Первый голос.Из нашей серии «Из другого берега» мы продолжим чтение книги Светланы Аллилуевой «Только один год», вышедшей недавно в нью-йоркском издательстве Harper & Row. Мы передаем полный текст этой книги без каких-либо сокращений или комментариев. В сегодняшней передаче Светлана Аллилуева читает главу «Возвращение невозможно».
Второй голос.3 и 4 марта я провела в Лакнау, в доме Аруны Синг, племянницы Пракаш. Делать покупки в Аминабаде уже не хотелось. Я принуждала себя болтать с Аруной. Мы ходили в ресторан, чистый, дорогой и неуютный. Муж Аруны рассказывал о своей поездке в Японию, восхищался современными методами японского сельского хозяйства. Он владел большой фермой, которую механизировал, насколько это возможно в Индии, и знал на деле, что значит урожай.
Мы долго говорили, сидя вечером во дворике, о бесполезности социалистических опытов для индийской деревни. С молодыми людьми было приятно и интересно, но мои мысли вертелись вокруг одного и того же, как в заколдованном круге. Об этом ни с кем нельзя было сказать ни слова. Я думала о своем доме в Москве, где остались мои дети. 14 лет я жила с детьми в квартире на набережной, где был мой первый настоящий дом. Я переехала туда в 1952 году, еще до смерти отца, когда разошлась со Ждановым и не хотела возвращаться в Кремль.
Мой семилетний сын пошел отсюда в школу. Потом в ту же школу стала ходить Катя. Сначала у нас была прислуга и няня у детей. Позже, когда подросли дети, мы сами вели свое нехитрое хозяйство. Здесь я научилась пользоваться газовой плитой, готовить, шить, стирать. До того все это делали за меня другие. Моя старая няня считала, что самое важное – книги и образование, и никогда не учила меня хозяйству. Все это мне пришлось наверстать только теперь, и я не сразу научилась сложной домашней науке. Я была счастлива сама платить за газ, свет, за квартиру. После стольких казенных резиденций это был, наконец, дом. Две комнаты принадлежали детям. У меня в спальне стоял письменный стол, а гостиной редко пользовались. Мы любили близких друзей, но не собирали гостей. Пожалуй, Нашей главной комнатой была кухня со столом у окна, выходившего во двор, где чудом сохранилась резная белая церковка XVI века. В кухне и принимали друзей, завтракали, обедали и пили вечерний чай. Дети возвращались с занятий в разное время. У каждого был свой режим, но мы старались собираться вместе возле плиты. Мы стряпали здесь свои нехитрые завтраки и ужины, а готовые обеды брали в столовые.
За 14 лет мы потихоньку обжили свой дом. У каждого был удобный угол для работы и отдыха, свои необходимые книги, простая удобная мебель. Мы въехали в пустую квартиру. Я ничего не хотела брать из Кремля, который никогда не любила, и мы постепенно покупали необходимое. Только в 1955 году я просила премьера Булганина, чтобы мне отдали небольшую часть огромной библиотеки отца, которую начала собирать еще мама По всем законам ее всю должны были бы отдать мне и внукам Но в СССР законы не действуют, а премьер оставил мой запрос вообще без ответа Я не стала настаивать и постепенно собрала свою маленькую библиотеку, так было приятнее Каждый из нас жил по своему вкусу.
У Кати вся стена была залеплена фотографиями лошадей и наездников. Здесь была и Джеки Кеннеди на лошади с маленьким Джоном, Экара Лайн рядом на пони, фотография, вырезанная из журнала. У Оси вьетнамская циновка, роги в серебре на стене, черная грузинская керамика. Мой сын эстет и консерватор. Зная мою страсть к перестановке мебели, он не давал мне сдвинуть с места его старое ободранное кресло, а надо мной смеялся. Ты уже все передвинула. Теперь хочешь пробить новую дверь, а старые заделать? Постоянство и спокойствие характерны для него.
В детстве он не гонял футбол, не рвал и не пачкал одежду и не играл в войну, как все мальчишки. Возможно, это от того, что семь лет до школы он прожил отшельником на даче в лесу и не привык к коллективу. Он всегда был ленив к спорту, хотя отлично ходит на лыжах и плавает. Зато он рано начал читать, упивался толстым в 14 лет. Я не учила его музыки, считаю, что уроки английского языка для него полезнее, но у него хороший слух и вкус. Он быстро пристрастился к серьезной музыке, и мы стали вдвоем ходить на камерные и симфонические концерты в консерватории. Ему нравились Гендель, Гайден, Вивальди. Мы любили органные вечера Баха, особенно если гастролировали немцы.
Он умеет слушать, его общество приятно, и я с удовольствием разглядывала вокруг нас молодые лица его сверстников. Когда я была студенткой, на органные вечера ходила только пожилая публика, нас были единицы, времена и вкусы изменились. Мой сын прекрасно танцует все самые новейшие танцы, но модернизма в искусстве он не любит, в отличие от своего поколения. Он неплохо рисует и мог бы стать профессиональным художником-мультипликатором. Он рисует выразительных зверюшек в духе Уолта Диснея и карикатуры.
Летом мы потешались на даче, выпуская с ним вдвоем юмористическую стенгазету, соперничая с такой же семейной прессой наших соседей. Способный к гуманитарным наукам и языкам, он все же выбрал медицину, чтобы политика не касалась его работы и жизни, чтобы иметь дело с постоянными ценностями, независимыми от переменчивых политических капризов. капризов. Это не значит, что он не интересуется политикой. Он следит за ней, так же, как и я. Но так же, как и для меня, политика не есть существенный фактор в его жизни. Он хочет и умеет работать, он будет хорошим врачом, он любит детей и животных, он тихий мирный создатель, родившийся после войны и победы в мае 45-го года. Его любят все мои взрослые друзья и подруги, а он всегда когда наслаждался обществом старших.
Ему было семь лет, а Кате два года, когда мы переехали в эту квартиру. Я покупала его первые книги, учила его плавать, ходить на лыжах, фотографировать. Со мной танцевал свой первый фокстрот. Потом к нему перешел мой старый письменный стол, мои книги, мое пристрастие к Баху, увлечение Индией и, в конце концов, моя кровать, когда он женился на девочке, с которой встречался и ссорился четыре года. Перед ним трудная, но благодарная жизнь врача.
У него милая работящая жена, в нем души не чает его отец. Он меньше скучает обо мне, чем Катя, и я ему не нужна. Все, что я могла, уже сделано для него. Катя родилась в 1950 году. Она выросла, гуляя в этом сером каменном дворе с группой детей. И общительность, пожалуй, самая главная черта ее характера. Это веселое, открытое, бесхитростное существо с пунцовыми щеками, всегда окружено шумной ватагой. Она любит лыжи, пинг-понг, баскетбол, она вся в движении. Занятие музыкой она бросила в 12 лет, сказав, что лучше потратит это время на верховую езду, которой с тех пор страстно увлекается. Летом в спортивном лагере она играла даже в футбол в компании таких же отчаянных девчонок. Войну и мир она не смогла дочитать и до половины. Романы скучны для нее, она не анализирует ни себя, ни других. В детстве она увлекалась сказками, фантастическими сюжетами и сама сочиняла их, а позже это привело ее к научной фантастике. Как и мой сын, она пишет лучшие сочинения в классе и очень живые письма. Но литература и искусство не ее сфера. Физика, химия, математика, астрономия, минералогия для нее намного интереснее. К сожалению,
у нее слабо развито эстетическое чувство. Может быть, это придет позже, но в 16 лет она еще не наслаждалась формой и красками. Ей слишком нужно движение, действие. Она не умеет одеться. Ося или я должны были подсказывать ей, а Леночка делала ей прически к лицу. От своих сверстниц, влюблявшихся уже не раз, она отстает. С мальчиками она или крепко дружит, или дерется. Она бескорыстный, добрый и верный друг, поэтому ее так любят сверстники. Она бесстрашно подходит к самой свирепой чужой собаке и любит выбрать самую упрямую лошадь, а если упадет с нее, нее, то тут же вскакивает обратно в седло. Лошадям она уносит из дома свежие фрукты, овощи и сахар.
Она ласкова и непритязательна, а коробка шоколада приводит ее в такой восторг, как будто ей подарили полмира. Шоколад да книги — это единственные материальные ценности для нее. О платьях она не думает, что всегда шокирует моего сына, очень следящего за своей наружностью. А она любит джинсы и свитер больше всего на свете. Ее непрактичность пугает меня, когда я думаю о ее будущем. Она не умеет шить, гладить, готовить. Все это прекрасно умеет мой сын, но она упорно решает свои математические задачи и знает, чего хочет. Брат и сестра очень разные, но они дружны и скучают Они оба мамины дети.
Они обедали в кухне, разогревая каждый сам себе готовый обед и расходились по комнатам. Там они проводили долгие часы, каждый за своим столом, со своими книгами. Они выросли в покое и любви, они любят труд и покой. Они не борцы и не разрушители, но у них достаточно здравого критического понимания, свойственного их поколению во всех странах. Это поколение остро чувствует ложь и не терпит ее. Оно хочет правдивой, естественной и свободной жизни. Оно верит в реальность, а не в философию. Марксизм и прочие измы не привлекают молодые умы. Измы отжили свой век.
Если я не вернусь в СССР, жизнь моих детей не изменится. Она слишком хорошо налажена. Они дружны втроем, они будут продолжать работать. У них кругом любящие друзья. Их отцы сделают все возможное, чтобы помочь им. Осин отец – известный в Москве специалист по международному праву и внешней политике. С тех пор, как мы расстались, он всегда мечтал принимать участие в жизни сына. У него нет других детей. Катин отец – ректор одного из крупнейших в СССР университетов, доктор биохимии.
Катя дружна с ним, хотя он живет в Ростове, где у него другая семья и маленький сын. Но это не мешает их общему интересу к точным наукам. Несомненно, он поможет ей в дальнейшем образовании. Детям даже полезно, наконец, расправить собственные крылышки. Моему сердцу будет не хватать их, но им я не так уж необходима. Только они зовут меня сейчас вернуться. Еще в Калаканкаре я получила от сына письмо, ласковое и дружеское, как он всегда писал мне.
Мамочка милая, здравствуй. получил твое письмо и телеграмму очень удивлен тем что ты не получила ту телеграмму которую я послал тебе я думаю что она где-нибудь потерялась у нас все прекрасно обеденную книжку мы получили по твоей доверенности а в остальном все не так уж плохо за исключением того что катя очень по тебе тоскует я тоже очень скучаю по тебе и очень хочу тебя видеть смысле быта у нас все прекрасно Мы здесь живем так Во время Катиных каникул она ездила на дачу с Таней А мы во время наших каникул предприняли вояж в Тбилиси к кузине Ирины Михайловны Все это время Ольга Сергеевна была здесь и блюла Катю В общем, все очень хорошо За тем исключением, что мы очень скучаем по тебе Очень нам без тебя плохо Приезжай, пожалуйста Дай Бог здоровья Шри Суреш Синг и всей его семье Целую тебя крепко и очень жду Целую, Ося Кроме любви к детям и привязанности к друзьям Меня не звало назад ничего Вся моя жизнь была лишь отмиранием корней Ни прочных, ни реальных Я не была привязана ни к родичам по крови Ни к Москве, где родилась и прожила всю жизнь Ни ко всему тому, что меня окружало там с детства
Мне было 40 лет 27 из них я жила под тяжелым прессом, а следующие 14 лишь постепенно освобождалась от этого пресса. 27 лет с 1926 по 1953 год было временем, которое историки называют периодом сталинизма в СССР, временем единоличного деспотизма, кровавого террора, экономических трудностей, жесточайшей войны и идеологической реакции. После 1953 года страна начала постепенно оживать и приходить в себя. Террор, казалось, канул в прошлое. Но то, что складывалось годами, как экономическая, социальная и политическая система, оказалось живучим и цепким внутри партии и в сознании порабощенных и ослепленных миллионов.
И хотя я жила на самой вершине пирамиды, куда меньше всего достигала правда, вся моя жизнь распалась на два таких же периода, как и жизнь всей страны, до 1953 года и после него. Для меня процесс освобождения от духовного плена шел своими путями, не как у других, но он шел неуклонно, и капля за каплей правда пробивалась через гранит. «Капля долбит камень не силой, а часто падая». Это латинское изречение мы учили наизусть еще в университете.
Иначе я не раздумывала бы сейчас в Лакнау о том, что мне делать, а жила бы спокойно в Грузии, где имя отца до сих пор окружено почетом, и водила бы экскурсии по музею Сталина в горе, повествуя о великих делах и достижениях. В семье, где я родилась и выросла, все было ненормальным и угнетающим, а самоубийство мамы было самым красноречивым символом безвыходности. Кремлевские стены вокруг, секретная полиция в доме, в школе, в кухне, опустошенный, ожесточенный человек, отгородившийся стеной от старых коллег, от друзей, от близких, от всего мира, вместе со своими сообщниками превративший страну в тюрьму, где казнилось все живое и мыслящее, человек, вызывавший страх и ненависть у миллионов людей, это мой отец.
Если бы судьба дала мне родиться в лачуге безвестного грузинского сапожника, как, естественно, и легко было бы мне вместе с другими ненавидеть того далекого тирана, его партию, его дела и слова. Разве не ясно, где черное, а где белое? Но нет, я родилась его дочерью, в детстве любимой. Моя юность прошла под знаком его неопровержимого авторитета. Все учило и заставляло меня верить этому авторитету, а если было столько горя вокруг, то мне только оставалось думать, что другие были в этом виноваты.
27 лет я была свидетелем духовного разрушения собственного отца и наблюдала день за днем, как его покидало все человеческое, и он постепенно превращался в мрачный монумент самому себе. Но мое поколение учили думать, что этот монумент и есть воплощение всех прекрасных идеалов коммунизма, его живое олицетворение. нас учили коммунизму почти с пеленок дома в школе университете мы были сначала октябрятами потом пионерами потом комсомольцами потом нас принимали в партию и если я не вела никакой работы в партии как многие а только платила взносы как все то все равно я обязана была голосовать за любое партийное решение, даже если оно казалось мне неверным. Ленин был нашей иконой, Маркс и Энгельс апостолами, каждое их слово непреложной истиной, и каждое слово моего отца, письменное или устное, откровением свыше. Коммунизм был для меня в годы юности незыблемой твердыней. Незыблемым оставался и авторитет отца, его правота во всем без исключения. Но позже я начала постепенно сомневаться в его правоте и все больше убеждаться в его необоснованной жестокости. Теории и догмы
марксизма-ленинизма блекли и увидали в моих глазах. Партия лишалась своего героического и революционного ореола правоты. А когда после 1953 года она попыталась неуклюже и беспомощно отмежеваться от своего бывшего вождя, то меня это лишь убедило в глубоком внутреннем единстве партии и культа личности, которые она поддерживала более 20 лет. Для меня постепенно все более очевидным становился не только деспотизм моего отца и то, что он создал систему кровавого террора, погубившую миллионы невинных жертв. Мне становилось также ясно, что вся система, сделавшая это возможным, была глубоко порочной, и что никто из соучастников не может избежать ответственности, сколько бы ни старался. И рухнула сверху донизу вся постройка, основанная на лжи.
Прозрев однажды, невозможно притворяться слепым. Этот процесс прозрения был для меня нелегким и и нескором. Он все еще идет. Мое поколение слишком мало знало историю своей страны, революции, партии. От нас долго прятали правду. Я знала отца дома, в кругу близких, с которыми он был противоречив и переменчив. Но я долго не могла знать истории политической борьбы за единоличную власть, которую он вел в партии против бывших своих товарищей. И чем больше я ее узнавала, порой из самых неожиданных источников, тем глубже падало всякий раз мое сердце и замирало от ужаса, и хотелось бежать без оглядки, не знаю куда. Ведь это был мой отец, и от этого правда становилась страшнее. Официальные разоблачения культа личности мало что объясняли. Самый этот безграмотный термин говорил, что партия не может и не хочет сформулировать и раскрыть порочные основы всей системы враждебной и противоположной демократии. Не политические толкования, а сама жизнь с ее неожиданными парадоксами помогала мне понять правду. И хотя моей мамы давно уже не было в живых, но я должна отдать должное прежде всего памяти о ней. Только первые мои шесть
с половиной лет были согреты мамой, и они остались в памяти солнечным детством. Я помню маму очень красивой, плавной, пахнущей духами. Я была целиком отдана в руки няни и воспитательницы, но мамина присутствие выражалось вокруг, во всем укладе нашей детской жизни. Самым главным она считала наше образование и этическое воспитание. Честность, труд, правда были для нее важнее всего. В ней самой был заложен крепкий и острый кристалл правды, который требует жить не хлебом единым. Маме не было еще 30 лет, она училась, чтобы стать инженером в текстильной промышленности.
Ей хотелось не зависеть от ее высокого положения, угнетавшего ее. Мама была идеалисткой и к революции относилась романтически, как поэты. Она поверила в лучшее будущее, которое создадут люди, люди, улучшившие прежде всего самих себя. Так говорили о ней ее старые приятельницы – Полина Молотова, Дора Андреева, Мария Каганович, Екатерина Ворошилова, Ашхен Микоян. У нее были другие подруги, гораздо более близкие ей и ее интересам, бывшие гимназические одноклассницы, но мне не пришлось с ними встретиться после ее смерти. Я знала лишь ее бывшую учительницу музыки, Александру Васильевну Пухлякову, одаренного интересного человека.
Много позже она учила музыке меня и говорила всегда о маме как о чуткой артистической натуре. Бабушка, мамина мать, даже в старости оставшаяся темпераментной и не сдержанной на язык, часто повторяла, «Твоя мать была дурой». Она с самого начала осуждала ее за брак с моим отцом, И эта резкая оценка отражала обычный взгляд реалистов на романтиков и поэтов. По словам моих теток, мама была очень сдержанной, корректной и скорее меланхоличной, в отличие от бабушкиной горячности.
Тетки считали, что она была слишком строга и серьезна, слишком дисциплинирована для ее лет. И все, кто ее знал, единодушно говорили, что она была последнее время несчастлива, разочарована и подавлена. Ей было только 16 лет, когда мой отец показался ей героем революции. Став зрелым человеком, она поняла, что ошиблась. Ее собственные принципы столкнулись с политическим цинизмом и жестокостью моего отца. Все вокруг пошло совсем не теми путями, которые представлялись ей правильными.
а отец оказался совсем не тем идеалом, который ей рисовался, скорее наоборот. Ее жизнь, по словам ее сестры, стала невыносимой. Однажды она уехала в Ленинград, забрав детей, чтобы не возвращаться к отцу, но потом вернулась. Позже она хотела уехать на Украину к сестре и работать там. Она спорила с отцом, протестовала против репрессий, но это не помогало. Она ничего не могла изменить. Когда Когда ей был лишь 31 год, она покончила с собой, доведенная до отчаяния глубоким разочарованием и невозможностью что-нибудь изменить.
Это был 1932 год. Страшный год голода, усилий пятилетки, насильственной коллективизации. Год, когда внутри самой партии громко раздавались требования об устранении отца с поста генерального секретаря. Перед смертью мама оставила письмо отцу, полное политических обвинений Это письмо смогли прочесть тогда лишь самые близкие люди Оно было быстро уничтожено Его политический характер придал бы слишком большое значение случившемуся для самой партии Мои тетки, возвратившиеся в 1954 году из тюрьмы, рассказывали мне об этом письме, о самоубийстве мамы Отец уже умер, я была взрослым человеком, и тетки не стали бы лгать мне после всего перенесенного ими.
Они говорили, что событие само по себе настолько потрясло всех тогда, что все растерялись и заботились лишь о том, чтобы как-то скрыть случившееся. Поэтому к телу не были допущены врачи, не было медицинского заключения. В некрологе таинственно сообщалось о неожиданной кончине в ночь на 9 ноября. Не разрешили даже набальзамировать тело до дня похорон. В дом никого не пускали. Антипатия, страх, ненависть к фигуре отца были столь сильны в тот год, что немедленно распространился слух об убийстве.
Это казалось многим более правдоподобным, чем самоубийство молодой здоровой женщины, на стороне которой была общая симпатия. Мне приходилось не раз слышать разнообразные версии убийства, самые противоречивые, но сводившиеся к одному, что оно было совершено руками отца. Между тем, по словам моих теток, маминой сестры Анны Редденс и жены ее брата Евгении Аллилоевой, отец был потрясен больше всех, потому что вполне понял, что это был вызов и протест против него.
Он не смог заставить себя даже пойти на похороны. Он был разбит, опустошен. Маму он считал верным, преданным другом. Ее оценки и мнения, расходившиеся с его собственными, он игнорировал и недооценивал, просто потому, что его отношение к жене, к семье всегда было азиатским в самом банальном смысле слова. Придя в себя от случившегося, он только ожесточился. И в 1948 году не остановился перед тем, чтобы отправить теток на 10 лет в тюрьму, лишь за то, что они слишком много знали.
В партии же в поздние годы утвердилась официальная версия, что мама была нервно больной, и о ней считалось неприличным упоминать. Я слышала эту версию в семье Ждановых именно в 48-50-м годах. Маму любили все, кто знал ее, и в числе ближайших ее друзей были Бухарин и Киров. Несомненно, что их либерализм и демократизм были ближе ее натуре, чем нетерпимость отца. Бухарин и Киров оптимистически верили, что на отца можно влиять в лучшую сторону. Мама утратила этот оптимизм, поэтому отчаяние и сломило ее. Она оказалась прозорливее двух опытных политиков.
Три трагических судьбы, близких друг другу людей, мамы Бухарина и Кирова, глубоко и беспощадно объясняют мне систему сталинизма. Все трое боролись против нее, каждый по-своему, и в неравной борьбе погибли. Что могут разъяснить мне Хрущев, Микоян и прочие бывшие сообщники, во всем трусливо поддержившие отца, а после его смерти пожелавшие уйти от ответственности?
Первый голос.Светлана Аллилуева читала главу «Возвращение невозможно» из своей новой книги «Только один год».