Первый голос.В памяти Осипа Ильича Мандельштама известно о том, что когда пришли его арестовывать, то в комнате их находилось трое. Их было четверо, но по рассказам четвертый отпал в подлинной истории. Была Надежда Яковлевна, она Андреевна и Осип Ильич. Но за стеной у Кирсанова он, естественно, ничего не знал о том, что в соседней комнате идет обыск. У него была какая-то вечеринка, и всю ночь запузыривали модную в ту пору пластинку с гавайской гитарой.
И так возвращение на Итаку, Бигров, и только из света, чтоб звездной колючей неправде, а жизнь промелькнет театрального капора пенки. И некому молвить из табора улицы темной. Всю ночь за стеной ворковала гитара Сосед прощалыга крутил юбилей А два понятых, словно два санитара А два понятых, словно два санитара Сдевая, томились у черных дверей И жирные пальцы с неспехной заботой Кромешной своей занимались работой И две королевы глядели в молчанье Как пальцы копались в бумажной мочале Как жирно искали, листали за книжку и книжку А сам-то король то бочком, то в припрыжку Чтоб взглядом не выдать не та ли страница Чтоб рядом не видеть безглазые лица А пальцы искали к Рамолу, к Рамолу, А там за стеной все гоняли Рамону.
Рамон, какой простор вокруг взбеления, Рамон нам и в целом мире мы одни. И некому молвить из тавра темный И глядя, как пальцы шуруют в обивке Вольно ж тебе было, он думал, вольно Глотай своего якобинства пивки Глотай своего якобинства пивки Не уксус еще, но уже не вино Щелкунчик-скворец, простопилья-меля Зачем ты ввязался в чужое похмелье На что ты истратил свои золотые И скучно следили за ним понятые А две королевы бездарно курили И тоже казнили себя и корили За лень, за небрежный кивок на вокзале За все, что ему в торопянах не сказали.
А пальцы копались, и рвалась бумага, И пел за стеной тенорок бедолага. Рамона, моя любовь, мои мечты, Рамона, и в целом мире только ты.