Первый голос.Прослушайте теперь специальную передачу, посвященную Анне Ахматовой. Известный поэт и литературный критик Георгий Адамович в беседе с нашим сотрудником Виктором Франком будет говорить о своих впечатлениях от встреч с Ахматовой, которую он знал еще в молодости в далекие времена в Петербурге и с которой виделся последний раз в Париже в 1965 году. Включаем студию.
Второй голос.Георгий Викторович, в 1965 году и вам в Париже, и мне в Лондоне довелось видеться и беседовать с Анной Андреевной Ахматовой. И мне хотелось бы сегодня обменяться впечатлениями об этом большом русском поэте, ведь прошло уже пять лет с тех пор, она скончалась, и, пожалуй, мы теперь можем говорить о ней более свободно, чем тогда или непосредственно после ее смерти. Вы знали ее еще в молодости, в ее молодости, если мне позволено будет так сказать, в вашей молодости, в далекие времена в Петербурге.
Какое ваше главное впечатление от встречи с Анной Андреевной вот недавно, в 65-м году?
Третий голос.Вы знаете, мне трудно в нескольких словах передать, какое она на меня произвела впечатление. Прежде всего, я не знал, хочет ли она со мной встретиться, потому что прошло больше 40 лет с тех пор, как я уехал из России. Я не знал этого, и поэтому я был очень обрадован, когда услышал ее голос в телефон из Лондона, что она будет в Париже и хотела бы меня увидеть. Какое впечатление? Ну, физически она, конечно, резко изменилась, она была необычайно хороша в молодости, а теперь это была красивая, видная старуха, и когда я в разговоре случайном, не стоит упомянуть почему, сказал, что недаром вас сравнивают с Екатериной Великой, она очень так мило усмехнувшись сказала, я была лучше, чем Екатерина, она действительно была очень красива в молодости.
Теперь, какое впечатление от неё, как от человека? Она была в молодости очень молчалива, очень сдержана, говорила очень мало. Даже когда в цехе поэтов шло обсуждение стихов, она оставляла почти всегда говорить Гумилёва. В возрасте уже, в том, в каком она была в Париже, значит, ей было больше 70 лет, Она стала очень разговорчива, очень авторитетна, очень уверена в каждом своем суждении. Это первое, что меня удивило, ни в хорошую, ни в дурную сторону, просто как изменение человека. И чувствовалось, что этот человек очень много пережил.
И одна из последних фраз, которые я от нее слышал, незадолго до того, как она уезжала из Парижа, последнее мое посещение в отель Наполеон в Париже, она сказала, все кажется, что может судьба послать тяжелого человеку, все это я испытала.
Второй голос.— Вы говорите, она стала гораздо более авторитетной, гораздо более уверенной в своих суждениях, чем была в ранние годы. Но, во-первых, тогда, в далекие петербургские или петроградские времена, она была почти девочкой, всем молодым человеком, во всяком случае. А во-вторых, не думаете ли вы, что она к 1965 году сознавала себя уже носителем, почти единственным носителем, может быть, большой традиции русской поэзии, и поэтому говорила уже как власть имущая, по праву, может быть?
Третий голос.— Бесспорно, вы в этом отношении правы. Но тут сказалась и какая-то черта характера. Я думаю, что Александр Блок, которого я знал мало, правда, но все-таки знал и несколько раз, не то что беседовал с ним, но слышал его замечания, несколько слов и обменивался. Он не производил человека в себе уверенного, не производил человека, впечатления человека авторитетного. Наоборот, он был сдержан, хмур, как будто ни в чем не уверен. Значит, это была черта Анны Андреевны уже в старости или в возрасте близком к настоящей старости.
Второй голос.Она меня поразила своим, как бы сказать, мужским умом, несколько сардоническим, сухим, сухой иронией, которую она применяла. И суждения у нее меня поразили своим умом.
Третий голос.Да, конечно, она была очень умна и судила. Я кое-чем с ней расшелся в разговоре с ней, в обсуждениях о молодых советских поэтов. Она очень отстаивала Бродского, очень неодобрительно отзывалась о Евтушенко и о Вознесенском, хотя признавала дарование и того, и другого. Но я хочу еще вернуться к ее манере, если разрешите, манере в молодость. Прежде всего, вы говорите, она была девочкой. Я ее не знал девочкой, я с ней познакомился года за два, за три до революции.
Ей было, что же тогда, 25-26 лет, это уже не девочка. Я помню собрание в цехе поэтов. Говорил почти после каждого прочитанного стихотворения, вы знаете, это сидели поэты в круг, один за другим читал стихи. Почти неизменно первым говорил Гумилёв. Говорил очень уверенно. Вот человек был уверенный в своём суждении. Действительно, это был человек, обладавший необычайной способностью сразу улавливать в стихах недочёты или удачи.
Ахматова молчала. Ну вот сравнение, которое мне только что пришло в голову. Я когда-то читал, что когда Жорес, известный французский политический деятель, произносил в палате блестящие и длинные речи, то Клеймонсо молчал и потом одной фразой будто прокалывал большой такой шар, знаете, красный-синий шары, и шар оказывался ничем. Что-то подобное было в молчании Ахматова. Она слушала Гумилёва немножко иронически, уже тогда относилась к нему. Хотя она его потом, может быть, изменила, уже после его смерти изменила к нему отношение. У меня такое впечатление. И одной фразой иногда будто говорила что-то такое, что подрывало эти очень умелые, очень тонкие, верные замечания, сделанные Гумилёвой.
Второй голос.Один вопрос, Георгий Викторович, в это время, в те годы, когда вы с ней виделись в Петрограде, она была еще женой Гумилева, это было до ее расхода или развода?
Третий голос.Я её знал и женой, когда... Я не помню, значит, какой это год. Я первый раз был у них в Царском селе. У ней на коленях сидел её сын Лев Николаевич Гумилёв, которого кто-то выучил. Ему было, что же, года три. Его кто-то, очевидно, научил фразами. Он не понимал, что он говорил. И он говорил, папа формотворец, а мама истеричка. И когда его просили, кто такой мама истеричка, и он это повторял при общем хохоте, конечно. Вот это. А потом я её узнал, когда она с Гумилёвым разошлась и сошлась с Шилейко, который был её вторым мужем.
Второй голос.— Возвращаясь к тому, что вы сказали о блоке в противоположность Ахматовой, Георгий Викторович, блок, вы говорите, вряд ли стал бы говорить так авторитетно и с такой властью, что ли, властностью, с которой говорила Ахматова. Меня ее властность тоже удивила, но я принял это как нечто должное, потому что действительно на фоне безлюдия советской литературы того времени, 60-х годов, она могла, имела право чувствовать себя царицей.
И она вела себя как царица, из-за ее состояния здоровья она почти не вставала с кресел, и все посетители подходили целовать ей руку, и она их принимала очень милостиво или менее милостиво, но вела себя как царица.
Третий голос.Вы знаете, я видел Паустовского в Париже приблизительно за год или за два до приезда Ахматовой. Значит, это был 1963-1964 год. Он интересовался главным образом Буниным и хотел меня видеть из-за того, что я хорошо знал Бунина. В разговоре мы помимо Бунина коснулись Ахматовой. Он сказал, куда бы Анна Андреевна у нас не пришла, она всюду королева. И очевидно, это что-то выражение установилось тогда в России, потому что то же самое дословно повторила внучка, которая была внучкой Пунина, последним мужем Анны Андреевны, сказала то же самое.
Куда бы Ахматова ни пришла, она у нас везде принята как королева. Значит, она, может быть, так себя держала, и это все другие чувствовали, что она занимает какое-то царственное место.
Второй голос.Георгий Викторович, Вы беседовали с Ахматовой, конечно, не только на нелитературные и не на чисто житейские темы. Вероятно, Ваша биография и ее биография сложились так по-разному. Вы выехали из России в 1924 году, а она оставалась все эти годы, провела все страшные годы и Сталинщины, и Второй войны, и самые для нее страшные годы уже послевоенные, Ждановщины. там. Нашли ли вы с ней общий язык после этой длительной разлуки?
Третий голос.Виктор Семенович, мне опять скажу, мне трудно говорить об общем языке, потому что после 40 или 50 лет разлуки был разговор, хотя я три дня ее видел, три, значит, три долгих довольно разговора. Общий язык о стихах нашелся сразу. Других тем мы не касались. В частности, не касался одного пункта, в котором я с ней не совсем согласен. Я не знаю, хотели бы вы об этом поговорить, вот об её какой-то гордости, в том, что она осталась в России.
Второй голос.Вы имеете в виду её старое стихотворение начала 20-х годов. Как оно начиналось?
Третий голос.Оно начиналось с трофеи, которая ни в каком издании больше не воспроизводится. когда в тоске самоубийства народ гостей немецких ждал, и дух суровый византийства от русской церкви отлетал. Да, в новых изданиях, может быть, воспроизводится, но в советских изданиях этого начала нет.
Второй голос.И конец этого стихотворения?
Третий голос.Да, конец касается другой темы. Вот я могу сказать, что при всем моем уважении, любви ко всему, Рахматова делала и говорила, здесь я не могу с ней совсем согласиться. Она писала это в первые годы революции. Мне голос был утешен, он говорил, иди сюда, оставь свой край родной и грешный, оставь Россию навсегда. Но равнодушно и спокойно руками я заткнула слух, чтобы этой речью недостойный не осквернился скорбный дух. То есть уехать из России – это измена, это что-то, что осквернить.
С несколькими десятками позже, во вступлении к рекламе, она писала то же самое. Нет и не под чуждым небосводом, и не под защитой чуждых крыл. Я была тогда с моим народом там, где мой народ к несчастью был. В самой интонации этой строфы чувствуется гордость, чувствуется вызов. Это очень достойная позиция. Я не имею ни малейшего желания, намерения, мысли в чем-либо Ахматову упрекнуть. Я считаю, что остаться с моим народом там, где мой народ к несчастью был, это большая заслуга, заслуживая позиция, которая достойна всяческого уважения.
Но с чем я не могу согласиться? В этом вызове, который в ее интонации чувствуется. Ведь если бы все те, которые оказались вольны или невольны в эмиграции, если бы они остались в России, то выяснилось бы, или оказалось бы, вернее, что 50 лет Россия молчала. Или повторяла только, как молчала Ахматова, или повторяла бы только то, что совпадает с партийной мудростью. Некоторых русских мыслителей правительство советское выслало, другие уехали добровольно.
Остались в России только люди, которые могли выражать мысли, совпадающие с партийными указаниями. Вся линия русской философии, русской мысли, идущая, скажем так, в общих чертах, совпадающая с линией, заложенной Владимиром Соловьёвым. Булгаков, Бердяев, Франк, Шестов не совпадает, но, тем не менее, это был выдающийся русский мыслитель, который не мог бы писать того, что он писал, не мог бы писать того, что он писал в России.
— Один оставшийся, один из выдающихся русских людей нашего века, глубокий мыслитель остался и погиб в ссылке, отец Павел Флоренский, автор замечательной книги. Если бы эти люди остались бы в России, то это было бы сорокалетнее молчание России. Или бы, как теперь в советской России иногда делаются, великими философами выдавались бы люди, может быть, и выдающиеся, я чуть не хочу умолить значение Белинского, чисто литературное, но когда пишут, что Белинский был гениальный философ и ставят чуть ли не наряду с Кантом или с Гегелем, то это, конечно, чепуха.
Я, Белинский, не знал немецкого языка и того же Гегеля судил о нем с чужих слов. Вся глубокая линия русской мысли, русской философии, окрашенная интересом к религии, не могла бы существовать в России. Это была бы большая потеря. То, что в эмиграции оказался Бунин, может быть, многое из того, что написано Буниным, могло бы быть написано в советской России, но он бы не был самим собой все-таки там. И вот этого я не могу забыть. Я признаю, повторяю, вполне заслуживающий признания и уважения позицию Ахматовой, поскольку в ней нет вызова тем, кто с ее позицией не согласен.
Второй голос.Я с вами, в общем, согласен, Георгий Викторович, я хочу только некоторые акценты здесь, как бы сказать, подправить, так по моим впечатлениям это складывается. Во-первых, вы говорите 50 лет. Первые 10 лет после революции все-таки и Ахматова-Сова, и многие другие писали так, как им, в общем, хотелось. Это первое. А второе, то, что вот в ходе моих бесед с Анной Андреевной Ахматовой и наблюдая за ее встречами с ее старыми друзьями, которые прожили весь этот период в эмиграции, я не видел в ней самой, она была, конечно, женщина воспитанная, но я и внутренне не замечал в ней никакого чувства превосходства по отношению к ним.
Она наоборот, она чувствовала себя, как бы сказать, как рыба в воде, вдруг очутившись среди выживших ее сверстников и сверстниц, с которыми она могла говорить без оглядки, прямо так, как она чувствовала, чисто в бытовом отношении и даже в более широком мировоззренческом отношении.
Третий голос.— Ну, конечно, Виктор Семёнович, тут я повторю ваши слова. Она была человеком и воспитанным, и умным, и живым, настоящим человеком. И, конечно, когда я говорю, что в её позиции был какой-то вызов, это не относилось к отдельным людям. У меня не было в разговорах, в общем, я с ней проговорил, может быть, часов пять-шесть, не было ни одной минуты какого-то ощущения недоброжелательства, что она на одной стороне, я на другой, ничего подобного.
Но, так сказать, в общем, одно из последних ее стихотворений, одно из первых, которые я прочел, не то что оправдывало как одну из возможных ее решений, ее выборов, а считало, что ее позиция вернее другой. Между тем, как в таком сложном деле, как революция, как все эти несчастья, в том, что, конечно, в революции было и много необходимого, и верного, было много жестокого и несправедливого, как во всяком великом мировом общественном явлении.
Нельзя одну сторону найти и считать, что вот это поведение правильно, а другое неправильно. Я боюсь быть неправильно понятым в свою очередь. Но я только говорю, что можно было поступить так, как поступила Ахматова, можно было поступить так, как поступил, скажем, Бердяев, хотя Бердяев был выслан, или как поступил Лев Шестов и другие. Кстати, тот страстный интерес, который по всем доходящим до меня сведениям к Бердяеву сейчас существует в России у молодежи, оправдывает то, что я говорю, что там, очевидно, чувствуют, что Бердяев, кстати, то, что Бердяев писал о свободе, это то, что сейчас русским людям очень нужно.
И они чувствуют, что этого они бы не знали, потому что просто он указал им некоторые положения, мысли, до которых они сами бы не дошли, что если бы он остался там, то они бы этого не знали, об этом бы не думали, это бы их не волновало.
Второй голос.А взглядывая на это положение, на это трагическое положение русской интеллигенции, русской культурной элиты вот в эти страшные годы после 1917 года, взглядывая на это чисто объективно, вы согласитесь, вы уже сами это сказали, что правда была и на той, и на другой стороне. Та самоотверженность, с которой Ахматова и многие другие отказались выехать за границу, заслуживает глубочайшего уважения. Но, конечно, и то, что сделала эмиграция за эти два или полтора поколения, тоже огромная заслуга перед русской культурой.
И то, и другое оказалось необходимым, хотя жизнь сложилась трагически, по-разному трагически и для тех, и для других. Но, Георгий Викторович, мы говорим об Ахматовой только как о человеке, и почти ничего не сказали о ней как о поэте. Вот сейчас, когда мы уже приобретаем некоторую историческую перспективу, как вы, куда вы ее ставите, скажем, в русской поэзии XX века?
Третий голос.Не только 20-го. Я считаю, что Ахматова замечательное явление во всей русской поэзии 19-го и 20-го века. Конечно, это самый большой поэт-женщина. И даже не говоря только о поэтессах. Ахматова, прежде всего, что есть у Ахматовой? Что бы она ни писала, ее стихи всегда поют, в ней есть это музыкальное начало, которого, например, нет у больших поэтов, например, Ходосевича. Стихи Ходосевича прекрасно написаны, может быть, они искуснее написаны, чем стихи Ахматовой.
Но одна строчка Ахматовой будто куда-то летит и тянется. Стихи Бунина великолепно написаны, но слова ограничены словами. У Ахматова это нет. А её первоначальный такой успех, то, что она сразу оказалась признана, объясняется её находкой, чисто стилистической. Обыкновенно, когда люди, особенно женщины, пишут о своих чувствах, то они подробно излагают эти чувства. И все поэтессы говорят о любви, большей частью о несчастной любви, выражая, определяя свои чувства.
Ахматова нашла прием, это сразу всех удивило. Одним словом, двумя словами сказать что-то яснее, острее и то, что больше врезывается в память о своем душевном состоянии. Я не буду повторять эти строки, потому что те, кто интересуется поэзией, знают. Я на правую руку надела перчатку с левой руки, то, что показывает ее душевное смятение. Или одно стихотворение, которое, может быть, положило начало ее славе. Я помню смутно эти времена, как об этом говорили. Вы знаете, это стихотворение, которое начинается с «жала руку под темной вуалью». Любовная драма. Любимый человек от нее уходит.
И последняя строфа. Задыхаясь, я крикнула шутка, все, что было. Уйдешь, я умру. Обернулся или оглянулся, может, я неверно читаю, спокойно и жутко, и сказал мне, не стой на ветру. То есть, такое пренебрежительно насмешливое замечание, которое всю эту любовную драму, которую другая поэтесса бы рассказала, может быть, на десяти страницах, одной фразой вы чувствуете тон этой размолвки, и все это ее смятение после его совета «не простудись, не стой на ветру, но осквозняки». Вот этот ее прием всех поразил.
Второй голос.— Я бы сказал, я совершенно с вами согласен, Георгий Викторович, у нее было вот это умение какой-то небольшой бытовой деталью объяснить вот ее внутреннее состояние, оно совмещалось в ней с поразительной точностью, точностью даже математической, арифметической. Я как-то просто проглядел раннее стихотворение, и меня поразило это количество точного определения предметов. Когда я стану царицей, выстрою шесть броненосцев и шесть канонерских лодок.
Или, но не заменит мне утрату четыре новые плаща. Показалось, что много ступеней, а я знал их только три. И это проходит через всю ее поэзию. Поразительная точность арифметическая и, как бы сказать, топографическая тоже. Это умение увидеть то, что так же влево пламя клонит стеариновая свечка. Или «Здравствуй, легкий шелест слышишь справа от стола». И это проходит через всю ее поэзию. Вот это такая, какая-то зрительная память точная.
Третий голос.Виктор Семёнович, на это Некрасов дал урок точности. Вы помните его знаменитое стихотворение, в котором есть строчка «Сорок медведей поддел на рогатину, на сорок первом сплошал». Да, да. Вот это 40 медведей. Она, кстати, очень любила Некрасова. Когда-то Чуковский сделал анкету в 1921-1922 году среди русских поэтов о Некрасове. Все поэты ответили, что Некрасов замечательный поэт. Максим Горький, своя своих не познаш, считал, что в поэзии нужно писать о цветочках и о женских головках, о неприятных вещах, и сказал, да, Некрасов, конечно, это очень полезно, но какой же Некрасов поэт?
Ахматова, насколько помню, ответила на вопрос, любите ли вы Некрасова, люблю одним словом. Я забыла все на свете, когда я впервые читала «Кипарисовый ларец» Анинского, посмертный уже его сборник. Это настоящий ее учитель, учитель точности, учитель многого того, что в ее поэзии замечательной. Вот мне совсем недавно, я случайно раскрыл её книгу и напал на одну строчку, и подумал, ведь Ходосевич никогда вот не написал, я, простите, случайно вспоминаю Ходосевич, поэт, в котором не было этого полёта, и не с кем плакать, не с кем вспоминать. И как-то эта одна строчка, и не с кем плакать, не с кем вспоминать, передаёт всё то, что она могла бы сказать, может быть, и более обстоятельно, но уже это не к чему, потому что тут всё ясно.
Второй голос.У нее есть поразительные, вот по лапидарности такие, по простоте строки. Вот вы напомнили, не с кем плакать, не с кем вспоминать. Есть, можно вспомнить тоже, муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне. Или, горька твоя дорога, странник, полынью пахнет хлеб чужой. Я сказал ей, как я оценю вот эти вот строки, она сказала, но это не я, это Данте. Это перевод из Данте.
Третий голос.Да, но надо перевести так, чтобы это звучало по-дантовски. Дантам ее соблазнил Мандельштам, который бредил Дантам с молодого уже, а потом последние годы все больше и больше. И она знала итальянский язык и читала Данте в подлиннике.
Второй голос.Георгий Викторович, наше время истекает, нам приходится заканчивать наше собеседование о покойной большой поэтессе или большом поэте Анне Андреевне Ахматовой. Мне остается только поблагодарить вас за готовность принять участие в этой беседе.
Третий голос.Я был очень рад поговорить об Ахматовой с вами.
Первый голос.Вы прослушали беседу нашего сотрудника Виктора Франко с известным поэтом и литературным критиком Георгием Адамовичем.