Ленинградскую филармонию.
Что из этого вышло, знает каждый, кто слышал мой рассказ первый раз на эстраде. Как лектор я оказался застенчив, скован, косноязычен и никуда не годился. Пришлось поклониться музыкальной редакции «Радио». Потом взяли публичную библиотеку, стал библиографом. Наконец Илья Самойлович Зильберштейн, создатель историко-литературного издания «Литературное наследство», приехал из Москвы и пригласил меня на должность ленинградского представителя редакции.
Редакция находилась в Москве, а я должен был быть ее ленинградским уполномоченным. Эта работа принесла мне обширные связи с миром. Писатели, литературоведов, историков. Научила сложным архивным и библиографическим поискам. Оснастила техникой литературоведческого труда. К тому же времени относится начало моей усердной работы в помощь учителю моему Борису Михайловичу Эхинбауму. Собирание справок и фактов для примечаний к сочинениям Лермонтова возбудили во мне желание и самому открыть нечто новое.
Ленинградский Пушкинский дом Академии наук СССР с его архивом, музеем и библиотекой стал для меня просто родным домом. Очень скоро мое увлечение поэзией Лермонтова приобрело характер неугасимого азарта и страсти. Мне помогало в работе знание географии Лермонтова. Петербург, Москва, Кавказ. Они были знакомы мне с самого детства. Я видел Лермонтова как бы вписанным в реальную жизнь. На стихи наплывали улицы, степи, горы, ущелья, реки, дома.
Да и сейчас конкретно образное представление, где, как, когда, отлично помогает работе. Разнообразие занятий и увлечений меня не смущало. Хотя кроме Лермонтовой музыки была еще одна страсть. Страсть изображать и рассказывать. Никто меня этому не учил Я делал это по неисповедимой потребности перевоплощаться Становиться другими людьми, мыслить и говорить за них Воспроизводить в образе то, что они говорили И то, чего даже они не говорили, но могли бы сказать И при этом импровизировал так, чтобы моим героям трудно было бы опровергнуть эти изображения чтобы, опровергая, они становились бы еще более похожими на мои рассказы о них.
Когда это началось? Кажется, в детстве. Во всяком случае, в школе в Тбилиси я уже изображал певцов, дирижеров, оркестр, актеров, учителей, знакомых, особенно знакомых старух. И делал это, как говорили, похоже. Кроме того, любил пересказывать прочитанные книги. драматические и оперные спектакли. Но тут дело осложнялось тем, что рассказывать я не умел. Говорил несвязно, сбивчиво, бестолково, испуганно. И при этом первый смеялся.
Мне посчастливилось. Классы первой ступени я проходил в те годы, когда школа искала новые формы работы. И классная наставница, звали ее Верой Генриховной Дерк, учеников, выражавших желание рассказать что-нибудь от себя, всячески поощряла. Но при этом постоянно нас останавливала, то задаст наводящий вопрос, то сама перескажет скомканное. меня она научила слушать, что я рассказываю, слушать как бы со стороны. Мешала мне больше всего патологическая застенчивость, которая странным образом уживалась с беспечностью и безудержным стремлением смешить, лицедействовать.
Причем, как только я скрывался за образом, скованность начисто исчезала. А начну от себя рассказывать, дрожу. Но я воспитывался и жил в Грузии, самой красноречивой стране. Тут было у кого поучиться. Импровизаторы, рассказчики, собеседники. Коридор Ленинградского университета стал для меня и аудиторией, и лабораторией, где под свежим впечатлением я по целому часу мог импровизировать в образе того профессора, лекцию которого только что слушал.
Вокруг собиралось обычно от двух до десяти человек Если больше, я замолкал Много Это была пора всеобщего увлечения Жанром художественного чтения Искусством Яхонтова, Закушника Проза произнесенная, интерпретированная Воплощенная в интонациях Удостоверенная личностью живого рассказчика ставшая театром в одном лице, и стих Маяковского, воплотивший его разговорные интонации с беспредельной свободой, исполнявшейся им самим, все это сообщало необыкновенную выразительность печатному слову. Великая революция в стране, где было мало бумаги и миллионы неграмотных, вызвала к жизни новую форму искусства, уже подготовленную расцветом русского психологического Слово писателя, сказанное с эстрады, обращалось уже не к уединенным читателям, а к огромной аудитории, воздействовало на них не порознь, а восхищало всех вместе, одновременно.
Новое искусство требовало воображения, восприятия творческого, активного. В искусстве Яхонтова чудесно соединились слово трибуна, оратора с искусством актера и вдохновением поэта. Это открывало путь устной литературе, но слово классиков и знаменитых писателей современности было одно, а лицедейство никому неведомого студента другое. Для имитатора, как называли меня некоторые в ту пору, для имитатора известных писателей, музыкантов, актеров, кресла на серьезной литературной эстраде не было.
С одной стороны, пример Тынянова ободрял, но тот же Тынянов не советовал идти на эстраду. Поэтому я рассказывал в гостях, рассказывал в коридорах издательств, на лестнице публичной библиотеки. Всюду только выслушали. Число тех, кто, узнавая моих героев, смеялся, росло. У меня же возникали все новые роли, которые в процессе рассказывания варьировались, уточнялись, шлифовались. Я изображал Алексея Николаевича Толстого, с которым познакомился еще в 1925 году, а потом часто виделся у него на даче в детском селе.
Изображал Самуила Яковлевича Маршака и великого актера Василия Ивановича Качалова и другого замечательнейшего актера Илариона Николаевича Певцова. Показывал профессоров Жермунского, Пиксанова, академика Щербу, тбилисского дядюшку Илью Элевтеровича Зурабишвили, литератора и вдохновенного меломана, и старую глухую актрису Марью Михайловну Сапарову Абашидзе, и других разнохарактерных тбилисских старух. В разные годы у меня были замечательные тренеры. Евгений Львович Шварц, Валентин Петрович Катаев, Юрий Карлович Олеша. Они дразнили меня, задавали вопросы, требуя мгновенных ответов в образах Толстого, Маршака, Академика Шмита или других моих персонажей.
Замечательного таланта ученый Григорий Александрович Гуковский, которому я много обязан в знании русской литературы, всегда очень горячо поддерживал, принимал мои рассказывания и представления, и делал у меня множество строгих, но очень полезных для меня замечаний. И пусть это не покажется странным, я многому научился у тех, в образы которых я внедрялся. Я и до сих пор становлюсь находчивее, думая в образе. И уж во всяком случае то, что я говорю за другого, шире моих личных возможностей.
Так я научился председательствовать на собраниях, думая за Фадеева. Довольно толково редактирую рукописи в манере Маршака. Вникаю в структуру стихов, проверяя их мелодику и логические акценты голосом Яхонтова. Становлюсь Борисом Леонидовичем Пастернаком Начинаю видеть вокруг то, чего я никогда не замечал И удивляюсь ассоциациям, которые в собственном моем сознании никогда не рождались Что же касается Ивана Ивановича Солертинского То в его образе я могу быть и быстроумным, и остроумным Отнюдь не обладая этими качествами в той мере, в какой был наделенными Легендарный по уму и талантом Иван Иванович Но все это было уже потом А сейчас надо вернуться к середине 30-х годов. К этому времени не только писатели, но и довольно широкий круг художественной интеллигенции Ленинграда с рассказами моими по домам уже познакомились, а публично я еще ни разу не выступал.
В случай представился. Приехавший из Москвы Федор Маркович Левин, тогдашний директор издательства «Советский писатель», услышал меня и предложил мне дебют в Московском клубе писателей. Я согласился. Выступление в Москве состоялось 7 февраля 1935 года. К удивлению писателей пришло много, много смеялись, но меня, по счастью, восприняли по-серьезному. Очень ободрило меня присутствие и успокоили добрые напутствия Владимира Николаевича Яхонтова.
Четыре дня спустя появилась рецензия в литературной газете. Еще до этого Всеволод Иванов рассказал обо мне Алексею Максимовичу Горькому, и Горький выразил желание послушать меня. День, проведенный на его даче в Горках, определил всю мою жизнь. Горький, великий мастер устных воспоминаний меня поддержал. Вследствие этого в 30 днях, был журнал такой 30 дней, были напечатаны стенограммы трех моих устных рассказов с его весьма лестными для меня вступительными словами.
Передо мной открывался путь в литературу и другой путь на эстраду. Но перспектива стать профессиональным артистом эстрады меня беспокоила. возникала проблема репертуара о чем я буду рассказывать когда первый интерес ко мне схлынет как я буду утверждать свои тексты если не пишу их а говорю и каждый раз по-иному почти все кто слышал меня считали что то что я делал доступно лишь кругу прикосновенных к искусству сами этого не думал но с мнением этим считался стать писателем но стоило мне взяться за перо все пропадало. Не ложился устный текст на бумагу. Самым верным показался мне скромный путь комментатора, разыскателя новых фактов о Лермонтове. И вот, решив навсегда остаться в Москве, я поступил в рукописное отделение Ленинской библиотеки, а в свободное время продолжал занятия Лермонтовым. Между тем, стремясь разгадать тайны его биографии, я переживал то неудачи, то радости, встречал на пути своих розысков множество людей интересных, острохарактерных.
И с увлечением пересказывал потом знакомым свои научные приключения. Однажды, это было летом 1937 года, я в поезде стал рассказывать редактору журнала «Пионер» Ивантору, Как интересно и трудно было разгадывать таинственные инициалы Натальи Федоровны Ивановой, которой Лермонтов в юности посвятил десятки своих стихотворений. Ивантер усмотрел в этом занимательное чтение для ребят школьного возраста и убедил меня записать эту историю.
В сущности, я не писал ее. Ее застенографировали, а я только выправил текст. Так в 1938 году в «Пионере» появился мой первый письменный серьезный рассказ «Загадка НФИ». В ту пору я еще не догадывался, что он опять станет устным и что я буду его исполнять с эстрады. Тогда я понял только одно, что я нашел способ доступно рассказывать о приключениях литературоведа, который, подобно детективу, обнаруживает мельчайшие и почти неуловимые факты и связывает их между собой.
Строить уму заключение, ведущее от частных наблюдений к общим выводам и, наоборот, от общих положений к наблюдениям частным, я учился еще у отца, который всю жизнь требовал от меня строгой логики, приохотил к чтению речей крупнейших адвокатов и нередко рассказывал о судебных процессах, в которых участвовал сам. Неожиданно для меня самого из примечаний возникло опять что-то совершенно другое. С верного пути комментатора меня снова отнесло в сторону.
Немалую роль сыграла здесь дружба с Виктором Борисовичем Шкловским, который, прочитав в журнале мою компилятивную статейку, обрушился на меня, запретив мне искать творческое счастье на обыкновенных путях и писать то, что может написать каждый грамотный человек. Копаясь в архивах, я продолжал выступать понемногу, то в Москве, то в Ленинграде, в клубах интеллигенции. Обретал профессиональный опыт. Как и теперь немалую пользу оказывали мне советы и замечания жены Вивианы Абелевны Андрониковой, актрисы, работавшие в ту пору в театре-студии под руководством Рубена Николаевича Симонова.
И все же от предложения выступать с афишей с продажей билетов я упорно отказывался. Жанр не был защищен прочной традицией, не входил, как говорится, в систему. Колебания кончились в марте 1941 года, когда администратор Павел Ильич Лавут, не спросив меня, а сославшись на какое-то мое согласие данное в прошлом году, расклеил афишу, под которую продал три выступления. Открытый концерт в Кома-аудитории МГУ рассеял некоторые из моих опасений, я проверк разговора о том, что изображение конкретных людей может быть интересно лишь тем, кто знает их лично.
Воспринимались характеры, ситуации. Если хотите, широкая публика реагировала объективнее, глубже. Сходство с незнакомыми ей моделями моих устных рассказов угадывалось по самим рассказам. Критик Владимир Борисович Александров, который написал обо мне статью, привел в подтверждение мысль о живописных портретах, мысль, которую обронил когда-то современник Пушкина, комедиограф Шаховской. Мы не знаем, с кого эти портреты списаны, но уверены, что они похожи.
Я стал выступать с афишей раза по два в неделю. Поехал на открытый концерт в Ленинград. Появилась рецензия в «Правде», похвальная, веселая, добрая и превосходные обстоятельные статьи Виктора Шкловского и Владимира Александрова. Утром 22 июня 1941 года, когда я читал напечатанную в тот день мою собственную статью о Лермонтовском стихотворении «Бородино», приближалось столетие гибели Лермонтова, радио сообщило о фашистском вторжении и о начале войны.
Ожидая назначения в одну из армейских газет Я продолжал работать на юбилейной выставке Лермонтова А потом поступил в литературный музей Стремившийся раскрыть в передвижных выставках Патриотические мотивы и темы русской литературы Наконец, в январе 1942 года Я был назначен в газету Вперед на врага и убыл на Калининский фронт Устные рассказы пришлось отложить. Правда, иногда мне удавалось выступить на фронте перед бойцами, идущими в бой на завтра.
А на Смоленской земле у партизан Бати однажды исполнить рассказы перед отрядом, уходившим на операцию. Но до конца войны я в основном был писателем-пишущим. Это давалось с трудом. Речь устная и речь письменная Формы выражения мыслей различные. Написанное кажется искусственным, ненатуральным в звучании, а сказанное, но лишённое интонации, выглядит на бумаге, как набор приблизительных выражений. И текст этот надо ещё уметь написать.
Вряд ли кто-нибудь из советских литераторов моего поколения скажет о себе, что он выучился писать в армейской газете. А вот я говорю. Генерал Порфирий Георгиевич Чанчибадзе Я многое видел и многое понял. И решение вступить в партию созрело тогда на фронте. В 1942 году я появился перед московской публикой с новыми фронтовыми рассказами. А после окончания войны с прежней страстью вернулся к работе над Лермонтовым. В 1947 году я защитил диссертацию на тему «Разыскание о Лермонтове» и в том же сезоне произошло для меня событие не менее важное.
До тех пор устные рассказы были одно, а работа научная совершенно другое. А тут я решил вынести загадку НФИ на эстраду. Таким образом, в программе появился детективный рассказ, история поисков, в которую были вмонтированы лермонтовские стихи и портреты современников наших, владельцев старинных альбомов и хранителей семейных преданий. Раньше я повествовал в лицах, теперь же я не только играл, но и рассказывал А так как каждая история поисков легко становилась сюжетом еще одного рассказа Открылось как бы месторождение Нужно было только бурить А потом рассказывать с эстрады, как путешествуя по Кавказу приходилось отыскивать места листа, зарисованные Лермонтом во время его кавказских скитаний, или вспоминать о своей командировке в Актюбинск, где в частных руках хранилось полторы тысячи рукописей. Можно было сделать отчет и о тагильской находке. Не следует думать, что это было чтением вслух рассказов написанных. Нет, я сперва их рассказывал, а записывал потом, найдя и обточив форму. К сожалению, передать на бумаге интонации грузинских колхозников или владелицы баснословной коллекции,
или голоса современников Пушкина я не могу. Только в устном рассказе, как человек сказал, Ибо интонация может придать слову множество новых смыслов и даже обратный смысл. Это повышенное ощущение интонации идет у меня, очевидно, от музыки. В этом я совершенно уверен. В последнее время одна из самых увлекательных для меня тем – интонация Лермонтова. Интонация его стиха, мелодика его речи. Впрочем, я отвлекся. Я говорил о том, что научные разыскания, истории поисков стали входить в репертуар моего театра, а уже обкатанные на публике записывались и печатались в журналах и в книгах.
Что касается исполняемых мной монологов и сцен, то они в целом на бумагу и до сих пор не положены. И хотя попытки я делаю, но для меня несомненно, что, скажем, мои остужевские рассказы «Горло Шаляпина» или «Ошибка Сальвини» в изначальном, устном в своем варианте гораздо органичнее и богаче по смыслу. Напечатанные они теряют большую часть своих выразительных средств, а тем самым и содержание. Они просто пропадают без мимики, без жеста, без интонации, без портретного сходства с теми, о ком идет речь.
Без экспрессии исполнения, без самоличности рассказчика, наконец. По телевидению я выступил впервые в 1954 году, 7 июня. Это число я никогда не забуду. От него пошел отсчет времени моей работы для телевидения и по телевидению. Меня предупредили тогда, что монолог не может продолжаться по телевидению больше 10-12 минут. Телевизионный экран, говорили мне, требует действия в кадре. Но я верил в интерес зрителей к Лермонту, к его несчастной любви, к его молодым стихам.
Верил в загадку NFI, в ее сюжет, в целый калейдоскоп портретов. Уговорил предоставить мне час, и тут стало ясно, что зрителям может занимать не только действие в кадре, но и действие в монологе, произнесенном в кадре. С того дня я верно служу телевидению, выступаю с устными рассказами, с беседами, репортажами, комментариями. А когда возникла мысль закрепить мои программы в форме телевизионного фильма, я предложил ту же самую загадку NFI, плюс подпись под рисунком «Путешествие по Лермонтским маршрутам», плюс земляка Лермонтова, сторожа Лермонтской могилы.
«Загадка НФИ» — это фильм-монолог, фильм-рассказ, в котором зритель видит на экране то, о чем говорит рассказчик И его самого в других обстоятельствах Второй фильм — это сюиты из моих устных рассказов В нем я играю Алексея Максимовича Горького, Алексея Николаевича Толстого, Качалова, Маршака, Всеволода Иванова, Шкловского, Солертинского Яхонтова, Остужева, дирижера Гаука и, кажется, еще шесть или семь ролей, не помню сейчас.
Есть ли фильм Андроника в зале Чайковского? Это не значит, однако, что я могу рассказать с эстрады и с телевизионного экрана решительно все. Публицистические статьи или книгу Лермонтова в Грузии в 1837 году, которую я защитил в Московском университете в качестве докторской диссертации, с экрана я рассказывать не смогу, хотя они написаны разговорно. Рассказ есть рассказ. Хотя я занимаюсь Лермонтовым всю свою жизнь, Лермонтовым не ограничиваюсь.
Привлекает множество явлений культуры русской, грузинской, их взаимная связь, фигуры Пушкина, Руставели, Александра Чавчевадзе, Гоголя, Горького, Леонидзе, Чиковани. Захватывают тайны древнегрузинской нотописи и образ Шаляпина, искусство Яхонтова и искусство Довженко. Увлекает жанр научного поиска и теория телевидения, сокровища наших музеев и пушкинский праздник поэзии. Что касается книг, назову три из них. Лермонтов. Исследования и находки.
Я хочу рассказать вам и третью книгу, рассказы литература Веда. Новое издание этой книги заключает 11 рассказов о том, что было найдено и как было найдено авторам в разных городах и даже странах, и введено им в научный оборот. Вот. Эту книгу я считаю для себя особо принципиальной. В ней утверждается жанр, который иронически некоторые именуют занимательным литературоведением. А это неверно, потому что тут излагаются не чужие открытия в доступной для восприятия форме, а детектив без преступления, как выразился кто-то, или история приключений ученого.
Годы идут. Пора мне понять, что главное в жизни пройдено. Но, к сожалению, кажется, что в работе до главного я еще не дошел. Что многое надо еще исследовать и многое рассказать.
Первый голос.Конец первой дорожки десятого рулона.