Первый голос.1, 2, 3, 4, 5, 6, 7. Микрофон работает нормально. Запись будем вести на плёнке о проблемах Пражской лингвистической школы, где 40 минут вещает Роман Якобсон, глава этой школы. Понять там совершенно ничего невозможно. Поэтому эту плёночку очень хорошо бы размагнитить.
Второй голос.В 1958 году, еще за два года до этого, под председательством покойного академика Виктора Владимировича Виноградова, происходило подготовительное собрание крупнейших словистов мира, которые обсуждали, как организовать этот конгресс. Собственно, первый конгресс за много лет, в котором участвовали слависты всех тех стран, где изучаются славянские языки и литература. И вот на это подготовительное заседание в мае 1956 года в Москву приехал профессор Роман Якобсон.
Связанный давними дружескими связями с многими нашими учеными. Среди них был профессор Петр Яглович Богатырев, умерший в прошлом году, близкий друг и товарищ Якобсона по пражскому лингвистическому кружку, который меня с ним и познакомил Я задолго до этого, как и все мои товарищи по лингвистике и по словистике, знал и высоко ценил работу Якобсона Это один из тех ученых, которые вместе с другими учеными Пражской лингвистической школы создали современную лингвистику.
Здесь особую роль имели именно работы Романа Якобсона и Николая Сергеевича Трубецкого, тогда профессора Венского университета. Они создали современную фонологию, то есть науку о структурном анализе звуков языка. Впервые применили к описанию звуков языка те методы, которые характерны, скажем, для современной физики, то есть исследование некоторых основных соотношений между описываемыми объектами. Это позволяет отойти от таких слишком поверхностных наблюдений, на уровне которых оставалась наша наука в течение всего XIX века и первых десятилетий XX века.
То, что сделали Якобсон и Трубецкой в 30-е годы, было прямым продолжением русской лингвистической традиции, в частности, Московской лингвистической школы, созданной Фортунатом, и Петербургской лингвистической школы, главой которой был Бадуэн де Куртене, а его ближайшими продолжательными — Щерба и Поливанов. Это все лингвисты, с которыми Якобсон был либо связан прямо, либо продолжал их идеи. Особенно много он вспоминал в то первое наше знакомство о покойном академике Шахматова.
В частности, на одном из таких уже не заседаний, а дружеских разговоров, происходивших после заседания во время банкета, Якобсон и академик Виноградов вспоминали о том, как они вместе слушали лекции Шахматова в Петрограде в первые годы после революции. И Капсон вспоминал тогда, как Шахматов в перерыве между лекциями показал ему на Виноградова и сказал, что вот обратите внимание на этого человека, ему предстоит большое будущее. Надо же заметить, что и Капсону тоже Шахматов сулил большое будущее, и это оправдалось.
— Якобсон всегда отчетливо осознавал то, в какой степени он тесно связан с традицией русской науки, очень много сделал для ознакомления ученых всего мира с ее традициями. Это, в частности, относится к деятельности двух очень активно работавших в первые годы после революции объединений наших филологов. А Паяза, общество по изучению поэтического языка, в которое входил Тынянов, Брик, Эйхенбаум и несколько других наших выдающихся ученых, И его членом был Якобсон. И другое объединение, это Московский лингвистический кружок, первым председателем которого был Якобсон. Особенность этого кружка была то, что его членами были не только лингвисты, но и поэты.
В списке его членов, сохранившимся, значится Пастернак, Маяковский, Мандельштам. Нейштад, один из филологов и писателей, участников этого кружка, мне как-то рассказывал, что Маяковский очень активно участвовал в обсуждении и, собственно, лингвистических проблем. В те годы это было естественно. Лингвисты, поэты и специалисты по поэтике работали рука об руку. Тогда же летом, вернее в мае 1956 года, я вызвался приехать на дачу к Борису Леонидовичу Пастернаку вместе с Романом Якобсоном.
И приехал немножко раньше, чем Якобсон, он задержался после очередной лекции в Московском университете. Борис Леонидович Пастернак вспоминал мне о своих юношеских впечатлениях о Якобсоне. Он говорил, что это был рожеволосый мальчик, совсем ещё мальчик, очень юный, который читал потрясавшие тогда всех замечательные переводы Маяковского на французский язык. Я эти переводы слышал, и в Москве даже есть записи фонограммы этих переводов.
Это «Облако в штанах», правда, к сожалению, переведённое только до середины, Но там Якобсону замечательно удалось передать рифмовку Маяковского, вот эти такие полукаламбурные рифмы. По-французски производят впечатление действительно удивительного эквивалента того, что сделано было Маяковским. Дружба с Маяковским очень много значила в жизни Якобсона, но это как раз вероятно то, что о Якобсоне более всего известно широким читателям маяковской и вообще русской поэзии во всем мире, хотя бы по строчкам из «Товарища Нета».
Но, между прочим, есть и несколько таких шуточных стихотворений, подарочных записей, сделанных Маяковским, специально посвященных Якобсону. Якобсан всю жизнь занимался исследованием русской поэзии первых десятилетий нашего века с крупнейшими представителями, с которыми его связывала дружба, близкое знакомство, совместная работа. Это относится прежде всего к Хлебникову и Маяковскому. Их дружба и совместные занятия даже с Хлебниковым начались очень рано, об этом Якобсан вспоминает в недавно напечатанном послесловии к одному из томов своих избранных сочинений.
В четвертом томе его избранных сочинений собраны записи статьи, большие сочинения, относящиеся к славянскому фольклору. А в послесловии он говорит о том, как он впервые познакомился с славянским фольклором еще в детстве от своей няни, как он был увлечен заумью, то есть необычно сочетающимися словами, иногда по чисто звуковым приметам в русской народной славянственности. Он вспоминает, как он обратил внимание на совпадение этих приемов в русском фольклоре и у Хлебникова, и заметил в разговоре с Хлебниковым, обратил внимание Хлебникова на это.
Хлебников использовал эти догадки Икапсона и вставил в одну из своих последующих поэм целые куски из русских народных заговоров, очень близкие по структуре к тем стихам, которые тогда писал Хлебников. Хлебников. Первая книга Якобсона, небольшая ещё, вышедшая как раз в серии изданий «Общество по изучению поэтического языка», но тогда, когда Якобсон уже начал работать в Праде, это заметки о новейшей русской поэзии о Хлебникове. Они сейчас должны быть переизданы в очередном томе сочинения Якобсона, о которых я уже упоминал.
Но Хлебниковым он занимался и позже, и вот в этот очередной том его сочинений войдут и разборы стихов Хлебникова, написанные им совсем недавно. В поэзии Хлебникова он находил принцип, объединяющий искусство, словесное искусство того времени, с наукой, в частности, с фонологией. Вот та самая новая наука фонология, которая была создана в пражской школе Трубецким и Якобсоном, основывалась на той мысли, что различия между словами связаны с различиями звуков, что звуки в языке существенны не сами по себе, а потому, как они связываются с различиями слов, с различиями значения.
Эту мысль в одной из позднейших своих работ, в докладе, прочитанном как раз на этом Московском конгрессе словистов в 1958 году, о котором я сейчас вспоминал, Якобсон иллюстрирует эту мысль цитатой из поэмы Хлебникова «Лудомир», одна из революционных поэм Хлебникова. Там есть такие строки по поводу народа, трудящихся, вышедших на улицу. Хлебников говорит, это шерствуют творяне, заменивши Д на Т. То есть творяне – это новообразование от дворяне по образцу дворяне, но заменивши Д на Т.
То есть вместо «д» фонема «д», как сказали бы фонологи, фонема «т», замена одной фонемы, приводит к изменению смысла слова, к сознательному возначению. Вот такая игра с фонемами, которая осознанно велась в те годы поэтами, прямо была связана с экспериментом в науке, который делали фонологи. — Маяковским, как поэтом, Якобсон тоже начал заниматься очень рано. Блестящая страница о Маяковском содержится в его книге, вышедшей тоже в начале 20-х годов в Праге, тоже ещё в серии изданий «Общество по изучению поэтического языка».
Это его книга о чешском стихе в сопоставлении с русским. И там по поводу анализа современного русского стиха дан впервые точный научный анализ поэзии Маяковского. Когда наш крупнейший математик, академик Андрей Николаевич Калмогоров, стал заниматься стихами Маяковского с точки зрения современной математической поэтики, он обнаружил и отмечал это в своих работах и докладах многократно, что наиболее точный анализ до него был дан именно в этой ранней работе Якобсона и развит в некоторых последующих работах Якобсона.
Поэтому Якобсону и Калмогорову было очень интересно встретиться уже несколько десятилетий спустя этой первой работы, когда в Варшаве состоялась такая конференция по математической поэтике с участием ученых разных стран. Там вот на очень близкие темы и со сходных позиций делали доклады Якобсон и Калмогоров. О Маяковском Якобсан писал и в целом ряде последующих своих статей. Из них очень интересны его разборы, напечатанные в Гарвардском литературном архиве, где он анализирует разные линии, сатирическую и героическую, в поэзии Маяковского, показывает, как они связаны.
как пьесы Маяковского образуют как бы контрапункт по отношению к другим его вещам, такого героического склада. Но это всё развивает некоторые идеи, набросанные Никопсоном и много раньше, в частности, в замечательной его краткой работе, которая была одновременно как бы лирическим откликом на смерть Маяковского. Это был некролог умершему другу и вместе с тем краткое выражение мыслей, которые у Викапсона за много лет накопились за время его дружбы, совместной работы с Маяковским.
Это, мне кажется, одна из наиболее глубоких статей, написанных вообще русской поэзией нашего времени. Хотя уже прошло больше 30 лет с тех пор, как она написана, ее до сих пор перечитываешь с огромным, не ускользающим при втором и третьем чтении впечатлением и подъемом. Мне хочется также сказать о том, как много сделал Микапсон для углубленного понимания не только стихов, но и прозы Пастернака. Об этом сам Пастернак и писал, и говорил.
У Пастернака в его однотомнике, вышедшем сравнительно недавно в Большой серии библиотеки поэта, есть стихи, где есть такие строчки «На днях я вышел книгой в Праге». Это впечатление Пастернака от того, как он сам себя читает по-чешски. Это издание, которое было предпринято еще до Второй мировой войны чешскими поэтами, друзьями Якобсона, было связано с большим интересом к творчеству Пастернака тогда в Чехословакии. И в те же годы Якобсон написал статью, к которой все больше обращаются сейчас исследователи Пастернака во всем мире.
Статья эта называется «Заметки на полях прозы поэта Пастернака». Это статья-анализ охранной грамоты Пастернака. Ранние его прозы сравнительно менее известны. Как раз когда я присутствовал в первой переделкине встречи Якобсана с Пастернаком, Борис Леонидович Пастернак много говорил о том, как он ценит то, что Якобсан тогда уже отметил в его прозе. Якобсану удалось заметить ту черту прозы Пастернака, которую он назвал метанемической установкой, то есть установкой на смежность.
Я приведу пример не из тех, которые приводит Якобсон, просто для наглядности, из еще более ранней прозаической вещи Пастернака, замечательной, детства Люверс. В детстве Ливерс описывается, как семья Дефендиевых садится ужинать. И там подряд, как сказали бы специалисты по кино, следуют общие планы, средние планы и крупные планы. Общий план. В семье садились ужинать. Средний план. Над столом коптила керосиновая лампа. План между средним и крупным. Старик Дефензиев подкручивал лампу, чтобы она меньше коптила.
Следующий уже крупный план. Рука старика мелко дрожала. Ещё более крупный план. Дрожали пальцы. И самый крупный говорится о ногтях на этих дрожащих пальцах. Вот постепенно происходит такое укрупнение планов, как сейчас сказали бы в сценарии кино, и это не просто метафора. Якобсон в последующих своих работах говорит о том, что такой подход именно возможен не только по отношению к прозе, но и при описании кино. Это подход отличный от того, как пишут обычно поэты. Для поэзии характерны не объединения образов посмежности, как вот здесь сначала показано, как все садятся ужинать, потом отдельно одна деталь, потом другая деталь. Это соединение образов посмежности. Типичная метанемическая установка в прозе.
Для поэзии характернее метафора. И множество примеров метафор мы найдём в прозе того же Пастернака. Но, впрочем, интересно, что совершенно независимо от всех этих статей Капсона, я помню как-то в давнишнем разговоре с Борисом Леонидовичем Пастернаком он говорил о том, что ему очень не нравится проза поэтов, и что когда он писал свою прозу, ему никогда не хотелось писать прозой поэтов. Интересно, что не зная об этой декларации Пастернака, Якобсон в своем теоретическом исследовании охранной грамоты показал именно это. То есть он показал, что структурный принцип прозы Пастернака принципиально отличен от структурного принципа его же поэзии.
И вот столкновение этих двух методов письма на противопоставление прозы и поэзии одного и того же писателя, это, несомненно, очень большая заслуга Якобсона. В этих работах, о которых я сейчас говорю, и во многих других, Якобсон выступал продолжателем некоторых идей московского лингвистического кружка и общества по изучению поэтического языка. Вот с этих же точек зрения, близких к тому, к наследию нашей филологической науки, поэтики 20-х и 30-х годов, Якобсон и сейчас подходит к анализу современной поэзии и классической поэзии.
Я напомню, например, из того, что широко известно у нас в стране, что недавно вышел сборник о русской культуре и литературе XVIII века, посвященный члену-корреспонденту нашей Академии наук Беркову. И там напечатана очень интересная статья Якобсона «Разбор прекрасных табульских стихов Радищева», стихов, которые как-то, может быть, недооценены. Эта статья Якобсона, вышедшая у нас, способствовала оживлению интереса к Радищеву как к поэту.
Но эта статья интересна еще и тем, что это одна из очень большой, одна статья в очень длинном ряду, в очень большой серии разборов отдельных стихотворений. Сама по себе традиция разборов отдельных стихотворений, это давняя традиция именно нашей науки, в частности, уже мной упоминавшийся сегодня академик Щерба, дал несколько таких прекрасных лингвистических разборов отдельных стихотворений. Сейчас вот Якобсон пишет большую книгу, она, собственно, почти готова и напечатана по частям, в которую входит и этот разбор Радещева, и разбор Хлебникова, Блока, Дальштама, и ряда других наших поэтов.
Это книга «Поэзия грамматики и грамматика поэзии». В ней прослеживается то, как связана грамматическая структура стихотворения с структурой поэтической, как взаимодействует, скажем, подбор местоимений, глагольных форм и общий замысел лирического стихотворения. Это подход, который близок к тому, что делают некоторые наши литературы ведомые, в частности, профессор Тартуского университета Лот, он с очень близких позиций в своих последних книгах анализирует структуру стихотворения, отчасти перекликаясь с Якобсоном, отчасти идя сходными путями.
— Мне также хочется сказать в связи с теми работами, которые Якобсон делает в самое последнее время, о том, что ему, пожалуй, в большей степени, чем другим современным лингвистам, удалось добиться широкого синтеза того, что сделано было в разных школах западной и американской школы. Итальянской структурной лингвистики и поэтики, и того, что было сделано в нашей науке, в частности, в 20-е, 30-е, 40-е годы и позднее. Я приведу всего несколько примеров.
Я уже не буду говорить о той роли, которую сыграл Якобсон в пропаганде достижений Московского лингвистического кружка и Апояза. Это достаточно широко известно, и кое-что уже я об этом упоминал. Скажу только, что Якобсону принадлежит сейчас несколько напечатанных в разных странах статей на одну и ту же тему. Это лингвистический анализ термина «кружок» в связи с исследованием роли московского лингвистического кружка. А Московский лингвистический кружок 20-х годов был первым из кружков, занимавшихся структурной лингвистикой и поэтикой во всём мире. Позднее был по его образцу создан Пражский кружок, потом Копенгагенский, Нью-Йоркский.
Вот в этих своих статьях Якобсон одновременно выступает в роли лингвиста, который исследует термин «кружок», русский термин «кружок», его соответствие в чешском, в английском, там, «suckle», скажем, «linguistic circle» в Нью-Йорк, в французском «circle» и так далее. И вместе с тем он выступает как мемуарист, потому что всё это такие лингвистические и поэтические ассоциации одним из организаторов и руководителей, которых он был на протяжении своей жизни.
Ему принадлежит также и целый ряд таких исследований и статей, в которых он, пожалуй, впервые для западного и американского читателя-ученого открыл целый ряд имён, важных для нашей филологии. Здесь мне хотелось бы особенно отметить то, что он давно уже обратил внимание на труды нашего крупнейшего филолога Михаила Михайловича Бахтина и его школы, в частности, книг, изданных в 20-е и 30-е годы самим Бахтиным, Волошиновым, Медведевым.
Это книги, может быть, не полностью оцененные в то время, сейчас получили необычайно широкую известность и у нас, и в других странах переведены на очень большое число языков. И без привлечения можно сказать, что сейчас Михаил Михайлович Бахтин, 75-летие которого мы недавно отметили, является одним из наиболее известных филологов вообще во всем мире. Это общепринятое мнение. Но несомненно большую роль сыграл Роман Экапсон в том, что он некоторые идеи, высказанные Бахтиным и его школой, впервые так широко популяризировал и обобщил в целом ряде своих сочинений.
Это важно было еще, вот почему Бахтин, один из тех крупных филологов современных, которые исторически пришли на смену так называемому формализму или морфологической школе, которая занималась главным образом анализом структуры художественных произведений, Бахтин поставил в своих работах о Достоевском и Рабле гораздо более широкую задачу анализа не только формальной структуры произведения, но и структуры самой идеологии, которая выражается, скажем, в романах Достоевского или в Гаргунтье Айпенте Гривеле Рабле.
Во многих отношениях этот подход был близок к подходу пражской лингвистической школы, в частности упомянутого мной нашего замечательного фольклориста Богатырева, много работавшего вместе с Романом Экапсоном. В прошлом году, перед самой смертью Петра Григорьевича Богатырёва, вышел сборник его избранных сочинений в издательстве искусства, где перепечатана, между прочим, и его совместная статья, написанная совместно с Якобсоном, о фольклоре как особом виде творчества.
— Богатырёв, как и Бахтина, как и Капсон принадлежат к числу родоначальников современного структурного анализа явлений культуры, анализа более широкого, чем тот узкий формальный анализ, которым ограничивались многие учёные в 20-е годы. Сейчас перед исследованием культуры выдвигаются гораздо более широкие задачи, и многие из этих задач впервые были уловлены или намечены в нашей науке 20-х и 30-х годов, популяризация достижений которых, которая в большой степени явилась заслугой Якобсона.
Мне также хочется отметить, переходя к ещё более новому времени, что Якобсон принадлежит к числу тех учёных, которые очень внимательно следят и даже прямо участвуют в той работе, которая в этих областях науки, структурной лингвистики, поэтики, общей науке о знаковых системах, семиотике, идёт сейчас в нашей стране. Он был в 1966 году участником летней школы по знаковым системам при Тартовском университете, и его участие сыграло там очень большой роль.