Первый голос.Грин – великий фантазер по определению Юрия Олеши, и его отличие от прочих фантазеров заключается в том, что он фантазировал о свойствах человеческой натуры. человек грина это человек который мог летать человек грина человек который мог ходить по воде как христос человек грина человек чувствующий что говорят за 15 тысяч километров человек мобилизующий свою психическую энергию в том направлении чтобы все услышать и узнать что То есть это человек, который заставляет нас думать не о будущих машинах и механизмах, которые облегчают нашу жизнь, а человек, который направляет нашу фантазию на то, как улучшить природу человеческой психики, человеческого ума, человеческих нервов.
На что способен человек? В этом уникальность Грина для меня. Такого человека, такого писателя с таким направленным творчеством я ни у одного писателя не вижу этого направления, ни у нашего, ни за границей. У Грина всё немыслимое поведение человека описано так отчётливо и точно, что в него просто веришь в этот момент. И веришь, что Грин в это верил. Сила уверенности в реальности собственной фантазии у Грина была исключительно.
Например, представить себе человека-жителя Луны в одном из рассказов. Маленький, пушистый, двух вершков росту стоит человечек, и дальше пишет «и чихал». Вот когда он написал «и чихал», я сразу увидел этого лунатика, и Луну, и как там холодно, и как там ему неуютно. И вот это ощущение отчетливости своей фантазии в этом направлении было у Грина удивительным, реалистическим. И все его фантастические измышления по поводу способности человеческой психики чего-то добиться, они в сегодняшний день кажутся такими, что за ним, так сказать, наша вот наука, новое психологическое свойство мозга и прочих вещей, они как бы плетутся вслед за Грином.
Меня поразил роман «Блистающий мир». Поразил тем, что реалистическая фантазия летающего человека выписана с такой точностью, что когда читаешь, начинаешь действительно верить во всё это. И начинаешь задумываться о том, что человек в настоящее время использует свои внутренние психические ресурсы, мозговые ресурсы, это уже доказано просто учеными, что ресурсы нашего мозга, возможности нашего мозга, коэффициент полезного действия нашего мозга, человек средний, не тренированный в направлении, например, памяти, использует примерно на 1% возможностей.
Ценность, чисто практическая ценность произведения Игрина состоит в том, что она учит человека воспитывать в себе уверенность в достижимости того, что кажется недостижимым. Это очень важная и серьезная задача.
Второй голос.В декабре месяце Луна две ночи подряд была окружена двойным оранжевым ореолом. Явление, сопутствующее сильным морозом Действительно, мороз установился такой Что слепец Рен То и дело снимал с замерзших ресниц густой ини Рен ничего не видел Но и не мешал привычке мигать Что, будучи теперь единственной жизнью глаз Несколько рассеивало тяжелое угнетение Рен и его приятель Саймур ехали в санях по реке, направляясь от железнодорожной станции к городку Вэ, лежащему в устье реки при впадении ее в море.
Жена Рена, приехав в Вэ, ожидала мужа, уведомленного телеграммой. Съехаться здесь они условились полгода назад, когда Рен не был еще слепым и отправлялся в геологическую экскурсию без всяких предчувствий. Его жена не знала, что он слеп. Он не писал ей. В середине июля, исследуя пустынную горную реку, Рен был застигнут грозой. Он и его спутники торопились к палатке. Шел проливной дождь. Окрестность в темном плаще грозовой тени казалась миром, для которого навсегда погасло солнце. Тяжкая пальба грома взрывала тучи огненными кустами молнии. Мгновенные сверкающие разветвления их падали в лес.
Меж небесными вспышками и гробовыми раскатами почти не было пауз. Молнии блистали так часто, что деревья, беспрерывно выхватываемые из сумрака резким их блеском, казалось, скачут и исчезают. Рен не запомнил и не мог запомнить тот удар молнии в дерево, после которого дерево и он свалились на небольшом расстоянии друг от друга. Он очнулся в глубокой тьме, слепой, с обожженными плечом и голенью. Сознание слепоты утвердилось только на третий день.
Рен упорно боролся с ним, пугаясь той безнадежности, к которой вело это окончательное убеждение в слепоте. Врачи усердно и бесполезно возили с ним. Той нервной слепоты, которой поразила Рен, им не удалось излечить. Все же они оставили ему некоторую надежду на то, что он может выздороветь, что зрительный аппарат цел и лишь остановился в действии как механизм, обладающий для работы всеми необходимыми частями. Написать же не о том, что произошло, было выше сил Рена. Отчаявшись в докторах, он упрямо сосредоточенно, страстно ждал, как приговоренный к смерти ожидает помилования, ждал света. Но свет не загорался.
Рен ожидал чуда. В его положении чудо было столь же естественной необходимостью, как для нас вера в свои силы или способности. Единственное, в чем изменились его письма к жене, это в том, что они были написаны на машинке. Однако ко дню встречи он приготовил решение, характерное живучестью человеческих надежд. Убить себя в самый последний момент, когда не будет уже никаких сомнений, что удар судьбы не пощадит и Анну, и когда она будет стоять перед ним, а он ее не увидит. Это было пределом.
Когда Рен приехал, вошел в комнату, где скоро должен был зазвучать голос Анны, еще не вернувшись из магазина, и наступила тишина одинокого размышления. Слепой упал духом. Небывалое волнение овладело им. Тоска, страх, горе убивали его. Он не видел Анну семь месяцев. Вернее, последний раз он видел ее семь месяцев назад и более увидеть не мог. Отныне, даже если бы он остался жить, ему оставалось лишь воспоминания о чертах лица Анны, ее улыбке, выражении глаз.
Воспоминания, вероятно, делающиеся все более смутным и изменчивым, в то время как тот же голос, те же слова, та же ясность прикосновения близкого существа будут твердить, что и наружность этого существа та же, какой он ее забыл или почти забыл. Он так ясно представил себе все это, угрожающее ему, если он не размажет себе череп и не избавится от слепоты, что не захотел даже подвергнуть себя последнему допросу относительно твердости своего решения.
Смерть улыбалась ему. Но мучительное желание увидеть Анну вызвало на его глаза тяжкие слезы. Скупые слезы мужчины, сломленного, почти добитого. Он спрашивал себя, что мешает ему, не дожидаясь первого, еще веселого для нее поцелуя, теперь же пустить в дело револьвер. Не он и никто другой не мог бы ответить на это. Может быть, последний ужас выстрела на глазах Анны притягивал его необъяснимой, но несомненной властью пристального взгляда змеи.
Звонок в прихожей всколыхнул все существо Рена. Он встал, ноги его подкашивались. Всем напряжением воли, всей тоской непроницаемой тьмы, окружавшей его, он усиливался различить хоть что-либо среди зловещего мрака. Увы, только огненные искры вследствие сильного прилива крови к мозгу бороздили этот свирепый мрак отчаяния. Анна вошла. Он совсем близко услышал ее шаги, звучащие теперь иначе, чем тогда, когда он видел, как она двигается.
Звук шагов раздавался как бы на одном месте и очень громко. — Дорогой мой, — сказала Анна, — милый мой, дорогой мой, ничего не произошло. Он по-прежнему не видел ее. ее. Рен сунул руку в карман. Анна, хрипло сказал он, отводя пальцем предохранитель. Я ослеп, я больше не хочу жить. Сыму все расскажут, прости. Руки его тряслись. Он выстрелил в висок, но не совсем точно. Пуля разбила надбровную дугу и ударилась в карниз окна. Рен потеряла Равновесие и упал. Падая, он увидел свою, как бы плавающую в густом тумане, руку с револьвером. Анна, беспорядочно суетясь и вскрикиваясь, клонилась над мужем. Он увидел и ее.
Но так же смутно, а затем и комнату, но как бы в китайском рисунке, без перспективы. Именно то, что он увидел, лишило его сознания, а не боль и не предполагавшаяся близкой смерти. Но во всем этом, в силу потрясающей неожиданности, не было для него теперь ни страха, ни радости. Он успел только сказать «кажется, все обошлось» и впал в бесчувствие. Это было полезное нервное потрясение, сказал через неделю доктор Рену, ходившему с огромным рубцом над глазом.
Пожалуй, только оно и могло вернуть вам то, что дорого для всех. Смерть.
Первый голос.По-моему, считает, что человека мобилизовать на исполнении того, что он считает несбыточным, чтобы это сбылось, очень помогает любовь. И вот женские образы, наделённые незнакомыми девственными именами, прекрасные женщины, эти олицетворения любви, которые помогают тому, кого эта женщина любит, мобилизовать свою внутреннюю энергию и дойти до того, чтобы полететь, взлететь. Вот сознание такое появляется у человека. Другая сторона, которую он очень точно отметил, он отметил и начинал тон в эту страшную эпоху, которая называется эпохой реакции, о том, что для того, чтобы человек хотел мобилизовать свою энергию, хотел мобилизовать все свои умственные и мозговые ресурсы, Для этого нужно, чтобы вокруг него было, ну, как бы вам назвать, ну, такое благоприятное для него психологическое поле.
То есть, чтобы также те, кто окружают его, повеяли в него, в его возможности, в его человеческие качества, чтобы не огрызались и не смеялись, если он о чем-то замечтал. Вот это качество доверия человеческой мечте к тому, что если он думает это и что-то говорит то, что другие еще не сказали, к новому, к светлому, к интересному, помочь ему создать благоприятное психологическое поле вокруг этой творческой личности, это еще одно завоевание Грина в искусстве.
И когда читаешь его вещи, читаешь с открытой душой. Опять же, без насмешки, без усмешки. Тогда получается, как будто ты принимаешь это нравственное лекарство, которое обогащает твой ум и оздоровляет твою нервную систему. Этим мне ценен Грин. По-моему, это уникальный писатель, единственный во всей мировой литературе в этом плане.
Третий голос.Белый утренний час. Туман еще не рассеялся, и в нем гасли очертания огромного корабля, медленно шедшего по реке к морскому простору. Береговой ветер лениво теребил паруса Наконец тепло солнца произвело нужный эффект Воздушный напор усилился, рассеял туман И вылился пареем в легкие алые формы полный роз Розовые тени скользили по белизне мачт и снастей Все было белым, кроме раскинутых парусов Цвета глубокой радости
Четвёртый голос.Теперь, когда мои парусардеют, ветер хорош, а в сердце моем счастье, я попытаюсь, Пантен, настраивать вас своими мыслями, как обещал в лисе.
Третий голос.Пока секрет шел руслом реки, Грей стоял у штурвала, не доверяя руля своему помощнику. Он боялся мели. Пантен сидел рядом в новой суконной паре, в новой блестящей фуражке, бритый и смиренно надутый. Он по-прежнему не чувствовал никакой связи между алым убранством и прямой целью Грея.
Четвёртый голос.Я делаю то, что существует как старинное представление о прекрасном, несбыточном И что по существу так же сбыточно и возможно, как загородная прогулка Скоро вы увидите девушку, которая не может, не должна иначе выйти замуж Как только таким способом, какой я развиваю на ваших глазах Благодаря этой девушке я понял одну нехитрую истину Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками Когда для человека главное получить дрожайший пятак Легко дать этот пятак Но когда душа таит зерно пламенного растения Чудо!
Сделай ему это чудо, если ты в состоянии Новая душа будет у него и новая у тебя Есть простые чудеса Улыбка, веселье, прощение и вовремя сказанное нужное слово Владеть этим значит владеть всем Что до меня, то наше начало, мое и ассоль Останется нам навсегда валом отблески парусов, созданных глубиной сердца, знающего, что такое любовь.
Третий голос.Некоторое время секрет шел пустым морем, без берегов. К полудню открылся далекий берег. Взяв подзорную трубу, Грей уставился на Каперну. Если бы не ряд крыш, он различил бы в окне одного дома ассоль, сидящую за какой-то книгой. Она читала. По странице полз зеленоватый жучок, останавливаясь и приподнимаясь на передних лапах, с видом независимым и домашним.
Пятый голос.Опять ты, жучишка? Ведь я снова сдуну тебя.
Третий голос.Случайный взгляд на море открыл Ассоль белый корабль с алыми парусами. Она вздрогнула, откинулась, замерла, потом резко вскочила с головокружительно падающим сердцем, вспыхнув неудержимыми слезами вдохновенного потрясения. Не помня, как оставила дом, Ассоль бежала уже к морю, подхваченная неодолимым ветром события. На первом углу она остановилась почти без сил. Ее ноги подкашивались, дыхание срывалось и гасло, сознание держалось на волоске.
Временами то крыша, то забор скрывали от нее алые паруса. Тогда бояс не исчезли ли они, как простой призрак, она торопилась миновать мучительные препятствия. И снова увидев корабль, останавливалась облегченно вздохнуть. В Катерни произошло такое замешательство, такая поголовная смута, какие не уступят эффекту знаменитых землетрясений. Никогда еще большой корабль не подходил к этому берегу. У корабля были те самые паруса, имя которых звучало как издевательство. Теперь они ясно пылали с невинностью факта, опровергающего все законы бытия и здравого смысла. Мужчины, женщины, дети в попыхах мчались к берегу, кто в чем был. Жители наскакивали друг на друга, вопили, падали. У воды образовалась толпа, и в толпу эту стремительно вбежала осоль.
От корабля отделилась лодка, полная загорелых грибцов. Среди них стоял тот, кого, как ей показалось теперь, она знала, смутно помнила с детства. От волнения, движения облаков, блеска воды девушка почти не могла уже различать, что движется. Она, корабль или лодка, все двигалась, кружилась и опадала. Но весло резко плеснуло вблизи нее. Она подняла голову, Грей нагнулся, ее руки ухватились за его пояс.
Пятый голос.Это ты?
Четвёртый голос.Здравствуй, Ассоль. Вот я и пришел. Узнала ли ты меня?
Шестой голос.Совершенно такой.
Четвёртый голос.И ты тоже, дитя мое.
Третий голос.Конечно, да, Ассоль. И так крепко поцеловал он ее вслед за своим железным «да», что она засмеялась. Теперь мы отойдем от них, зная, что им нужно быть вместе одним. Много на свете слов на разных языках и разных наречиях, но всеми ими даже и отдаленно не передашь того, что сказали они в день этот друг другу. Когда на другой день стало светать, корабль был далеко от Каперны. Палуба была пуста. Лишь на корме с грифом виолончели у подбородка сидел задумчивый циммер.
Он тихо водил смычком, заставляя струны говорить волшебным неземным голосом и думал о счастье.
Седьмой голос.За окнами вагона третьего класса моросил тусклый серенький дождь, и в запотелых дребезжащих стеклах окон зелень березовых рощиц, плывущих мимо в тревожном полусвете раннего утра, казалась серой и хмурой. Струились линейки телеграфных проволок, то поднимаясь, то падая вниз медленными ритмическими взмахами. Сонный и сосредоточенный, Костров провожал взглядом их черные линии, изредка закрывая глаза и стараясь определить в это время по стоку рельсов, когда нужно взглянуть снова, так чтобы белые чашечки изоляторов пришлись как раз против окна После бессонной, неуютно проведенной ночи это доставляло некоторые развлечения. Забыться он старался от самой твери, но безуспешно. Хлопали двери, и тогда струйки ночного холода ползли за шею, раздражая, как прикосновение холодных пальцев.
Или в тот момент, когда Костров начинал засыпать, шел кто-нибудь из кондукторов, задевал ноги Кострова и уходил, тяжело стуча сапогами. Он долго ворочался, считал до ста, с раздражением замечая, что это еще более сердит и волнует его. И, наконец, решил, что уснуть в эту ночь вещь для него немыслимая. Нервы. Неизбежность, созданная им, несколько успокоила расходившиеся нервы. Поднявшись со скамьи, он сел у окна и, глядя в холодную темноту ночи, стал курить, тщательно отгоняя дым от женщины, лежавшей против него.
Когда она села в вагон, Костров не заметил. Должно быть, в то время, когда неверный капризный сон на мгновение приникал к его изголовью, чтобы затем снова растаять в певучем стуке и ропоте вагонных колес. Она лежала, плотно укрытая шалью, в спокойном крепком сне, милая и грациозная, как молодая кошечка. Лицо и фигура ее дышали нежной детской доверчивостью существа юного в жизни телом и духом. Костров некоторое время завистью и уважением смотрел на человека, сумевшего так безмятежно забыться в сутолоке и неудобствах третьего класса. Папиросы он держал правой рукой, а левой настойчиво отгонял дым, ползущий мутными струйками к тонкому чистому профилю маленькой девушки, лежащей перед ним. Она спала, спала крепко, но дым от папиросы мог потревожить ее и разбудить. Поэтому, не решаясь с одной стороны лишить себя удовольствия, а с другой причинить неприятность юному существу, Костров, торопливо и сильно затягиваясь, дососал папиросу, потушил ее и выбросил. Вагон, стремительно раскачиваясь, нес вперед. Дребезжали стекла, дождь барабанил в железо крыши, но кругом в красноватой полутьме грязного помещения спали все,
кроме Кострова. Спал толстый купец в шерстяном английском жилете и сапогах бутылками. Спал, свернувшись калачиком, железнодорожный чиновник, отчего зеленые канты его тужурки казались ненужными и бесполезными украшениями. Спала женщина в ситцевом платке с корзиной под головой. Спала девушка. Было бы странно и сложно, если бы в городе, в шаблоне и устойчивости человеческих отношений, около спящей незнакомой женщины очутился бодрствующий, незнакомый ей мужчина, и, сидя в двух шагах расстояния, пристально смотрел в лицо спящей.
Но здесь, в дороге, теплое, немного сентиментальное чувство к молодому сну девушки-полуребенка, такое естественное, несмотря на искусственно созданную близость, казалось Кострову только хорошим и нежищем. Молодой, сильный мужчина непременно воспрепятствует всему, что могло бы нарушить покой женщины уже в силу только того, что она спит, а он нет. И сознание этого, логичное в данном положении, тоже было приятно Кострову.
Тем более приятно, что девушка симпатична и привлекательна. Он ласково усмехнулся и закинул ногу на ногу, стараясь не ударить сапогом о скамейку. А тяжелевшие полузакрытые глаза его с удовольствием отдыхали на мягких линиях маленького сонного тела, такого милого и спокойного в стремительном шуме ночного поезда. Одинокий и полусонный Костров размечтался О том, что он женат И едет с молодой женой в далекое путешествие Жена его вот эта самая девушка Она тихо спит, счастливая близостью любимого человека
Четвёртый голос.Пройдет минута, две
Седьмой голос.В сонных движениях раскроется ее шея шаль будет скользить все ниже, на пол, открывая ночной свежести шею, грудь. А он подойдет и тихо, стараясь не разбудить ее, поднимет шаль и снова укутает милое спящее существо, греясь сам от заботы и нежных ласковых движений своей души. А когда она проснется, открывая сперва один, потом другой глаз, Солнечный свет ударит в них и засмеется в глазах добрых, знающих его, верных ему. Девушка спала, изредка шевеля губами, пухлыми, влажными, как расистые бутоны.
Взгляд Кострова остановился на них, и что-то детское усмехнулось в нем, как струна, задетая веселой рукой. Глубоко вздохнув и поджимая ноги, пассажирка выпростила одну руку из-под щеки, и она, медленно скользнув по краю скамейки, тяжело свесилась вниз. Бессознательно избегая неловкого положения, рука согнулась в локте, но усилие было слабо, и, уступая тяжести, она снова упала в воздух. Так повторилось несколько раз, но сон был очевидно слишком крепок, чтобы девушка могла проснуться немедленно и освободить руку. Костров с жалостью следил за беспомощными сонными движениями соседки.
Пройдет минута-две, усилится чувство неловкости, и девушка проснется, и, быть может, уже не заснет снова, а будет сидеть, как и он, с тяжелой, неотдохнувшей головой, хмурая и раздраженная. Осенняя ночь бежала, цепляясь за вагоны, дрожала в окнах черным лицом и блестела таинственными мелькающими огнями. Костров нерешительно нагнулся и тихо, бережно ладонью приподнял руку девушки. Она была тяжела и тепла, но когда он хотел согнуть ее и уложить на скамейку, непонятное стыдливое чувство остановило его и выпустило руку девушки.
Она могла проснуться, по-своему истолковать его услугу и, быть может, обидеться. Теплота ее — чужая теплота. Он не имел права заботиться. «В чем дело? В чем, в сущности, тут дело?» — сказал себе Костров, усиливаясь понять ту, несомненно, существующую между ним и ею преграду, которая мешала оказать маленькую дружескую услугу сонному человеку. Я вижу, что ей неловко так. Я хочу избавить ее от этого. Прекрасно. Но почему это плохо? Почему это может вызвать недоразумение и в худшем случае появление оберкондуктора? Для меня ясно одно, что сделать этого я не вправе.
Да и она, несомненно, не думает иначе. Но почему? Ответ сам просился на язык, ответ заключавший в себе слова «это было бы странно» и за ними глупую и подлую логику жизни. жизни. Но Костров сознательно гнал его и думал только о данном положении. А здесь мысль загонялась в тупик и вертелась, как мельничное колесо на месте. Когда она проснется, ей Богу спрошу, это любопытно, спрошу, приятно ли было бы вам, что незнакомый человек поправит какую-нибудь неловкость в вашем положении во время сна. Он смотрел на ее, свесившуюся со вздувшимися на кисти жилками руку, и в душе его шевелилось прежнее желание уложить ее удобно и прочно. Помявшись еще несколько мгновений, Костров вдруг покраснел и, чувствуя, что сердце забилось сильнее, спокойно и твердо взял в свою большую сильную руку теплые сонные пальцы девушки положил их на подушку и слегка прикрыл шалью и сделав это испуганно оглянулся но все спали теперь он уже хотел чтобы соседка его проснулась и с уверенностью ожидал этого она проснулась в ту же минуту к лицу у Кострова поднялся взгляд широко раскрытых, карих, еще не соображающих глаз. Костров нагнулся
и, спокойно выдерживая взгляд, сказал, — Сударня, я... — А? Что? Зачем? — сонно и тревожно заговорила девушка, слегка приподнимаясь и сились понять, что хочет от нее этот большой, серьезный человек». Костров повторил, не торопясь, твердым голосом и стараясь вложить как можно больше искренности в свои слова. «Сударыня, я заметил, что во время сна ваша рука приняла неудобное положение и поправил ее. Если вы рассердитесь на меня за это, я буду глубоко опечален, потому что я хотел только сделать вам удобнее и больше ничего».
Он перевел дух.
Четвёртый голос.«Вот пустяки», — сказала девушка, успокаиваясь и снова кладя голову на подушку.
Седьмой голос.«Стоило вам беспокоиться. Спасибо». Через несколько мгновений она уснула опять. Костров сидел, слегка стыдясь чего-то и чувствую себя немного мальчишкой. Серенький рассветный дождь царапал окно. Тихо струилась, подымаясь и опускаясь, телеграфная проволока. На целый день у большого бессонного человека явилась рожденной счастливой случайностью маленькая вера. Вера в силу искренности
Восьмой голос.Я мало знал Грина, хотя раза два заходил к нему в 21-м году, когда он, так же как Шкловский, Ходосевич, Форж, жил в Доме искусств. Острота и необычайность жизни тех лет лишь однажды привлекла внимание Грина. В одном из своих лучших рассказов, «Крысолов», Он показал фантастичность геометрически пустого Петрограда с его оглохшими, саботирующими учреждениями, заваленными канцелярской бумагой. Но это был тот сравнительно редкий случай, когда Грин наткнулся на материал, который с такой непреложностью принадлежал ему, что освободиться от него было уже почти невозможно.
В Ленинградском литературном кругу Грин был одинокой, оригинальной фигурой. Высокой, худощавой, немного горбившейся, молчаливой. Он отличался от других обитателей Дома искусств уже тем, что все они куда-то стремились, к чему-то рвались. Он никуда не рвался. О нём говорили, что он не подписывает договора. Редактор одного еженедельника рассказывал мне, что однажды Грин положил на его стол рукопись, назвал сумму и сказал, с условием, не читая. Редактор согласился и не проиграл. Рассказ оказался превосходным.
Возможно, что это анекдот, но он характерен для Грина. Но если говорить о Грине как литераторе, как оригинальном и совершенно своеобразном писателе, надо прежде всего сказать, что он щедро пользуется бессмертным реквизитом романтики и часто потрепанным, дешевым реквизитом. Вдруг начинает казаться, что его рассказы написаны на полях когда-то прочительных книг. Воспоминание о чем-то полузабытом возникает в сознании, но это обманчивое впечатление.
Грин относится к своим предшественникам, а среди них и Стивен Сон, и Эдгар По, и Джек Лондон, и Леонид Андреев, с такой же свободой, как и к самой действительности. Больше всего он дорожит своей внутренней свободой. Предшественников он не ищет. Отзывы их творений сами собой возникают в его воображении. Почти всегда замысел его артистичен, изящен. А что касается действительности, то он предпочитает построить собственные города Лис, Зурбаган, Гельгью и населить их людьми неизвестной национальности с выдуманными именами.
Часы истории почти всегда стоят в произведениях Грина, хотя в целом действие его произведений ограничено XIX и XX веками. Время для него – это вглядывание в собственное прошлое, самопознание, перечень неосуществленных замыслов. Недаром многие рассказы Грина написаны от имени автора, задумавшегося над промелькнувшим воспоминанием. Впрочем, подчас он называет время. Год и месяц и даже день. Но часы идут верно только на первых пяти-шести страницах, а потом он не обращает на них никакого внимания.
Чувство? О, ради чувства Грин взял в руки перо. Подчас начинает казаться, что его книги написаны упрямым, сдержанным, погруженным в себя подростком, который скрывает от взрослых свою страсть к сочиничеству, любовью к загадкам и тайнам, который стесняется своего благородства.
Шестой голос.Это требование только бытовое и современное. К Александру Степановичу одному из первых. Бегущая по волнам ходит по редакциям журналов и возвращается часто со словами восхищения и с невозможностью напечатать.
Голос 9.Пока, наконец, расхоробрившийся Зив как-то не сумел протолкнуть. Так идет и с остальными его произведениями. Сплошь и рядом даже небольшие рассказы возвращаются обратно, потому что они не бытовые и не современные. Чем больше становятся требования РАПа, чем меньше печатается Александр Степанович, тем труднее становится наша жизнь в Феодосии. Мы уже не в состоянии прожить на те небольшие деньги, которые у нас получаются. И должны переехать в очень дешевый в то время Старый Крым. В 30-м году мы переезжаем в Старый Крым.
В тридцать первом году Александр Степанович едет в Москву по литературным делам. Впервые один. Обычно мы ездили вместе, а тут у нас денег еле-еле на то, чтобы ему добраться до Москвы. Возвращается с температурой 40 и с горькими словами Положение наше безнадежно Меня печатать нигде не будут Врачи находят, что у него вспышка туберкулеза А он туберкулезом, несмотря на свою худобу, никогда в жизни не болел Вообще он болел в жизни очень мало, только случайно Какая-нибудь инфекция, небольшая, вроде гриппа Туберкулез, рентгена и лаборатории здесь нет Несколько месяцев лечения, температура почти не сбывает.
И тогда мы с ним едем сами в Феодосию, где есть и рентген, и лаборатория. Рентген устанавливает, что у него ползучие воспаления легких. Лаборатория устанавливает, что туберкулеза у него нет. Возвращаемся в Старый Крым. Александр Степанович продолжает лежать в постели, но работает. Это им задуман большой роман «Недотрога», который он мечтает сделать лучше «Бегущей по волнам». Роман этот будет о людях, душой, до которой не всякому положено дотронуться, с душой высокого напряжения и высокой чувствительности ко всему пошлому и недоброму и нехорошему.
Обдумывает его, бьется из одного начала в другое, ничего не выходит. жалуется на то что у него болит желудок не хочется есть в апреле 32 года собирается консилиум врачей из феодосии и санатория старый крым и выносит диагноз что александр степанович рак желудка и метастазы в легком он не знает о том что с ним в апреле же 32 года александр Роман Степанович, который день свой начинал с того, что читал газету, читает в газете о распуске раба. Он был человек суровый на вид. Нас в Феодосии звали мрачные грины. А тут он ликовал лежа больной. Самым настоящим детским образом ликовал. Поверила свежим ветрам. Нам будет легче жить.
И за 10 дней до смерти рассказал, что роман «Недотрога» в нем окончательно выкристаллизовался. И вспоминая некоторые сцены, он улыбается им, так они хороши. И с этим романом, сам «Недотрога», он ушел из жизни 8 июля 1932 года.
Голос 10.В памяти Александра Грина Как прекрасны старые корабли, Будто жарким днём в холодке квартир Кружевницы генские их плели, Оточили рехщики и ювелир. Как прекрасны старые корабли, Грациозно выгнуто их крыло, И настолько тонкий на них чекан, Будто их готовили под стекло, А послали все-таки в ураган, Лишь обломки их под стекло легли. Хороши старинные корабли. Были души чистые, как хрусталь, Тоньше кружев, угльев горячей, Их обидеть жаль, покоробить жаль, А ушли они в перестук мечей, Словно к мысу горн корабли.
Душ, как не так? Перестук мечей Сладкой музыкой был бы для их ушей Но ушла их жизнь в толчаю-толчей На съеденье крыс, на расхват мышей На подметку туфель для мелкой тли Потому от них на лице земли И следа следов не нашли Опустелые, как безлистый сад
Восьмой голос.Бригантины спят
Голос 10.Им равны теперь ураган и бриз Паруса, как тени, скользнули вниз Такелаж провис Уж теперь и в прошлое не спешат Сколько могли, ушли Но опять над вами сердца дрожат Но опять заботы на вас лежат И опять вам жребии подлежат, Ох, старинные корабли.
Голос 11.Это было сорок с лишним лет назад. В палящий августовский день Я шел по старому Крыму И спрашивал, где находится дом Грина. На пороге дома меня встретила пожилая женщина, Она оказалась его тещей. Мне было восемнадцать лет, И я годился ей во внуки. Тогда еще не было паломничества к гриновским местам, и, оказавшись единственным гостем дома, я жадно расспрашивал хозяйку о последних днях писателя, делился своим восхищением его вещами.
Вот такой же разговор был у меня с одним моряком месяца полтора назад, сказала женщина. Был поставлен обед, и я не отказался присесть за стол. Вид у меня, наверное, был аховый. И женщина, покоребавшись, спросила, а может быть, вам деньги нужны? Что вы, запротестовал я. У меня еще 35 рублей есть. На теперешний счет это 3,5. Ну ладно, сказала хозяйка, денег вы не возьмете, но уж от ботинок-то не откажетесь. Ваши совсем развалились.
А чьи ботинки? Как чьи? Александра Степановича. Других мужчин в доме не было. Вот что, протянул я, да от такого подарка никто не откажется. И тут же начал примерять гриновские ботинки. Брезентовые, серые, почти новые. Они оказались как раз по ноге. Будет о чем рассказывать друзьям. Ну, не знаю, как вас благодарить, — разулыбался я. — А теперь покажите дорогу на Коктебель. Добрая женщина указала мне путь на армянский монастырь. Минуете его, а там лесом к морю. Так я и пошел в гриновских ботинках по Крыму.
И не только по Крыму. Я до сих пор в них иду, хотя сносил за сорок с лишним лет не одну сотню Дело в том, что каждый услышавший призыв Фрези Грант романтической мечты, остается верен ей до конца. Добрый вечер, услышали мы с моря Добрый вечер, друзья Не скучно ли на темной дороге? Я тороплюсь, я бегу Вот этот зов, бегущий по волнам Так же, как слова капитана Грея Чудеса надо делать своими руками Всегда живы в душе человека Хоть раз прочитавшего Грина