Лев Шилов - Рукописи не горят - Михаил Булгаков - лекция в зале института им. Гнесиных (зап.1978г из архива А.Моргоева)

Первый голос.Много лет мы с вами живем, зная книги Михаила Булгакова, и все никак не можем привыкнуть к этой радости. И напрасны были уверения некоторых критиков, что это, так сказать, мода очередная. Вот увлекались Ремарком, сейчас увлекаются Булгаковым, потом будут все увлекаться Шуршиным. Да, конечно, и Шуршиным. Но Булгакова все равно читаем и перечитываем. И даже 15-летние нахалы отвечают, а что я? Я ничего, сижу тихо, починяю примус или что-нибудь в этом роде.

Если бы Булгаков это не была бы фамилия этого писателя, то, наверное, ему стоило бы ее взять своим псевдонимом. Ибо, как говорит словарь Даля, эта фамилия, по-видимому, происходит от слова «булгачить», «возбуждать», «беспокоить», «волновать», «вносить беспорядок». И поэтому каждая публикация новых материалов, более или менее значительных, все равно нам важна и дорога. Вот сколько лет выходили ученые записки отдела рукописи в библиотеке Ленина.

Ну, знали их узкие специалисты. Ну вот вышел 37 выпуск, и об этой книге заговорила вся книжная Москва, как достать, где достать, сколько переплатить, почему-то потому, что там большая статья о архиве Булгакова, и в частности там Мария Тамаровна Чудакова приводит ряд неизвестных раньше сцен, страниц из романа «Мастер Маргарита». Дело в том, что Булгаков уничтожил первый вариант. Это было очень трудное для него время в 30-м году, когда ему казалось, что уже никогда и ничего он писать не будет, и никогда никому его книги не будут нужны.

И вот в припадке такого очень тяжелого настроения он разорвал и сжег рукопись. Но все-таки почему-то он оставил, так вот он рвал листы, и вот часть примерно третья, примыкающая к корешку, им была сохранена. Может быть, мысленно он вел диалог со своими мучителями, и когда он говорил, что «вот, вы меня довели до того, что я уничтожил свой роман», то слышал вопрос «это такая, что у тебя был роман?» И чтобы кому-то, когда-то, зачем-то что-то доказать, вот он оставил.

Ну, прочитать это практически было невозможно, уж треть строчки. Но вот, да и не нужен, казалось, читатель, потому что он ведь заново написал роман, и мы с вами знаем, окончательный текст. Ну, конечно, варианты, любопытно, даже когда-то до этого мы, конечно, дошли у кого-то руки, но Чудакова оказалась нетерпеливее и решила посмотреть внимательно эти остатки, и выяснилось, что некоторые там сцены повторяются. И если начало строчки здесь, на этом строке есть близкие, то окончание может еще где-то найтись.

Очень хорошо зная промежуточные редакции и окончательно, прекрасно помня весь лексический запас, да, у него излюбленные выражения, зная хорошо конструкцию фразы, она дописала предстоящие некоторые слова, поставив их в скобки. Ну действительно, если фраза начинается так, то с достаточной долей уверенности можно предположить, как она кончилась. И вот таким образом реконструировала ряд сцен, которых в дальнейшем-то варианте, оказывается, и не было. Что самое интересное.

Так, например, оказалось, что действовал в первом мурианте некий ученый Фессер с таким детским именем. Он занимался средневековьем и, в частности, демонологией. И, по-видимому, нужен был автор, чтобы соединить эти два плана романа. После революции этот Фессия читал лекции в Хумате, уже так по истории искусств, поскольку предмет демонологии была уже не столь актуальна. Последом выступал в красных казармах, читал красноармейцам о битве на Калке.

Четверг еще где-то подрабатывал, так все шло тихо и мирно, пока в одной газете не появилась статья о том, что Фессия до революции был помещик и издевался над крестьянами. Тут впервые мягкая и тихая Феся стукнул кулаком по столу и сказал сильно карталя, этот разбойник, вероятно, хочет моей гибели, и пояснил, что он не только не издевался над мужиками, но даже не видел их ни одной штуки. И Фесец сказал правду. Он действительно ни одного мужика не видел близко. Зимой он сидел в Москве в своем кабинете, а летом уезжал за границу. Однажды он, правда, чуть не поехал в свое подмосковное имение, но решил сначала ознакомиться с русским народом по солидному источнику.

Прочитал историю пугачевского бунта Пушкина, после чего ехать наотрез отказался, проявив при этом неожиданную для него твердость. — Долгое время мы ничего не знали про самые первые пьесы Вулгакова, которые он написал еще во главе «Кавказе», кроме того, что он сам упоминает в своей ранней повести «Записки на манжетах» о том, что вот одну пьесу писали мы втроем. Я, мой знакомый, бывший помощник присяжного Поверенного и голодуха. Помощник Поверенного называл мне характерные местные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу, он тоже. И жена его подсаживала, седовала советы. Тут я убедился, что они гораздо более меня способны в литературе.

Через семь дней трехактная пьеса была готова. Когда я перечитал ее у себя в нетопленной комнате ночью, я, не слежусь признаться, заплакал. В смысле бездарности это было нечто совершенно особое, потрясающее. Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного труда. На что я надеюсь, безумный, если я так пишу. Я начал драть рукопись, но остановился, потому что вдруг с необычайной ясностью сообразил, что право говорившее, написанное уничтожить нельзя. Вот когда впервые у Булгакова прозвучит эта тема. Написанное уничтожить нельзя. Порваться, людей скрыть, но от самого себя никогда. Кончено, неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил.

Позже, в автобиографии 1924 года, Булгаков упоминает о том, что поставил на местной сцене три пьесы Впоследствии в Москве, перечитав их, торопливо уничтожил Надеюсь, что нигде ни одного экземпляра не осталось И долгое время казалось, что это так Но вот несколько лет назад нашелся перевод этой пьесы на осетинский язык А потом появился ее вариант Ну, до сих пор мы не знаем самых первых рассказов Булгакова опубликованных. Считается, что там первым рассказом был рассказ «Неделя просвещения», опубликованный в Владикавказе. Но, по-видимому, это не так. По-видимому, найдутся какие-то рассказы в других газетах, может быть, в харьковских газетах.

Ведь как попал Кулгаков из Киева в Владикавказ, только сейчас нам стало так постепенно вырисовываться. По-видимому, все-таки он был мобилизован Деникинцами, и вместе с выступающей белой армией он попал сначала в Харьков, потом в Владикавказ. Потом ему как-то удалось все-таки освободиться от военной службы, и там он уже, еще при белых, уже работал в газете. И, конечно, вот где-то по пути его следования в каких-то местных газетах могут, обязаны просто обнаружиться еще какие-то неизвестные нам самые первые рассказы Булгакова.

Или вот, например, считалось, что пьеса «Адам и Ева» посеялись. Да, вот теперь можно будет посчитать. И были даже опубликованы воспоминания в одном ленинградском журнале, как она репетировалась, как писала журналистка, как потерялась. Нет, эта пьеса обнаружилась. Вот остатки той рукописи, о которой я вам говорил. Действительно, казалось, что прочитать ее невозможно. Но все больше мы узнаем портреты Булгакова. Вот это недавно опубликовано в одном американском издании.

А вот еще неизвестные, неопубликованные мне две фотографии. Булгаков в центре, в капитанской куражке. Справа и слева его близкие друзья Лямин и Топлининов. Топлининов был декоратор, специалист по макетам для театра. Ну, так как особенно ничего не знаменитые люди, но это и характерно. Булгаков почти не дружил ни с кем из писателей близко, а так вот больше с актерами, музыкантами, врачами, инженерами. А справа это Белозерская и Белосельская, Любовь Евгеньевна. Булгаков посвятил ей, как вы знаете, Белую гвардию. Любовь Евгеньевна стала женой Булгакова в 1924 году, и они разошлись примерно в 1932-1933 году.

Еще есть неизвестные фотографии, хотя вот это недавно журнал «Булганск» опубликовал. Это Булгаков, студент-медик. Яновская в Харькове очень успешно занимается изучением Булгакова. Вот ряд публикаций в журналах и газетах, где принадлежат в частности, и это публикация «Булганск». ...переведут на английский, турецкий, польский, датский. Впрочем, в этом мало еще удивительного. Я бы мог назвать десятки авторов, переведенных на иностранные языки, в то время как они вряд ли заслуживают того, чтобы их печатали на их родном языке.

Но этого не только переведут. О нем самом начнут писать пьесы, и одни ваши соотечественники, Напишет их несколько десятков. Так начинается пролог повести Булгакова о Мольере. И дальше автор говорит, обращаясь к читателю. Весьма почтенная дама, госпожа Аврора Ведеван, впрочем, более известная под именем Жорж Санд, тоже напишет пьесу о моем герое. В финале этой пьесы Мольер, умирая, скажет Я хочу умереть дома, я хочу благословить свою дочь И принц Канде, подойдя к нему, подаст реплику Обопритесь о меня, Мольер Дамы пишут трогательно С этим ничего уж не поделаешь Но ты, мой бедный и окровавленный мастер Ты нигде не хотел умирать Ни дома, ни вне дома Да и вряд ли, когда у тебя горлом хлынула кровь, ты выражал желание благословить мало кому интересную дочь Мадлен. Кто пишет трогательнее, чем дама? Разве не и мужчина? Русский автор Владимир Зотов даст не менее чувствительный финал.

Король идет, он хочет видеть Мольера, Мольер, что с ним И принц, побежав навстречу Людовику, воскликнет Государь Мольер умер И Людовик XIV, сняв шляху, скажет Мольер бессмертен Что можно возразить против последних слов? Действительно, человек, который живет вот уже четвертое столетие Несомненно, бессмертен Но весь вопрос в том, признавал ли это король. Если бы он это признал, он, может быть, и пришел бы к умирающему Мольеру, а не послал бы к нему своего первого сановника. Может быть, он и пришел бы к Мольеру, ибо в будущем увидел бы интересные для себя вещи.

Он увидел бы в том месте сегодняшнего Парижа, где под острым углом сходится улица Терезы Ришелье и Мольера, неподвижно тевящего между колоннами человека. Ниже этого человека две светлого мрамора женщины со свитками в руках и высохшая чаша фонтана. Вот он, лукавый и обольстительный гал. Вот он, король французской драматургии. Для его славы уже ничего не нужно, но он нужен для нашей славы. Так отличается пролог повести Булгакова о Мальдиве.

профессором Киевской Духовной Академии, автором ряда исследований по истории христианства. Если помните, в театральном романе есть эпизод, когда у Максудова его друг Бомбардов спрашивает, кто ваш отец? Он говорит, генерал-губернатор. Ни в коем случае не говорите этого. При важном свидании, которое предстоит. Конечно, что-то автобиографическое чувствуется в этой сцене, иметь отца профессора духовной академии цепи украшал анкеты дом булгаковых в киеве сохранился вы его легко найдете по тому самому адресу который указан в романе белая гвардия андреевский спуск 13 только в романе скажем алексеевской спуск на любой киевляне скажет конечно такого нет а вот И этот дом очень подробно описан в романе, так же, как и в пьесе.

И терраса, и выходит он во двор как бы одноэтажным, на улицу двухэтажным, потому что он стоит на крутом скосе. Вот на этой самой терраске сделана была эта фотография. А на другую сторону выходило окно небольшого кабинетика Михаила Булгакова. О том, как выглядел дом внутри, рассказывают старые фотографии, страницы романа и страницы пьесы. В бронзовой лампе вспыхивает розовый свет, пианино показывает уютные белые клавиши и партитуру Фауста, где нотные захорючки идут густым черным строем.

И даже когда турбин их не будет на свете, пишет дальше Булгаков, снова зазвучат клавиши, и выйдет крампи разноцветный Валентин, и в ложах будет пахнуть духами, а дома будут играть аккомпанемент женщины, окрашенные светом абажура бронзовой лампы. Потому что Фауз, как и Саардамский плотник, несомненно бессмертен. Вот эта атмосфера высококультурной российской провинции того времени, атмосфера доброты и приязни людей друг к другу, атмосфера большой и дружной семьи, вот это все навсегда запомнится Булгакову и возникнет то в одном его произведении, то в другом.

А в Москве он появится в 21-м году без денег и без вещей. Попытки устроиться куда-то были малоудачны. Он работает конферансье в каком-то окраинном театре, служит в Литтенарком проса, пишет световую рекламу, работает небольшое время в журнале «Горное дело». Вот этот эпизод совсем недавно стал мне известен, биографа Булгакова его не знали, а я встретил человека, который тогда был с ним хорошо знаком, и вот такую историю он мне поверил.

Устроился Булгаков в этот журнал случайно и был очень доволен, потому что платили прилично, а ходить нужно было два раза в неделю. В его обязанность входило переводить с французского технические статьи, делать из них короткие резюме. Все было прекрасно, но однажды пришли в редакцию каких-то два взволнованных академика и попросили разъяснения по поводу одного из этих аннотаций. Редактор вызвал Булгакова, просил принести оригинал, с которого он переводил.

Булгаков сказал, да-да, конечно, вышел в соседнюю комнату, собрал свои бумажки и ушел навсегда, потому что это был не перевод, а его выдумка. Ему скучно было переводить, он сочинил сам какую-то горнодобывающую машину. Печататься ему пока рассказы не удавалось. Об одной из своих попыток он позже рассказывая говорил, что вот тогда-то я подложил сам себе первую свинью. Сейчас вы услышите рассказ Булгакова в пересказе одного из его ближайших друзей Сергея Александровича Ермолинского.

Второй голос.Я говорил про свои первые произведения в одной из весьма почтенных лекарств, приоткрывшись не по ноге. Я раздавал пиджачный парк, что само по себе было тогда рептиликом. Завязал бантиками грилы в галстук, и усепшись в лекарствах стола, подкинул манопию, лоб попромолол глаза. У меня даже визавали эти карточки, я не знаю, что это за манопия, а волосы блестят все до часа назад. Но из своих абсолютно уж фантастических должностей я подружился с одним симпатичным журналистом.

Первый голос.Как-то он взял меня за рукав и привел в редакцию «Большой газеты». По его наущению, я предложил себя в качестве обработчика. Так назывались в редакции люди, которые малограмотный материал превращали в грамотный и годный к печатанию. Мне дали какую-то корреспонденцию из провинции, я ее переработал, ее куда-то унесли, и вышел мой журналист с печальными глазами и сообщил, что я найден негодным. Из памяти у меня вывалилось, почему через несколько дней я подвергся вторичному испытанию, хоть убейте, не помню, но мне было предложено писать фильеттоны.

Так дело и пошло, 8 фильеттонов в месяц. Все это было мило, но открою здесь один секрет. Сочинение фильеттона строк 75-100 отнимало у меня, включая сюда и курение, и посвистывание, минут 18-20. переписка его на машинке, включая сюда и хихиканье с машинистой, еще восемь минут. К слову, в полчаса все заканчивалось. Материал попадал к замредактора, и тот начинал вертеть фильетон в руках и прежде всего искал в нем какой-нибудь преступной мысли по адресу самого советского строя.

Убедившись, что явного вреда нет, он начинал давать советы и исправлять фильетон. В эти минуты я нервничал, курил, испытывал желание ударить его петельницей по голове. Без порций по возможности фильетон, редактор ставил пометку в набор, и день для меня заканчивался. Далее весь свой мозг я направлял на одну идею, как сбежать. Дело в том, что наш редактор лелеял в голове такую схему. Все сотрудники, в том числе и фильетонисты, приходят утром, минуту в минуту, и, сидя до самого конца в редакции, стараясь дать государству как можно более.

При малейшей попытке отклониться от этого, наш честный редактор начинал худеть и истощаться. Речь идет о газете «Гудок». В общей большой редакционной комнате трудились такие мало тому, собственно, никому еще неизвестные журналисты, как Ильф, Катаев, Петров. Вот справа здесь вы видите Ильфа, стоит с руками все в руках Юрий Карлович Олеша, заглядывал Бабель, заходил Паустовский. И вот эти молодые люди создали газете «Кудок» совершенно неслыханную популярность, особенно вот в ее четвертой полосе. Вот как об этом вспоминал позже Катаев.

Третий голос.Вот это были 20-е годы, начало 20-х годов, исчерпывали...

Первый голос.живущего полтора года в квартире номер 50 не удивишь ничем не факт неожиданного появления петуха испугал меня а то обстоятельства что петух пел в 10 часов вечера петух не соловей и в довоенное время пел на рассвете неужели эти мерзавцы напоили петуха рассказчик выходит в коридор и видит там значит многих жильцов происходит а какой-то неизвестный с петухом руках так завоевал завал завывал неизвестный христос воскресе очень хорошо поступаете не доставайся никому и с этими словами он драл пучками перья из хвостовых петуха павловна дузькин муж и обидуськи стояли в совершенном молчании цену обдирания живого петуха не видели как я впервые многие еще происходит происшествие а потом василий иванович один из жильцов направился за самогоном к Сидоровне, которая нахально недолила ему четверть на три пальца. Тогда он взял пустую четверть, отправился куда следует и заявил, самогоном торгуют, желаю арестовать. А ты не путаешь, мрачно спросили его, где следует. По нашим сведениям, самогона в вашем квартале нету. Нету, горько усмехнулся Василий Иванович. Очень даже замечательные ваши слова. Так вот и нету. И как

— Как ты оказался трезвый, ежели у вас самогон? — Текст, понимаем, — сказал ошеломленно улыбаясь Василий Иванович. — Стало быть, управы на них нету. Пусть чай не доливают. А что касается, какой я трезвый, то понюхайте четверть. Четверть оказалась с явно выраженным запахом сивушных масел. «Веди», — сказали тогда Василий Иванович. А на следующий день, проспавшись, Василий Иванович опять послал жену за самогоном к Сидоровне.

«Очнись, проклятая душа!» — сказала жена. «Сидоровну закрыли!» «Как же они пронюхали!» — удивился Василий Иванович. И вот небольшая повесть о похождении Чичикова. Она потом печаталась в наше с вами время в журнале «Сельская молодежь». Там рассказывается о том, как Чичиков во время НЭПа приехал в Москву и развернул свои таланты. Он основал трест по выделке железа из древесных опилок. И получил под этот проект ссуду от государства.

Потом он продал манеж коробочки. Потом еще разорил ряд организаций и проворовался и исчез. Решено его поймать, но Чичикову поймать не так просто. Пальцем в кнопку ткнули курьера. Отворилась дверь и пристал Петрушка. Он от Чичикова давно отошел, поступил курьером в учреждение. Берите немедленно этот пакет и немедленно отправляйтесь Петрушка сказал, слушаюсь Немедленно взял пакет, немедленно отправился и немедленно его потерял Позвонил Селефану в гараж машину, срочно, сейчас Селефан встрепенулся, закрыл мотор теплыми штанами Скачал на сиденье, засвистел, загудел, полетел Такой же русской, не любит быстро езды Любил ее и Селефан И поэтому при самом въезде на Лубянку пришлось ему выбирать между трамваем и зеркальным окном магазина.

Селефан в течение одной терции времени выбрал второе, а трамвай увернулся и с воплем «Спасите!» въехал в магазин через окно. Тут даже у Тинтенникова, который заведовал всеми селефанами и петрушками, лопнуло терпение уволить обоих к свиньям. Уволили. И началось. Влип в дело Ноздрев. Открылась какая-то Панама с академическим пайком Собакевича И пошла писать губерния А Чищикова поймать не могут Тогда рассказчик предлагает Поручите мне, я хорошо знаю Гоголя Изумились А вы того сумеете?

А я будьте покойным Поколебались Потом красными чернилами поручить Тут я и начал Полетели ко мне со всех сторон 35 тысяч мотоциклистов Не угодно ли чего? А я им, ничего не угодно, не отрывайтесь от ваших дел, я сам справлюсь единолично. Набрал воздух и гаркнул так, что дрогнули стекла. Подать сюда Ляпкина, Тяпкина, срочно по телефону подать. Так что невозможно, говорят, телефон сломался. А, сломался, провод оборвался. Так что бандарм не мотался, повесить на нем того, кто докладывает.

Батюшки, что-то началось, помилуйте, что вы сию минуту. «Эй, мастеров, проволоки!» В два счета починили, и я рванул дальше. Вот такими крутыми методами рассказчик довольно быстро Чичикова поймал. И напрасно Чичиков валялся у меня в ногах, и рвал на себе волосы и френч, и уверял, что у него нетрудоспособная мать. Мать, ревел я, мать, где миллиарды, Где народные деньги Срезать его мерзавцу У него бриллианта в животе Вскрыли его тут они И я по телефону Все в порядке А мне в ответ Спасибо, просите чего хотите Так и взметнулся Около телефона И чуть было не выложил в трубку Все сметные предположения Которые давно терзали меня Брюки Фунт сахара Лампу в двадцать пять свечей Но тут я вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен Увял и пробормотал в трубку Ничего, а кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мною недавно проданы на толпучке, не надо И бац! У меня на столе злотообрезный Гоголь Обрадовался я Николаю Васильевичу, который не раз утешал меня в хмурые бессонные ночи.

Обрадовался за то, что рявкнул «Ура!» и проснулся. Вот на таком странном пересечении фантастики и каких-то реальных примет времени, на таком необыкновенном смешении высокой патетики и каких-то фантазиарских оборотов строится сатира молодого булгака. 10 сентября 1926 года Горький пишет Ромен Ролану. Работает наша молодежь превосходно. Уже появились книги, которые войдут в историю литературы. Это повести Леонова, рассказы Михаила Булгакова и Михаила Зощенко.

Как точно Горький определил действительно ценности развивающейся советской литературы. Фантастическая повесть Булгакова «Роковые яйца» нравилась Маяковскому, который с удовольствием пересказывал ее сюжет в одном из своих выступлений, несмотря на то, что в этой повести есть такие шпильки, что ли, в адрес левого искусства, в частности, в адрес театра Мейерхольда, который сам-то Маяковский боготворит. А в повести, например, говорится, это фантастическая повесть, написанная в 1924 году, а действие происходит в 1928. И там говорится, что Мерхольд, который, как известно, погиб, когда в театре его имени рухнули трапеции с голыми боярами на премьере Ивана Грозного.

Вот эти формалистические поиски Мейрхольда Булгаков здесь высмеивает. Но если бы он знал, как погибнет Всеволод Ильич Мейрхольд, конечно, он так это не написал, но кто же знал. Вот в журнале «Россия» печатаются первые главы романа «Белая гвардия». Это малотиражный, но очень авторитетный журнал. Вот в этом номере, где начал печататься Булгаков, печатались Андрей Белый, Ходосевич, Ольга Форж, то есть писатели, уже имеющие имя.

И вот мало кому известный Михаил Булгаков. Первая часть, вторая часть, а третья часть Света не увидела, так как журнал был закрыт. Произошло то же самое, что описано в театральном романе по поводу повести Максудова. И точно так же, как Максудов, Булгаков однажды получает приглашение инсценировать свою неоконченную печатанную вещь для театра. И так же, как Максудов, получает он однажды вот такую записку. Завтра воскресенье, в три часа дня вы должны читать вашу пьесу КС Станиславскому, у него на квартире Леонтьевский переулок, дом 6. И тот, кто читал театральный роман, помнит, как герой отправляется на эту встречу, напутствуемый всякими пожеланиями и советами, что сказать, назначены и так далее.

Итак, чтение, репетиция и, наконец, премьера, которая стала театральным событием. На следующий день после премьеры было обсуждение, вернее, дискут в Комакадемии под названием «О политике советской власти в области театрального искусства». На этом дискуссе забыли про всех драматургов и все пьесы. Говорили только о пьесе Булгакова. Первый же выступающий критик потребовал немедленно запретить эту пьесу как контрреволюционную.

Владимир Маяковский сказал, что запрещать не стоит, потому что запреты никогда ничему не помогали Вот Есенина сколько не запрещают, говорит Маяковский А это идет 26-й год, когда за чтение Есенина могут исключить из комсомола А его еще больше переписывают от руки, говорит Маяковский Даже запреты не помогут, это не средство, нужно просто пойти и сорвать эту пьесу И он берется это сделать Если на премьере вывели из зала трех комсомольцев, которые пытались протестовать, то его не выведут. Если там милиция составляет протокол на тех, кто свистит, как вот на этих комсомольцев, молодцов, ребят, то пусть составляют протокол на тех, кто аплодирует.

И вообще даже хорошо, говорит Маяковский, что МХАТ поставил эту пьесу, потому что теперь для всех стало очевидно белогвардейское нутро МХАТ. Начали с дядей Иваней и тетей Маней, окончили Белой гвардией. И вообще посмотрите, что этот Станиславский пишет в своей гурманской книге «Моя жизнь в искусстве». В предисловии. Я лишен возможности выразить благодарность к тому, что вместе со мною создавал МХАТ. Это он миллионеру Рябушинскому хвалу поет.

Но сейчас нам с вами странно читать эту речь Маяковского, напечатанную в его 13-томнике, в последнем томе. Но по тем временам это было вполне закономерно для него, для его позиции, долой всякое академическое искусство, долой Большой театр, долой МХАТ и прочее. Луначарский, нарком по просвещению, сказал, что нет, конечно, запрещать не следует, срывать тоже, это тоже не годится. И хорошо, что МХАТ поставил эту пьесу, потому что это первая современная пьеса.

И действительно, понадобилось сколько лет для художественного театра, чтобы он перешел от Митерлинка, Гауптмана, Достоевского, Чехова к современности. Так что это нужно приветствовать, говорит Луначарский. Но автор пьесы продолжает нарком. Несомненно, политические недотёпа. Вот таким языком, очень далёким от академического, очень страстно обсуждалась эта пьеса. То есть мы с вами даже не можем представить бурю вокруг этого спектакля. Дело в том, как пишет один из современных исследователей драматургии Булгакова Константин Рудницкий, очень авторитетный, большой знаток этого времени и этой драматургии, нужно помнить, говорит он, что гражданская война никем не была забыта, и появление на сцене людей в погонах белых офицеров не могло не вызвать ярости, участие зрительного зала причем это были офицеры не те которых бы театр предлагал ненавидеть там разоблачать это были обаятельные люди особенно удалась роль алексея турбина которого играл хмелев это люди которые любят свою родину которые готовы умереть за россию и которые не могут понять почему народ не с ними трагедия белого движения в таком аспекте эта тема тогда была у совершенно

неприемлемо для многих поэтому вполне естественно что против него ее выступает федор глотков александр безыменский в открытом письме в комсомольскую правду пишет от имени моего брата расстрелянного белогвардейцами я протестую против этого спектакля несколько месяцев название пьесы не сходят с газетных страниц. Её запрещают, потом разрешают, ибо Станиславский сказал, что он подаст в отставку, если не разрешат пьесу. А потом происходит такое. Идёт спектакль. И в одном месте, если помните, там турбины начинают потихонечку петь «Боже, царя храни». Ну, потихонечку, чтобы на улице не услышали, и чтобы нижний сосед Василиса тоже не услышал, Вот они за столом споют «Боже, царя храни!»

Вот начинается эта сцена, и вдруг часть зала встает. Ну, нельзя же это допустить, да? Значит, спектакль опять снимают, переделывают мизансцены, они теперь уже поют там более пьяными голосами, опять смотрят с репертком, значит, разрешают. И вот так, что пока окончательно не было разрешено МХАТ играть эту пьесу, но только МХАТ, ни один другой театр в стране не имел права ставить эту пьесу. Это странное и мрачное решение, пишет Рудницкий, имело неожиданно хорошую сторону.

Тем самым пьеса была превращена в московскую достопримечательность. В Москву приезжали сходить в Третьяковскую галерею, погулять вокруг Кремля, потому что вовнутрь еще нельзя было входить, И обязательно хотелось посмотреть вот эту нашумевшую пьесу, которая идет только в одном театре страны. Посмотреть Камелева, посмотреть Яншина в роли Лариосика и замечательную актрису Соколову, которая играла Елену. Еще продолжали появляться резкие насмешки, карикатуры, вроде вот этой, на которой Булгаков изображен в виде такого, видите, омерзительного типа с моноклем. Он плащется в жилетку Станиславскому, а на них сочувственно смотрят белые офицеры.

Вот все это продолжалось, когда в следующем сезоне, в 27-м году, театр Евгения Вахтангова ставит вторую пьесу Булгакова «Зойкина квартира». Зойку играет Цицилия Мансурова. Это Зойка организовала притон под видом показательной подшипничной мастерской. Она набрала вот таких вот манекенщиц Алла Вадимовна, и еще там действует некий проходимец аметистов, образ во многом предвосхитивший образ Остапа Бендера. Его играл Рубен Николаевич Синов, который всегда впоследствии вспоминал об этом как об одной из лучших своих работ.

Уборщик Зойкиной квартиры. Критик писал, что Булгаков смакует быт Непмана. Это была неправда. Булгаков высмеивал быт Непмана. Тем не менее, снова замелькало по газетам это странное слово «булгаковщина» и постепенно к нему прибавилось еще одно «ударим по булгаковщине». А молодой драматург отвечает критикам тем, что пишет третью пьесу «Багровый остров», которую ставит не менее в то время известный театр, камерный театр под руководством Таирова.

Что ж я тебе, задники чинить буду, да штопать. Он весь дырявый, Геннадий Панфилович, на медницку стиле, а сквозь него рабочих на колосниках, видать. Да, дыра велика. Никак нет, Аршин 5-6 задумчиво. И Анн Грозный больше не пойдет. Стало быть, возьмешь его, вырежешь подходящий кусок. Понял? Понятно, кричит Володя. Возьмешь и задник у Анна Грозного кусок, выкроешь из него заплату в Марию Эстюар. Не пойдет Анн Грозный, не пойдет. Значит, есть за что.

Тебе такое дело. Еще чего. Велите вы школьникам, Геннадий Панфилович. Это безобразие. Они жабами лица вытирают. Ничего не понимаю. Выдал я им жабы на горе от ума. Они вместо тряпок ими грим стирают. Бандиты. Ладно, я скажу. Телефон звонит. Не снимает трубки. Никому контрамаров не даем. Телефон умолкает. Геннадий Панфилович один. Но, дорогие граждане, ежели хотите знать, кто у нас в области театра первая проходимец и бандит, я вам сообщу.

Это Васька Домогацкий, который пишет в разных журнальчиках под псевдонимом Жюль Верн. Вы мне скажите, товарищи, чем он меня опоил, как я мог ему довериться? Митёхин быстро входит. Геннадий Панфилович пришёл. Геннадий хищно. А, зови его сюда, зови. Входит Домогацкий с грудной тетрадой. Здравствуйте, Геннадий Панфилович. А, здравствуйте, многоуважаемый товарищ Домогацкий. джульверн вы сердце геннадий партилович что вы хахая полном восторге прямо дрожжи восхищения боли я был геннадий партилович ужас как боли скажите пожалуйста ахаха строго настоящий инфлюенс и геннадий партилович задержал всего на три дня три дня а вы знаете что за три дня произошло сава лукич в крым уезжают ежели мы сегодня ему генеральную репетицию не покажем То получим вместо пьесы кукиш с ветчиной Вы мне, господин Жюль Верн, сорвали сезон Я старый идеалист, вам поверил Когда в аванс 500 рублей тяпнули У вас после инфлюенции и не было Да, писатели не поступают, дорогой гражданин Жюль Верн По телефону 16-17-18 Сава Лукича, пожалуйста Директор театра Геннадий Банкирович Здравствуйте, Сава Лукич

Как здоровиться? Слышал, слышал Починка организма, как говорится Вам надо отдохнуть. Ваш организм нам нужен. Вот такого рода-то дельца, Сава Лукич. Неизвестный писатель Жюль Верн представил нам свою новую пьесу «Бобровый остров. Как умер». Он у меня в театре сейчас сидит. А, псевдоним. Гражданин Домогацкий. Подписывается Жюль Верн. Страшный талантище. Домогацкий вздрагивает и бледнеет. Так вот, Савва Лукич, необходимо разрешеньиться. Что? Или запрещеньиться. Остроумно, как всегда. Что? До осени? Савва Лукич, не губите. Умоляю посмотреть сегодня на генеральные репетиции. Готова пьеса? Совершенно готова.

Ну что вам возиться с чтением в Крыму? Вам нужно купаться, Савва Лукич, а не всякую ерунду читать. Савва Лукич убиваете, в трубу летим, до мозга костей идеологическая пьеса. Неужели вы думаете, я допущу булгаковщину в своем театре? Через 20 минут начинаем. Ну хоть к третьему акту, пожалуйте, а первые два я вам дам здесь просмотреть. Крайне признателен. Гран-мерси. Слушаю, жду. Ну, теперь держитесь, гражданин автор. Я тут наговорил, идеологическое, идеологическое.

Второй голос.А ну, как оно вовсе не идеологическое?

Первый голос.Главное, я говорю, что просмотреть-то ведь не тогда. Листает пьесу. Адам Аганский, я старался, Геннадий Панфилович. Как стараться? Стало быть, акт первый. Остров, населенный красными туземцами, Кои живут под властью белых арапов. позвольте туземцы такие аллегория геннадий панфилович тут надо тонко понимать что уж мне эти аллегории не любят совы аллегорий до смерти знают эти аллегории ну ладно метелкин получает дружок экземпляр первый акт экзотический остров бананагаш пальмы домогацкий он в чем живет царь ихний вигвами геннадий панфилович вигвам метелкин нужен нет вигламов геннадий помпилов не предусмотрены ну хижину и дядя тома подставишь тропическую растительность обезьяна на ветках трубочки с кремом и самовар бутафорский и метелки 10 лет ты в театре а все равно как маленький сова лукич приедет Генеральную смотреть Ну, значит, сервируешь чай Скажи буфетчику, чтоб составил Два бутерброда побогаче

Третий голос.С икрой, что ли

Первый голос.Не пита, не ели Но же расходы начинаются Ну, вулкан А, без вулкана нельзя обойтись Домогацкий, помилуйся, у меня извержение Во втором акте Завтра Пишите вы, как хотите Хотя извержение Хорошая штука кассовая метелкин вор у нас много горами хоть завались или бутафору чтобы гору которая похожа вулкан превратил метелкин уходя кричит володя крикни бутафору что варарате провертел дыру дымом а ковчег скиньте и вот на сцене остров населенный красными туземцами белыми арабами Имя правит царь Сизи-Бузи. Среди туземцев зреет заговор, но проходимец Кирикуки проникает в среду заговорщиков и их всех выдает. Их хватают, Кирикуки для виду тоже арестовывают, их должны очень как-то мучительным образом казнить, а пока держат на вершине скалы какой-то.

И вот, не дожидаясь этой мучительной казни, они бросаются в бушующие волны океана и, по-видимому, погибают. И эта же разыгравшаяся буря пригоняет на остров Шхуна-Тункан, на которой капитан Гатарас, лорд Гленарван, леди Гленарван, слуга по спорту, вспоминаете, да? Вот эти известные вам действующие лица. Они спрашивают у Сизибузи, много ли у него таких же мчужин, как вот та, которую он забивает гвозди у себя вигвами. Сизибузи говорит, что много, и все, что есть, в общем, со всего острова собирает, и очень довольны, что покупают, оставляют аванс на будущий урожай жемчуга и выезжают.

Очень довольный Сизи-Бузи закатывает пир, и вот тут-то происходит извержение вулкана, во время которого погибает весь его гарем, половина арабской гвардии и сам Сизи-Бузи. На следующий день Кирикуки, этот вестесущий, собирает уцелевших жителей и объявляет, что Сизи-Бузи — всеобщее горе. Но, выдержав паузу, продолжает Кирикуки, если вдуматься, то ведь Сизибузи был тиран, и правил единоличны. А если выберете меня, то у нас будет полная демократия и республика.

его выбирают остров имени сизибузи переименовывают багровый остров уцелевших арабов переименовывают заслуженных арабов республики но в это время возвращается те туземцы которые бросились в океан оказывается они выплыли и спаслись и они разоблачают кирикуки как провокатора Происходит очередное сражение. Кирикуки, оставки гвардии, бегут на корабль, плывут в Англию и являются к лорду Гленарвану вот в таком побитом виде. И говорят, что у одного в крови извержение, революция, если хотите получить свой жемчуг, то организуйте экспедицию.

А пока Кирилл Куки живет за счет Лорда и попутно еще пытается соблазнить Леди Гленарван. Тут директор театра, который как раз играет роль Лорда, останавливает действия, я это не допущу, а в крысе за ламбой и рукой кричит Геннадий, это лучшее место в спектакле. И вот все так разворачивается, в это время в театр входит Сава Лукич. Чем я забыл сказать, что один из критиков, который очень резко выступал против Булгакова, был критик Блюм. Он выступал не только против Булгакова, а против сатиры вообще. Именно Блюму лежит теория, согласно которой советская сатира не может существовать как жанр, ибо сатира есть показ чего-то отрицательного.

А в нашей жизни отрицательного становится все меньше и меньше. Поэтому сам жанр советская сатира невозможен. Потом, это сейчас вам смешно, а эту теорию уже более утонченно, более сложно, более аргументированно потом разрабатывали многие известные литературы ведов, вплоть до того, пока она не была разоблачена под названием теория бесконфликтности уже в 50-е годы. Но основателем ее был Блюм, который вот так вот попросту это все сформулировал и на том стоял. Его все ненавидели. Он стал таким как бы символом косности, понимаете, такого ортодоксальности. И ему иногда даже приписывали вещи, которые, может, он не говорил и не делал. Вот была такая фигура одиозная, понимаете.

Я все это рассказываю к тому, что представьте себе реакцию публики, когда входит Савва Лукич загримированный под блюма. К нему актеры бросаются, это я рассказываю уже не по пьесе, а по спектаклю, со слов осветителя этого спектакля, который все профессионально помнил, и вот, значит, мне все это показал, как это было. Значит, даём луч в проход и высвечиваем Савву Лукища. К нему бегут актёры под локотки. Вам сюда, в директорскую ложу. Нет, я с вами по-простому, по-рабочему, прямо вот на шхуне. Ему ставят на палубу самовар. Шхуна Дункан отправляется в путь. Дирижёр Ликуй Исаевич поднимает палышку и начинается английская песенка «Путь далёкой до Топорери».

рерри но директор театра хорошо изучивший вкуса сава лукича из потешка показывает дирижеров кулак и тот не избившись так то приходит на вышлем и все из народа поведу музыку английская штуна плывет и сава лукич значит очень довольны горит прекрасная готовка 2 приплывают на остров там происходит сражение красные туземцы побеждают посрамленные колонизаторы убегают и туземцы взявший за руки поют испытание окончено утихает океан пусть живет багровый остров самый славный средь всех стран сава луфич поднимается и говорит пьеса к представлению запрещается кто ничего не понимает директор бросается чем дело ведь победили красные туземцы да говорит победили но матросы на шхуне они кто они пролетарии а где у вас элементы классовой солидарности ах я старый дурак кричит директор метелки возвращаясь школа репетируем вариант финала если через пять минут у меня здесь не устроишь солидарности международную революцию но говорит сава лукич может быть гражданин автор не желает международной революции что говорит директор не желает я сейчас я показываю как от неосвиститель рассказывал эту трактовку и что не желает желал появить человека который

не желает международной революции может быть кто-нибудь не желает физи-бузи вырывается из-за вперед, а его убили в конце первого акта, он томится там за сценой. А тут он вырвал на авансцену. Кто против? Итак, все за. Шхуна возвращается. Матросы стоят по бортам и поют по морям, по волнам, нынче, здесь, завтра. Апофеоз-спектакль. Вот все вместе и матросы, и туземцы. Одним из первых откликнулся на спектакль «Плюм». Вот пошли уже очень резкие обвинения Правая опасность и театр А обруганный драматург занят тем, что пишет четвертую пьесу Пьеса «Бед» Вот как сильна была творческая энергия Михаила Булгакова Вот как он верил в свой путь и как неутомимо работал Пьеса репетируется в художественном театре. Генерала Хлудова играет Хмелев, генерала Черноту — Качалов. Но вокруг еще неподставленного спектакля начинаются споры.

Резко против выступает зам главного редактора «Известий» Литовский, который пишет, что пьеса приукрашивает белых генералов. Ему возражает Максим Горький. «Не вижу никакого раскрашивания белых генералов. Пьеса «Бег» — великолепная вещь, которая будет иметь анафемский успех». Против пьесы выступает сам председатель реперткома, тогда это была такая форма, главлита, Гандурин, человек, от которого зависело, пойдет пьеса или нет.

Человек, который войдет в историю литературы в эпикраме Маяковского. Подмяв моих комедий глыбы, сидит главрепертком Гондурин. А вы, Ноктюрн, сыграть могли бы на этой треснувшей бандуре? как турин полгода и разрешал представлению пьесу маяковского бани представляете как он стал против я смогла посмотрите объективно булгаков и маяковский иногда идут как бы параллельно ведь вот эта тема разоблачения режиссеров приспособленности тема багрового острова она же возникает в бане когда победоносников приходит в театр и говорит решит нетипичную, вообще к чему вся эта критика, сделает ему красиво, и режиссер к приспособлению ставит пантомиму, труд и капитал, актеров напитал. Там пролетариат наступает с видом классового превосходства, пролетариат сгибается с порабощенным видом. Ведь это примерно та же тема. Та же объективно они как бы союзники, но субъективно они к этому времени уже считают себя противниками. И Маяковский не раз и два очень резко против Булгакова поступал.

Итак, Гондурин против. За пьесу заступается Немирович Данченко. в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление. Но современная историческая наука учит нас, что в деятельности Сталина были отдельные ошибочные высказывания. Несмотря на них, развитие общества в целом, и в частности искусства, продолжалось все более бурными темпами. Но вот это общее положение вполне приемлемо и применимо к этому частному случаю.

Да, вот эта оценка Сталина, пьеса «Бег» была неверна, что было потом доказано самой жизнью, когда в 1957 году Волгоградский драматический театр поставил эту пьесу, и она пошла с большим успехом. Через год ее поставили в Праге, еще через год в Ленинграде, еще через год в Варшаве, еще через год она дошла до Москвы для театра Ермоловой, была поставлена и шла много сезонов подряд. Потом шагнула на киноэкран, потом была показана по телевидению, а в этом сезоне же неслыханный случай, она идет в двух театрах одновременно, в театре Сатиры и в театре Маяковского.

В театрах, которые находятся друг от друга в два квартала, идет одна и та же пьеса Михаила Булгакова. Ну, кто бы мог предполагать, что мы доживем до такого времени. Но тогда это казалось совершенно невозможным, и пьесы, всякие репетиции были отменены. — О днях Турбиных Сталин высказался благожелательным. Он сказал, что во дни Турбины есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма. Раз уж такие люди, как Турбины, признают обреченность белого движения, то эта пьеса работает на нас. Но, правда, он при этом добавил, что пьеса имеет успех вопреки воле автора.

Сталин считал, что именно игра актеров сделала этот спектакль таким хорошим, почему пьеса и была разрешена только МХАТ, и Сталин не раз на этих спектаклях присутствовал. Но, несмотря на это, после того, как он так отозвался о беге, все пьесы Булгакова одновременно были сняты с репертуара. «Дни Турбины», «Зойкина квартира» и «Бобровый остров» снимаются с репертуара 6 марта 1929 года. Улгапов как драматург прекратил свое существование.

свой роман и обращается с письмом к Сталину. Это письмо было опубликовано позже в журнале «Вопросы литературы», а большие абзацы из него опубликованы были в ряде статей, в частности в предисловии Владимира Лакшина, в прекрасном предисловии к первому однотомнику Булгакова, и даже в журнале «Огонек» в одном исследовании тоже приводились эти фразы из письма Булгакова. А не так давно Константин Михайлович Симонов замечательно вёл передачу, примерно уже с год назад, о Булгакове. И вот он там тоже читал отрывки из этого письма и очень правильно сказал, что это письмо не только о таком трагическом положении материальном.

В этом письме Булгаков отстаивает право писателя на труд. Письмо написано с большим внутренним достоинством. Но внешний там ход такой, что Булгаков как бы доводит до логического конца мысли критика по себе, который пишет, что он не нужен, что он враждебен. Ну, например, если это так, если они правы. Вот я посчитал, что обо мне написано 303 рецензии. Из них 300 резко отрицают. И только три положительные. Если они правы, то тогда, кстати, вышлите меня, если я не нужен в стране. Но Булгаков-то как раз полагает обратное. И дальше он вот доводит логически эту мысль критиков до абсурда.

Если я негоден как драматург, меня не ставят. Если я негоден как писатель, меня не печатают. Но дайте мне тогда другую работу, превратите меня в чернорабочего. Это уже парадоксальное продолжение этой мысли. Он показывает всю абсурдность положения, что он, жаждущий работать для своей страны, не имеет работы. простаивается это ущерб тем самым находится наносится искусство вот мысли булгакова в этом письме а внешне это выражено так что он пишет что вот ни строки не печатается пьеса не идут и решит просит решить судьбу поскольку мы уже не на что жить я прошу о назначении меня лаборантом Если меня не назначат режиссёром, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя, я прошусь на должность рабочего сцены.

Я прошу поступить со мной так, как правительство найдет нужным, но как-то поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего пять пьес, известного в СССР и за границей, налицо в данный момент нищета, улица, гибель. Булгаков отправил письмо в конце марта Прошло две недели, ответа не было 14 апреля застрелился Маяковский 15 апреля в газетах было напечатано его письмо правительству Товарищ правительство, если можешь обеспечь мою семью 17 апреля были похороны Причем было это нечто необыкновенное Вот вся улица Воровского, вся площадь Восстания была запружена огромной, ну, 50-тысячной, по крайней мере, толпой. И это стихийная демонстрация любви читателей. Поэту просто потрясла всех.

Булгаков во дворе, вот сделана была эта фотография, Булгаков, Петров, тот, который автор Ильфа, и справа еще там был Юрий Карлович Олегович. Он видел эту огромную демонстрацию. Это было 17 апреля. А 18 апреля Булгакову лично позвонил Сталин. Мы получили ваше письмо. Сказал он, вы будете иметь по нему благоприятный ответ. «А что, может быть, правда?» — продолжал он. — «Пустить вас за границу? Что, мы вам очень надоели?» Булгаков ответил, что, по его мнению, русский писатель должен жить в России. Сталину такой ответ понравился.

понравился вы правы я тоже так думаю так где вы хотите работать в художественном театре сталин сделал лишь он не понял вот это вот хода булгакова когда вы решите чернорабочие примите меня или может быть на самом деле не понял так где вы хотите работать в художественном театре да но я говорил об этом не отказали а вы подаете заявление туда мне кажется что они согласятся Этот телефонный звонок, пишет дальше автор статьи в журнале «Огонек», вернул Булгакова к творческой жизни. Булгаков стал заниматься любимым делом, служил во МХАТе режиссером-ассистентом. Заново начал писать свой роман. Но сам Булгаков несколько иначе оценивал этот поворот в своей судьбе.

В письме к близкому другу Павлу Сергеевичу Попову читаем Дорогой Павел Сергеевич, через 9 дней мне исполнится 41 год Это чудовище, но тем не менее это так И вот к концу моей писательской работы я сочиняю инсценировки для МХАТ Какой блистательный финал, не правда ли? Я смотрю на полки и думаю, кого мне еще придется инсценировать Тургенева, Лескова, Брагауза, Эфрона, Островского. Но последний, по счастью, сам себя инсценировал, очевидно, предвидя, что случится со мною в 29-31 году.

А пока я инсценирую для МХАТ «Мертвые души». «Мертвые души» инсценировать нельзя. Примите это за аксиома человека, который хорошо знает произведения и любит Гоголя. Как же я взялся за это? А я не брался, Павел Сергеевич. Я ни за что не берусь уже давно, а сама судьба берет меня за шиворот. Как только меня назначили в Амхат, я был введен в качестве ассистента в мертвые души. Так оно и идет. А 15-го днём мне позвонили из театра и сообщили, что срочно возобновляются Дни Турбиных. Мне неприятно признаться, эта новость меня раздавила. Хлынула радость, но тут же тоска, тоска.

Да. Рассказывая об этом возобновлении Ермолинскому, Булгаков сказал, знаете французскую поговорку, нам дарят штаны, когда у нас уже нет задниц. Вот поэтому он говорит тоска. Казалось бы, радуйся, возобновили твою пьесу, а его это только раздавило. Так оно и идет. Но в театре, Павел Сергеевич, пьесу мы встретили хорошо во всех цехах, И в постановочном бутафорском И смягчилась моя душа А далее я приснула в город Мать, я знаю, что это было Московскому обывателю оказалось До зареза надо было узнать, что это значит И этим вопросом они стали истязать меня Нашли источник Затем жители города решили Сами объяснить, что это значит И они нам объясняли, Павел Сергеевич Такого, что свет помер В глазах моих Кончилось тем, что ко мне ночью Убежал хорошо знакомый человек С острым носом и больными сумасшедшими глазами. Воскликнул, что это значит. А это значит, ответил я, что горожане и преимущественно литераторы играют девятую главу твоего романа, который я в твою честь во великую учитель инсценировал.

Ты же сам сказал там, в голове кутерьма, сутолока, сбивчивость, неопрятность в мыслях. Вызналась природа маловерная, ленивая, исполненная беспрерывных сомнений и вечной боязни. Укрой меня от них своей чугунной шинелью. И Гоголь укрыл меня. Но все-таки, Павел Сергеевич, что это значит? Я-то знаю. Я знаю. В половине января 1932 года, в силу причин, которые мне неизвестны и в рассмотрение коих я входить не могу, правительство СССР отдало по МХАТ замечательное распоряжение пьесу «Дни Турбиных» возобновить.

Для автора этой пьесы это значит, что ему, автору, возвращена великодушна часть его жизни. Вот и все. В зале я не был, я был за кулисами. Актеры волновались так, что заразили и меня. Они бледнели под гримом, а глаза были замученные, настороженные, выспрашивающие. Когда петлюровцы погнали неполку, помощник режиссера выстрелил у моего уха из револьвера, и этим мгновенно привел меня к чувству. На кругу стало просторно, появилась пианино, и мальчик-баритон запел эпиталама.

Тут за кулисами появился гонец в виде прекрасной женщины. У меня в последнее время оточилась способность, с которой очень тяжело жить, способность заранее знать, что хочет человек, подходящий ко мне. По-видимому, чехлы на нервах уже совершенно истрепались. Я только глянул на напряжённый улыбающийся рот, а уже знал, что будут просить не выходить на вызовы публики. Гонец сказал, что КС звонил и спрашивал, где я и как я себя чувствую Я просил благодарить Константина Сергеевича Чувствую себя хорошо, нахожусь за кулисами и на вызовы выходить не буду О, как сиял гонец и сказал, что Константин Сергеевич полагает, что это мудрое решение особой мудрости в этом решении нет это очень простое решение и не хочется ни поклонов не вызовов не вообще ничего не хочется кроме того чтобы меня оставили в покое и чтобы не не думать каждый день о том что мне делать когда в июне кончится квартирный контракт занавес давали 20 Потом актеры и знакомые истязали меня вопросами, зачем не вышел, что за демонстрация. Выходит, выйдешь – демонстрация, не выйдешь – демонстрация. Не знаю, не знаю.

Я полагаю, Павел Сергеевич, что лучше всего будет, если, прочитав мои заметки, вы бросите их в огонь. Печка давно уже сделалась моей излюбленной редакцией. Мне нравится она за то, что ничего не бракуя, одинаково охотно поглощает и квитанции с прачечной, и начало писем, и даже позор-позор стихи. С детства я терпеть не мог стихов, ни о Пушкине говорю, Пушкин и стихи. Если сочинял, то исключительно сатирические, вызывая прощение тетки и горе мамы, которая мечтала только об одном, чтобы ее сыновья стали инженерами путей сообщения.

Мне неизвестно, знает ли покойная, что младший ее сын Стал солистом-балалайщиком во Франции Средний ученым-микробиологом, все в той же Франции А старший, старший никем стать не пожелал Я полагаю, что она знает И когда в моих горьких снах я вижу ее, наш дом, слышу Фауста, мне хочется сказать, мама, поедемте со мной в театр. Это пьеса. Она снова была поставлена. Вы увидите, как от Тверской до театра стоят мужские фигуры и бормочут, нет ли лишнего билетика. То же самое будет со стороны Дмитровки. Но это единственное, что я могу вам предъявить. Мир. Мама.

Конец первого отделения, перерыв минут на восемь. В начале 30-х годов Гамов, работая в художественном театре, одновременно очень много занимается Мольера. Он переводит Мольера, пишет по мотивам Мольера пьесу «Полоумный Журден», которая сейчас идет с большим успехом в Новосибирском Тюзе, пишет повесть о Мольере, пишет пьесу о Мольере «Кабала Святош». Он так хорошо изучил все материалы об этом драматурге и на французском языке, и на русском, так вжился в это время, что в одном из писем говорит, что мне кажется иногда, что я живу в призрачном и сказочном Париже 17 века.

В повести о Мольере он так красочно, объемно воссоздает быт и нравы литературные того времени. Иногда даже кажется, что щеголяет точным знанием того, какие сборы принесла Мольеру та или другая пьеса. Вот так как-то очень зримо воссоздает картину в столь отдаленной эпохе. Кто осветит извилистые пути комедианской жизни? Кто объяснит мне, почему пьесу, которую нельзя было играть в 1664 и 1667 годах, стало возможным играть в 1669?

В начале этого года король сказал, призвав к себе Мольера, «Я разрешаю вам играть Тартюфу». Мольер взялся за сердце, но справился с собой, поклонился королю почтительно и вышел. Он тотчас начал репетиции. Премьера воскресшей пьесы состоялась 5 февраля. Сказать, что пьеса имела успех, было бы мало. Премьера Тартьюфа стала театральным событием в Париже. Сбор дошел до цифры никогда не бывавшей – 2960 ливров. Потом Мольер написал и поставил пьесу «Школа жен».

Публике пьеса чрезвычайно понравилась, но к тем лицам, которые раньше ругали Мольера, присоединились десятки новых. С большой горечью следует отметить, что ужасному чувству озлобленности поддался и такой крупный человек и писатель, как Пьер Карнель. Дальше дело пошло еще хуже. Молодой человек, литератор Девизе, выступил в печати по поводу пьесы. Статья Девизе показывает, что во время ее сочинения душа автора была раздираема пополам Девизе хотел сказать, что комедия не может иметь успеха Но сказать он этого не мог, потому что комедия имела оглушительный успех Поэтому Девизе сказал, что успех комедии не зависит от автора, а только от того, что актеры великолепно исполняют ее Из чего видно, что Девизе был не глупый человек Кроме работы над «Мольером», Булгаков в эти же месяцы инсценирует «Войну и мир» Толстого, пишет киносценарий по «Гоголю», задумывает пьесы о Пушкине.

На первый взгляд может показаться, что драматург разбрасывается, но это не так. Одна мысль занимала драматурга в те годы, пишет один из серьезнейших исследователей Булгакова Вера Васильевна Смирнова. Это судьба художника, судьба таланта, утверждение его борьбы и победы в споре с равнодушием и озлобленной бездарностью. Вот то, что Смирнова подчеркивает такие боевые начала драматургии Булгакова, это очень верно. Пьеса о Мольере принимается к постановке сразу двумя театрами Художественным театром в Москве и Большим драматическим в Ленинграде Все, как и в Ленинграде, складывается прекрасно, но вдруг Большой драматический театр в Ленинграде прислал мне сообщение о том, что худсовет театра отклонил мою пьесу Мольер Театр освободил меня от обязательств по договору При этом долгом считаю заявить, что на сей раз никаких претензий к государственным органам иметь не могу. Виза, вот она, государство, в лице своих контрольных органов пьесу не снимало, и оно не отвечает за то, что театр снимает пьесу. Кто же снял? Театр? Помилуйся.

За что он 1200 рублей заплатил автору и гонял члена дирекции в Москву писать со мною договор. Наконец грянула информация из Ленинграда. Оказывается, уничтожил Мольера совершенно неожиданный персонаж. Убила Мольера частное, неответственное, неполитическое, кустарное и скромное лицо. Лицо — это по профессии драматург. Оно явилось в театр и так напугало его, что он выронил пьесу. Первоначально, когда мне сообщили о появлении драматурга, я засмеялся, но очень быстро я смеяться перестал. Что же это такое?

Это вот что. На фонтанке, среди бела дня, меня ударили сзади финским ножом, примолчали востоящие публики. Театр, впрочем, божится, что он кричал «караул», но никто не прибежал на помощь. Не смею сомневаться, что он кричал, но он тихо кричал. Сейчас ко мне наклонилось два-три сочувствующих лица. Видят, плавает гражданин в своей крови. Говорят, кричи. Кричать лёжа считаю неудобным. Это не драматургическое дело. Просьба, Павел Сергеевич, может быть вы видели в ленинградских газетах след этого дела, примета, какая-то карикатура, возможно заметки. Сообщите. Зачем? Не знаю сам. Вероятно, просто горькое удовольствие еще раз глянуть в лицо подколовшему.

Когда сто лет назад командора нашего русского ордена писателей пристрелили, на теле его нашли тяжкую пистолетную рану. Когда через сто лет будут раздевать одного из его потомков перед отправкой в дальний путь, найдут несколько шрамов от финских ножей. И все на спине. Меняется оружие. Продолжение последует, если не возражаете Пасмурно у меня на душе Но работать я продолжаю Я пишу сценарий по Гоголю И привезу уже готовую вещь Потом начнется возня с Иваном Васильевичем Ох, много у меня работы, много Но в голове бродит моя Маргарита И кот, и полёты, и город Ершалай.

Как теперь себя выгляжет? Полёт Маргарита. Ещё что-то. Тот пленник, которого привели на допрос Пилату, и который называет его Добрый Человек.

Четвёртый голос.Рушевый.

Первый голос.Да, это Надя Рушевых. И вот Пилат отзывает Марта Красобоя и просит объяснить, как нужно разговаривать с прокуратором. Марк Красобой, живой, отъедшего с балкона в сад и не сильно размахнувшись, бьет хвостом. Удар его был легок и небрежен, но пленник захлебнулся воздухом, упал. Марк Красобой поднял его одной рукой и сказал римского прокуратора называть Егимон. Других слов не говорить. Смирно стоять, ты понял меня? или ударить тебя еще я понял тебя не бей меня и снова стоял перед пилат и вот идет этот странный допрос странный потому что пилат постепенно проникает с уважением и даже сочувствием пленнику, и уже ищет возможность как его можно было бы освободить, но на всякий случай сослать в Кесарию Стротоновую, как раз туда, где резиденция прокуратора. Оставалось это продиктовать секретарю, и вдруг секретарь протянул второй лист пергамента.

Что еще? — спросил Пилат и нахмурился. Прочитав поданное, он помрачнел. — Слушай, наносы, Говорил что-либо о великом Кесаре. В числе прочего я говорил, что всякая власть является насилием над людьми, и что настанет время, когда не будет власти ни Кесаря, ни какой-либо иной. Человек перейдет в царство истинной справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть. Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте.

И после того, как такие слова сказаны и занесены в протокол, Пилат уже ничего не может поделать. Он же сам боится, что заговорил на эту тему. Ибо на свете нет, не было и никогда не будет более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия. Сорванный и больной голос Пилата разросся И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней Вывести конвой с балкона И, повернувшись к секретарю, добавил Оставьте меня с преступником наедине Здесь государственное дело А ты бы меня отпустил, Игимон Неожиданно попросил арестанта Я вижу, что меня хотят убить Лицо Пилата исказилось судорогой, дополагаешь несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты. О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю.

И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании малого Синедриона преступнику Иешуа Ганоцри. И секретарь записал сказанное Пилату. Потом Пилат будет еще пытаться что-то предпринять, ему это не удастся. И вот ночью он ждет, когда к нему придет начальник тайной службы Афраний и расскажет о том, как прошла кайз. И вот здесь в романе возникает тема трусости, очень важная для романа. В журнальном варианте этот эпизод отсутствует, но теперь, когда мы с вами получили полный текст вот в отдельном издании, то можете более полно воспринять смысл романа.

— Он сказал, — говорит этот начальник тайной службы охраны, — что не винит за то, что у него отняли жизнь. — Кого? — глухо спросил Пилат. — Этого он, Эгемон, не сказал. И еще он сказал, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость. Почему это было сказано? Этого нельзя было понять. Он вообще вел себя странно, пытался заглянуть в глаза то одному, то другому. И вот эти слова Иешуа о трусости будут преследовать Пилат. И даже во сне он продолжает свой спор с ним.

Ты говоришь, философ, что трусость — один из самых страшных пороков. Нет, я тебя возражаю, это самый страшный порок. Ведь не трусил же теперешний прокуратур иудеи тогда, во время битвы в долине Дев, когда яростные германцы чуть не загрызли красобоя. Но помилуйте меня, философ, неужели вы при вашем уме допускаете, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор иудеев? Да, стонал и всхлипывал во сне Пилат, разумеется, погубит, утром бы еще не погубил, а теперь ночью, взвесив все, согласен погубить. А трусость, несомненно, самый страшный порог.

Эти страницы писались в 1933 году, когда Михаил Булгаков работал в художественном театре не только как ассистент режиссёра, но и как актёр. Вот об этой совсем малой и нежной стороне его жизни и творчества рассказывает Виталий Яковлевич Веленкин, который в то время работал в художественном театре.

Четвёртый голос.Название Генеральной Препетиции Питерского клуба.

Первый голос.На неверная моя подруга приходят на помощь и водят пером. Подруги, как известно, изменяют. О, как бы я желал, чтобы это изменило мне. Итак, дорогой друг, чем закусывать, спрашиваете вы? Ветчиной. Этого мало. Закусывать надо в сумерке, на старом потертом диване. Среди старых и верных вещей. Собака должна сидеть рядом на полу, А трамваи слышаться не должны. Вот уже шестой час утра, И они воют, и с парка расходятся. Содрогается мое проклятое жилье.

Впрочем, не буду гневить судьбу, А то летом чего доброго его лишишься, Кончается контракт. Впервые ко мне здесь один человек пришел. Осмотрелся и сказал, что у меня в квартире живет хороший домовой. Надо полагать, что этому человеку понравились книжки «Кот» и «Горячая картошка». Он не наблюдатель. В моей яме живет скверная компания. Бронхит, ревматизм и черненькая дамочка неврастения. Их выселить нельзя, дудки, от них надо уехать самому. Куда? Куда, Павел Сергеевич? Впрочем, полагаю, что такое письмо вам радости не доставит, и перехожу к другим сообщениям. Роман сильно продвинулся, теперь он называется «Подкова иностранца».

Собака, которая должна сидеть рядом на полу, это пёс Бутон. Вот вам сыпать наручный рисунок Михаила Булгата. А на дверях его квартиры висела табличка «Булгатов, Бутон». Симон Спектр однажды спросил, вы что, в Бракшин здесь живёте, что-то его не видно никогда? Человек, которому так всё понравилось, это, по-видимому, Елена Сергеевна Шиловская. Это жена видного военного, коменданта города Москвы. Вот она в конце 20-х годов познакомилась с Булгаковым и позже станет его женой.

Роман, который так сильно продвинулся, это все тот же «Мастер и Маргарита», который еще названия окончательного не нашел. И вот его варианты. «Великий канцлер», «Сатана», «Вот и я», «Шляпа с пером», «Черный богослов», «Он появился» и, наконец, «Около иностранца». В Франции пишутся лирические страницы романа. Любовь выскочила перед нами, Как из-под земли выскакивает убийца в переломке, И поразила нас сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож.

Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, Что любили мы друг друга давно, Еще не зная друг друга, никогда не видя, и она жила с другим человеком, мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. Мы сговорились встретиться на другой день, там же, на Москварике. Майское солнце светило нам, и скоро, скоро стала эта женщина моею тайной женой. Никто не знал о нашей связи, хотя так никогда и не бывает.

Не знал ее муж, не знали знакомые. В стареньком особнячке, где мне принадлежал этот подвал, знали, конечно. Видели, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени ее не знали. — А кто она такая? — спросил Иван, в высшей степени заинтересованный. Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому этого не скажет. Когда шли майские грозы, и мимо подслеповатых окон подвала шумно катилась в подворотню вода, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картошку. Когда кончились грозы и пришло душное лето, в вазе появились долгожданные розы.

Тот, кто назвал себя мастером, целыми днями работал над своим романом, и этот роман поглотил незнакомку. Она без конца перечитывала написанное, а перечитав, шила мастеру вот эту самую шапочку. Роман был дописан в августе месяце, и я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь кончилась, прошептал мастера под ним головой. Я впервые попал в мир литературы, и он чрезвычайно поразил меня. Ах, как поразил! Кто, чуть слышно шепнул Иван, да редактор, я же говорю, редактор, не говоря ничего по существу романа. Он спрашивал меня, откуда я взялся, и кто меня надоумил сочинить роман на такую странную тему.

Потом заявил, что с моим произведением должны познакомиться другие члены редколлегии. Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со скошенными к носу от постоянного вранья глазами. Это Лапшонникова, секретарь редакции, сказал Иван. Может быть. Так вот от нее я получил свой роман, уже порядочно засаленный и растрепанный. Стараясь не попадать своими глазами в мои, Лапшонникова сообщила, что редакция обеспечена материалом на два года вперед, и поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она выразилась, отпадает.

Что я помню после этого? Осыпавшиеся красные лепестки на титульном листе. И еще глаза моей подруги. Да, эти глаза я помню. А потом в газете появилась статья критика Аримана «Вылазка врага», где Ариман предупредил всех и каждого, что я сделал попытку прозащить в печать апологию Иисуса Христа. Через день в другой газете за подписью Мстислава Лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее предлагал ударить и крепко ударить по Пилатчине.

О столбине этого неслыханного слова Пилатчина я развернул третью газету. Здесь была статья критика Латунского, которая называлась «Воинствующий старообрядец». И настали безрадостные осенние дни. Чудовищная неудача с этим романом как бы вынула у меня часть души. По существу мне было больше нечего делать. И я жил от свидания к свиданию. Статьи продолжали появляться. Над первыми из них я смеялся. В второй стадии было удивление. Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон.

А затем, представьте себе, наступила третья стадия — страха. Нет, не страха от этих статей, а страха перед другими, совершенно к ним или роману, не относящимися вещами. Так, например, я стал бояться темноты и спать мне пришлось с огнем. И вот однажды в половине октября в сумерке я лег на диван и заснул, еще не зажигая лампы. Проснулся я в два часа ночи. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату, и я захлебнулся в ней, как в чернилах. У меня хватило сил добраться до печки и разжечь огонь.

Жар начал обжигать мне лицо, а я шептал, догадаясь, что со мною случилась беда. «Приди! Приди!» Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окнах листал дождь. Я вынул из ящика тяжелые списки романа и начал их жечь. Это очень трудно делать. Исписанная бумага горит неохотно. Знакомые слова мелькали передо мной. Желтизна неудержимо поднималась снизу вверх по страницам, но слова все-таки проступали на ней. Они пропадали только тогда, когда бумага чернела, и я кочергой добивал их.

В это время в окно кто-то стал тихо царапаться. Я бросился открывать. Она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щеками и развившимися волосами. Потом она освободилась от пальто, и мы вошли в комнату. Тихо вскрикнув, она колыми руками выбросила из печки последнее, что там оставалось. Дым наполнил комнату, я ногами затоптал огонь, а она повалилась на диван и заплакала неудержимо. Когда она утихла, я сказал, я возненавидел этот роман, я боюсь, мне страшно. Она поднялась и заговорила, Боже, как ты болен, за что это, за что? Ну, я тебя спасу, я тебя спасу! Что же это такое?

И она принялась собирать обгоревшие листы, завернула их, перевязала лентой, потом потребовала вина и, выпив, заговорила спокойно. Вот как приходится платить за ложь. И больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне не хочется это делать таким образом. Я не хочу, чтобы у него осталось в памяти, что я убежала ночью. Он не сделал мне никакого зла. Я объясню с ним завтра утром, скажу, что я люблю другого и навсегда вернусь к тебе.

Бедная моя, бедная, — сказал я, — я не допущу, чтобы ты это сделала. Со мной будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты погибала вместе со мной. Только эта причина, — спросила она и приблизила свои глаза к моим, — Только это. Она страшно оживилась, припала ко мне, обвела мою шею руками и сказала, завтра я буду у тебя. это были ее последние слова в моей жизни через 15 минут после того как она ушла ко мне постучали вдруг постучали вдруг по это проклятое слово вдруг я боюсь его точно также как слов вам Вам телеграмма, вас к телефону, вас просят в кабинет.

Я слишком хорошо знаю, что следует за этими словами. То, о чем дальше шептал больной Иван, по-видимому, очень волновало его судорога. То и дело проходило по его лицу, а в глазах его метался страх и ярость. Потом он отодвинулся от Ивана и заговорил погромче. Так вот, через несколько месяцев я вернулся в свой дворик, в том же пальто, но с оборванными пуглицами. Сугробы уже закрыли кусты сирени. Я подошел к моим окошечкам, слабенько освещенным, нагнулся к первому из них и прислушался.

В моей комнате играл чей-то птифон. Идти мне было некуда. И проще всего было бы на трамвай, на той улице, в которую выходил мой переволок. Издали я виделась, и наполненные светом обледеневшие ящики, и слышала омерзительный скрежет на морозе. Но страх владел каждой клеточкой моего тела. Я боялся и трамвая. — Вы ж могли написать ей, — сказал Иван, — ведь у нее же ваши деньги, она их, конечно, сохранила. Не сомневайтесь вы, конечно, сохранила. Но вы, очевидно, не понимаете меня. Перед нею легло бы письмо из сумасшедшего дома.

Разве можно писать письма, имея такой адрес? И ровно в полночь двенадцать литераторов откинули второй этаж Грибоедова и спустились в ресторан. Все столики на веранде оказались натурально уже заняты,

Второй голос.и пришлось им ужинать в этих красивых, но душных залах.

Первый голос.И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, загремело, посыпалось, запрыгало. Этого ударил знаменитый Грибоедовский шанс. Аллилуйя! Покрытые спальные лица как будто засветились, в лампах как будто прибавили света. Заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда. Заплясал Глухарев, поэтесса и Тамары, полумесь. Плясал Жуковов, романист, с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясала красавица-архитектор семейки Нагал, крепко схваченная неизвестным в белых рогожных брюках.

Плясали свои приглашенные, московские приезжие, писатели Аван из Кронштадта, Витя Куфтик из Ростова. Плясали известные представители поэтического подраздела Моссолита. В 1934 году Булгаков, наконец, покупает кооперативную квартиру в Нащекинском переулке. Это теперь улица Фурманова, недалеко от Кропоткинской. В этом доме жили уже такие писатели, как Андрей Белый, Мандельштам, Исаковский, прекрасный поэт Галкин. Это был один из первых писательских домов. И когда недавно его поставили на капитальный ремонт, то было такое предположение, что отдать его литературному музею, все-таки дом, где жил Булгаков, другие такие писатели, издавая нас, начали хлопотать, но рядом другая организация строилась, ей нужен был этот строительный участок, поэтому дом просто снесли год назад, так что уже его увидеть не сможешь.

И вот Булгаков тогда переехал, Елена Сергеевна стала официально его женой, сменился круг друзей их, и вот об этом периоде, таком сравнительно мирном, рассказывает Виталий Яковлевич Верянцев, который продолжал работать в литературной части МИФА, и часто бывал у Булгакова.

Четвёртый голос.как вас большим обожанием вот как перед ним склонилась степанова идет читка пьеса о мольере

Первый голос.но тут возникает конфликт с одним станислав который совсем иначе представляет себе центральный образ пьес присутствие актеров он стал мне рассказывать о том что мольер гений и как как этого гения надо описывать в пьесе. Актеры хищно обрадовались и стали просить увеличить им роли. Мною обладела ярость, опьянило желание бросить цитраты, сказать всем «пишите вы сами про гениев и про негениев, а меня не учите, я все равно не сумею этого, я лучше буду играть за вас».

Но нельзя это сделать, нельзя. Задавил от себя, стал защищаться. Коротко говоря, надо вписывать что-то о значении Мольера, показать, что он гениальный Мольер. Все это примитивно, беспомощно, ненужно. Что же это такое, дорогие граждане? Станиславский хотел увидеть примерно такого Мольера, таким он был изображен в знаменитой галерее независимого театра. Если вы помните театральный роман, там висел портет Мольера, Шекспира, потом заведующего поворотным кругом Плисова, потом императора Нарона, ибо император был не чушь искусству.

И вот такого хотел бы примерно видеть Станиславский. А Булгаков написал совсем другого. Он написал Мольера в шлёпанцах, что называется. Он написал Мольера не в его величие, а Мольера, которого, в конце концов, все предали. Мадлен умерла, Арман добежала, король опять запретил играть тортюфа. В любой момент могут явиться наемные убийцы. С Мольером только его верный слуга Бутон. Идет последнее действие, и Мольер вдруг говорит, Тиран, Тиран. Бутон, про кого это вы говорите, мэтр? Про короля Франции. Молчите. Про Людовика Великого, Тиран. Все кончено, повешено оба рядышком на площади, вот так висите вы наискосок я, безвинно погибший Жан-Жак Бутон, где я в Царстве Небесном не узнаю местности.

Всю жизнь я ему лизал шпоры и думал только одно — не раздави. И все-таки раздавил тиран. За что? Я ему говорю, я, ваше величество, ненавижу такие поступки, я протестую и оскорблен. ваше величество извольте объяснить я быть может вам мало листил ваше величество где вы найдете другого такого блюдо лиза как мольер но ведь из-за чего бутона за тортюфа из-за этого унижался думал найти союзника нашел никогда не унижайся бутон кричит ненавижу королевскую тиранию вот он мэтр вы выдающаяся личность вам памятник поставит но только замолчите что у вас язык отцов за что вы Вы меня-то губите.

Но, Ваше Величество, я писатель, я мысль, я протестую. Бутон, я позову кого-нибудь. Мольер, укладывай все. Сыграем завтра последний раз и побежим в Англию. Как глупо. На море ветер. Язык чужой. И вообще дело не в Англии. Тиран. Тиран. В 1936 году пьеса была поставлена. Мальвера играл Станицын, Людовика — Балдуман, а слугу — Бутона Янша. Женские роли — Степанова и Коренева. После шестого спектакля в газете «Правда» появилась статья «Внешний блеск и фальшивое содержание».

А за ней ряд статей в других газетах. Реакционные домыслы М. Булгакова. Мольер без Мольера. С большой горечью следует отметить, что к тем лицам, которые раньше... Это не Булгаку, это Булгакову, это конец. В телеграмме стояло, пьеса закрыта, немедленно возвращайтесь. Спутники Булгакова в окно выбросили свои вещички и спрыгнули с тронувшегося поезда, а Елена Сергеевна сказала, мы поедем дальше, главное ничего не менять в своих планах, мы поедем просто отдыхать на юг.

Второй голос.Но в Туле нервы у них не выдержали, они сошли с поезда, наняли машину, деньги еще были, и через несколько часов вернулись в Москву.

Первый голос.Еще в машине Булгаков почувствовал себя плохо. В Москве он слег и заболел. Дома старались не говорить о литературе. Передавали слова Сталина о том, что он якобы передумал по тому, как передавали, что сказал. Он сказал, что все молодые люди похожи друг на друга, не стоит ставить пьесу о молодом Сталина. Он не хотел, чтобы этот период именно с его деятельностью поднимался на всеобщее обозрение. И когда Булгаков стал поправляться, Елена Сергеевна повезла его в Ленинград просто отдохнуть, никаких особых дел там у них не было Они зашли проститься к Файко, который жил на том же этаже, через лестничную площадку Потом спустились вниз, и Файко рассказывал, как он видел, подошла машина, Елена Сергеевна села, никаких вещей у них не было с собой А Булгаков стоял, курил, смотрел вдоль переулка. На нем было светлое пальто, мягкая фетровая шляпа. Он был по-прежнему легать, подтянут, бросил папиросу, сел в машину и обратно уже его привезли, говорит Файко, на носилках.

Но сначала в Ленинграде шло все прекрасно. Они много гуляли. Булатов любил Ленинград. Собирался даже он зайти в театр Пушкина, который начал репетировать последнюю его пьесу «Дон Кихот». Собирался прочитать актерам несколько сцен. Идем же, Санчо, и воскресим прославленных рыцарей круглого стола. Летим по свету, чтобы мстить за обиды, нанесенные свирепыми и сильными, беспомощным и слабым. чтобы биться за поруганную честь, чтобы вернуть миру то, что он безвозвратно потерял — справедливость.

Но в тот день, когда Булгаков должен был читать, утром, когда он спустился вниз в ресторан завтракать, у него наступила мгновенная потеря зрения. Врачи сказали, что это очень грозный симптом, что его нужно ввести в Москву. и привезли вот уже в плохом состоянии. Он болел долго и тяжело. Еще одним соседом по дому его был кинотраматург Евгений Габрилович. Вы знаете его такие сценарии, как «Коммунисты», многие другие прекрасные фильмы.

Вот он пишет. Мы долго жили рядом, но, как говорится, не встречались с домами. Наши жены ходили друг к другу через балкон, Он одалживает лук, сахар, рюмки, вилки. Наши дети играли друг с другом. Как соседи, мы через стены глухо слышали Все, что свершалось за этими стенами. Пиры, размолвки, смех, пение, Иногда рояль, назидание потомству И чтение вслух. Я много жил рядом с писателями И знаю, как они любят читать вслух. Я знал, конечно, Булгакова по дням Турбинных.

Он казался мне по моим тогдашним понятиям писателем не без возможности, даже талантливым. Но в те годы талантливых было великое множество. На сцене иногда ставились его пьесы, но каждый раз это кончалось идейным провалом. Я их не видел. Знал, что он работает в художественном театре, не то литератором, не то режиссером. Среди великих олимпа 30-х годов он был почти безымянен. И как-то исподволь, но фундаментально создалось мнение, что он сошел.

Встречаясь с Булгаковым на нашем общем балконе и глядя на крыши сарая, мы обсуждали с ним пользу пеших прогулок, лекарства от почек, говорили о наших дворниках и о том, кого из наших братьев-писателей обругали и кого похвалили, и я объяснял ему, как надо писать, как надо нынче писать. И только раз я спросил его о том, что он сейчас пишет. Только один раз. Я слышал из нашей квартиры, как он болел и умирал. Тревожные голоса за стеной, вскрики, плач.

Поздним вечером с балкона была видна зеленая лампа, покрытая шалью, и люди, бессонные и скорбно озаренные ею. Потом однажды, как это всегда бывает, вдруг страшный, прозвительный, отчаянный женский крик. Прошли годы. Наш дом на Щекинском переулке повял, фасад потускнел и словно обвис. Одни жильцы ушли в дома покрасивее, иные в мир иной. Иные волны, другое время. Вышел в свет роман «Мастер и Маргарита». Я прочитал его и тут же перечитал еще раз.

Я опешил от этой бури неясных и ясных событий, кричащих о спасительности любви, о мнимой и о подлинной власти, о людях гордых и людях распятых, о силе и о страхе. И с этим человеком я говорил о дворниках и о погоде. Я вспомнил это далекое глухое чтение за стеной. И тот единственный раз, когда наряду с этими разговорами я спросил Булгакова о том, что он пишет. Единственный раз Пишу кое-что Сказал он, устремив взор с балкона к сарае Так, одно вещичку Булгаков умер 10 марта 1940 года А за неделю до смерти Его навестил генеральный секретарь Союза писателей СССР Александр Хадеев Позже он писал Елене Сергеевне что Михаил Афанасьевич поразил меня подлинной и умной человечностью.

И люди политики, и люди литературы знают, что путь его был искренен, органичен. Если в начале своего пути, а иногда и потом, он не все видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил. Нечего и говорить, что все связанное с памятью Михаила Афанасьевича и его творчеством мы сохраним, и, как это, к сожалению, иногда бывает, люди будут знать его все лучше и лучше по сравнению с тем временем, когда он жил.

А на похоронах о Булгакове речь держал все тот же Алексей Михайлович Хайко. Он говорил о Булгакове, как о Бахаре, пьесы «Дни Турбины». Потом из Союза писателей автобусы поехали в МХАТ, и вот там-то началось наступение в театр. Запрудив весь тротуар, выстроилась в полном составе трупа МХАТ. А потом поехали к Большому театру, похоронили Булгакова на Новодевичьем кладбище в том отделе, где хоронили в то время актеров художественного театра. Долгое время на его могиле не было никакого надгробия, пока Елена Сергеевна не увидела однажды в гранитной мастерской странную такую округлую глыбу темного, почти черного гранита.

Она спросила, что это такое, ей сказали, что это гоголевская голгофа. Она переспросила, что такое. Ей объяснили, что это тот самый камень, который на могилу Гоголя вез Аксаков из Блика на Балах, потому что она поразила Аксакова вот эта глыба сходством с евангельской голгофой. Этот камень лежал на могиле Гоголя многие годы, а потом, когда могилу переносили в другое место и поставили там красивый памятник, этот лыбак всплывал с него. Дело его с тех пор лежит в гранитном сарае. Елена Сергеевна, узнав эту историю, помня, как Булгаков любил Гоголя, тут же этот камень купила и положила на могилу мужа.

А через год после его смерти, весной 1941 года, в Ленинграде, пошла пьеса Булгакова «Дон Кихот». В 1943 году в Московском художественном театре была поставлена его другая пьеса «Последние дни о Пушкине». И во время войны оказалось, что это одна из лучших, одна из нужных пьес. В 1953 году вышел первый сборник пьес Булгакова, в котором было всего два произведения, пьеса о Пушкине и Дни Турбины. Потом во втором издании было два, две пьесы, в третьем издании уже три пьесы, четыре пьесы.

А опроза большая Булгакова вышла в 1962-м. Это была повесть о Мольере. Вышла она в серии «Жизнь замечательных людей», для которой и была заказана Булгакову когда-то Максимом Горьким. Книга спокойно лежала во всех магазинах, еще читатели не знали, с кем они имеют дело. Эта повесть скончается картиной скромных похорон Мольера, которого, правда, в последний путь провожало несколько известных писателей. Среди них были поэты Буалой и Шапель, баснописец Лафонтен и художник Пьер Миньяр. Все они несли факелы в руках, а за ними с троим шли комедианты, трупы, поле рояль.

Мольеру принесли на кладбище святого Жозефа и похоронили в том отделе, где хоронят самоубийц и непрещенных детей, ибо церковь запретила хоронить его в освященной земле. На его могилу жена положила каменную плиту и велела привезти на кладбище сто вязаных дров, чтобы бездомные могли согреваться. В первую суровую зиму на этой плите разожгли громадный костер, а джара плита треснула и развалилась. Время разметало ее на куски, и когда через 119 лет во время Великой Революции представители конвента явились, чтобы открыть тело Жана Батиста Мольера и перенести в мавзолей, никто уже с точностью место погребения Мольера указать не мог.

И хотя чьи-то останки и были вырыты, и заключены в мавзолее, никто не может утверждать с уверенностью, что это останки Мольера. По-видимому, почести воздали неизвестному человеку. И так мой герой ушел в парижскую землю и в ней сгинул, а затем с течением времени колдовским образом сгинули все до единой его рукописи и письма. Но даже лишенный и рукописи, и писем, он покинул однажды землю, в которой остались лежать самоубийцы и мертворожденные дети, и поместился над высохшей чашей фонтана.

Вот он, королевский комедиан с бронзовыми бантами на башмаках, и я, который никогда его не видел, шлю ему свой прощальный привет. Так кончалась повесть, которая вышла в 1962 году. турецкий, болгарский. И вышел он в полном тексте отдельным изданием в 74-м, и это издание повторено в 78-м, и все равно достать роман чрезвычайно трудно. И вот уже телевидение обращается к Булгакову, и в самом популярном театре, театре на Таганке идет мастер Маргарита. Так вернулся в наши дни Михаил Афанасьевич. На этом я кончаю вечер.