Первый голос.Впервые я услышала стихи Блока в звучании весной 1907 года. Сила блоковской поэзии открылась мне не только со стороны глубокой мысли, но и своим музыкальным строем, без ощущения которого казалось немыслимым читать его стихи. Мои неизменные друзья по Московскому художественному театру Василий Иванович Качалов и жена Иванина Николаевна были немедленно вовлечены в пафос моего увлечения. И скоро томик Блока стал настольной книгой Василия Ивановича.
Когда Василий Иванович попадал в стихию поэзии, он отдавался ей целиком. Трудно, сказал он как-то, работая над блоковским циклом Родина, трудно проникнуть в сложный мир его образов, символов, но еще труднее овладеть пленительной формой, в которую он облекает свои поэтические образы. Но раз попав в заколдованный круг его поэзии, уже не расстанешься с ним никогда. Качалов любил Блока, читал его стихи удивительно, но в концертах избегал их читать.
Он говорил, что мир Блоковских мыслей и чувств ему никогда не передать на эстраде так, так, как он их ощущает, всегда неповторимо новыми, неожиданными и поражающими разнообразием тем и образов. Бывая в Москве, Блок бывал у Качаловых. Там я впервые встретилась с ним. У него была голова античной статуи, светлые холодные глаза. Они скользили по людским лицам, не задерживаясь на них. Он производил впечатление одновременно человека застенчивого и высокомерного. В лице его не было покоя. Это был 1916 год, омраченный длительной и безнадежной войной.
В зале Политехнического музея был Блоковский вечер в пользу ураненных. В переполненном зале стояла тишина. Казалось, ощущение блоковской поэзии исключало возможность громких разговоров и смеха. Появление его на эстраде было встречено тоже по-особенному Сдержанно, почти благоговейно Я впервые слышала чтение стихов самим поэтом Его голос, обычно глуховатый, приобретал в чтении металлическую твердость В отточенном ритмическом рисунке угадывалась скрытая мелодия 1919 год. Ранняя весна. И я уже в Петрограде встречаю Александра Александровича в Большом драматическом театре, куда я приглашена на работу.
Пронёсся над нами 1917-й, и 1918-е годы изменили лицо поэта. И дело было не только в чертах лица, ставших жёсткими, твёрдыми, ещё более скульптурными, не только в глазах, потерявших свой холодный блеск и теперь внимательно напряжённых, а в той внутренней силе, которая определяла эту внешнюю перемену. Мне протянул руку сильный, собранный, волевой человек. Сразу появилось чувство веры в него, радость возможностей общения с ним.
Заседание художественного совета театра вел Александр Александрович. «Театр великих слёз и великого смеха. Вот таким я вижу наш театр», – сказал он. «Шекспир, Шиллер, Мольер, Гольдони – основа его репертуара. А в него будут вплетаться созвучные нашему сегодняшнему пониманию роли театра пьесы. Но мы вправе ждать от современных драматургов новых сильных произведений, рожденных новой эпохой, которую мы все так радостно ощущаем.
Большой драматический театр открыл свой сезон в здании консерватории. Огромное помещение не отапливалось. Приходилось отогревать заледеневший грим на огарках свечки. В антрактах пили кипяток, чтобы согреться и согреть остуженное горло. Блок неизменно бывал в театре на всех спектаклях. Заходил ко мне в уборную, всегда оживленный, энергичный, всегда с запасом впечатления о спектакле, а главное – о новом зрителе. Его волновали лица людей, впервые пришедшие в театр. Он наблюдал их, учитывал реакции зрителей. И много ценного и нужного узнавали мы от него актёры, обсуждая спектакль.
Не раз он провожал меня ночью из театра. Спектакли кончались поздно, рабочих было мало, декорации ставили под часами актёры. Для хождения вечерами требовался пропуск. Мы шли с блоком от патруля к патрулю. Темная пропасть домов, под ногами сугробы, провалы. Путь освещает маленький карманный фонарик блока. Блоку нравились эти путешествия внеизвестные. Я смеялась. зачем зачем во мрак небытия меня влекут судьбы удары откуда это спросил александр вашей стихи не знаю ничего подобного никогда не писал дикоденщина какая-то я жила на улице пестеля а шли мы от консерватории. Путь длинный. Тема одна о театре. Искусству теперь дана власть сказать о самом великом, говорил Булок, о самом сокровенном, о преобразовании нашей жизни. Театр, особенно театр, подчеркивал он, призван сыграть роль трибуны. Со сцены должны прозвучать гимны великому освобождению человека от всей накопившейся столетиями грязи и лжи духовного убожества.
Светлым, радостным, прекрасным должен увидеть зритель обновленный мир со сцены. И миссия вас, актеров, никогда еще не была такой прекрасной, такой ответственной. Он говорил о новом облике художника мысли и чувства его должны быть высокий и благородный я спросила его откуда мы актеры возьмем эти нужные слова вы только вы писатели поэты можете дать их нам а мы согреем их нашей верой жаром души нашей тогда они прозвучат гимном блок помолчал самое мучительное это ожидание сказал он надо ждать когда эти слова прорвутся сквозь вихрь чувств еще не оформленных мыслей и я как как и вы, как и многие, жду.
Вот музыка, её законы неведомы, логика её создателя неумолима. И хотя я не музыкант, она во мне звучит, и я ощущаю, как она должна звучать сегодня. Знаю и верю, что слова придут, жду. Говорить больше не хотелось Молча дошли мы до моего дома Молча простились И на другой день в театре Он дал мне томик своих стихов С надписью на память о нашем разговоре Читаю из книги его стихов Сольвайк, Сольвайк
Второй голос.Ольвейк, ты прибежала на лыжах ко мне, улыбнулась в пришедшей весне. Жил я в бедной и темной избушке моей много дней, меж камней, без огней, но веселый зеленый твой глаз мне блеснул, я топор широко размахнул, Я смеюсь и крушу вековую сосну, Я встречаю невесту весну. Пусть над новой извой Будет свод голубой, Полно соснам скрывать синеву, Это небо твое, это небо мое, Пусть недаром я гордым слыву. Жил в лесу, как во сне, Пел молитвы со сне Надо мной распростершей красу.
Ты пришла, и светло, Зимний сон разнесло, И весна загудела в лесу. Слышишь звонкой топор, Видишь радостный взор На тебя устремленный в упор. Слышишь песню мою? Я крушу и пою Про весеннюю соль вайк мою. Под моим топором, распевая хвалы, Раскачнулись в лазуре стволы. Голос твой, он звончей Песен старой сосны. Соль, байк, песня зелёной весны.
Третий голос.О, я хочу безумно жить, Всё сущее увековечить, Безличное вочеловечить, Незбывшееся воплотить. Пусть душит жизни сон тяжёлый, Пусть задыхаюсь в этом сне, Быть может, юноша веселый В грядущем скажет обо мне. Простим угрюмство, Разве это сокрытый двигатель его? Он весь дитя добра и света, Он весь свободы торжество. И вновь порывы юных лет, И взрывы сил, и крайность мнений. Но счастья не было и нет Хоть в этом больше нет сомнений Пройди опасные года Тебя подстерегают всюду Но если выйдешь цел Тогда ты, наконец, поверишь чуду И, наконец, увидишь ты Что счастья и не надо было Что сей несбыточной мечты И на полжизни не хватило Что через край перелилась Восторга творческого чаша, И все уж не мое, а наше, И с миром утвердила связь.
Четвёртый голос.Арка жизни встала на большой мели, Громкий крик рабочих слышен издали,
Третий голос.Песни и тревога на пустой реке, Входит кто-то сильный в сером армике, Руль дощатый сдвинул, парус распустил, и богор закинул, грудью надавил. Тихо повернулась красная корма, побежали мимо пестрые дома. Вот они далеко весело плывут, только нас собою верно не возьмут. Шли на приступ, прямо в грудь Штык наточенный направлен Кто-то крикнул, будь прославлен Кто-то шепчет, не забудь Рядом пал, всплеснув руками И над ним сомкнулась рать Кто-то бьется под ногами Кто, не время вспоминать Только в памяти веселой Где-то вспыхнула свеча И прошли стопой тяжелой Тело теплое топча Ведь никто не встретит старость Смерть летит из уст в уста Высоко пылает ярость Даль кровавая пуста Что же громче будет скрежет Слаще боль и ярче смерть И потом земля разнежет Перепуганную твердь на поле куликовым река раскинулась течет грустит лениво и моет берега над скудной глиной желтого обрыва в степи грустят стога урусь моя жена моя до боли нам ясен долгий путь наш путь стрелой татарской древней воли пронзил нам грудь наш путь степной наш путь в тоске безбрежной в твоей тоске о русь и даже мглы ночной и зарубежной я не боюсь пусть ночь до мчимся озарим кострами
степную даль в степном дыму блеснет святое знамя и ханской сабли сталь и вечный бой покой нам только снится сквозь кровь и пыль летит летит степная кобылица и мнет ковыль и нет конца мелькают Тверсты кручи, останови Идут, идут Испуганные тучи Закат в крови, закат в крови Из сердца кровь струится Плачь, сердце, плачь Покоя нет Степная кобылица Несется вскачь